Хранитель света

— Хелло, Долли! — испуганно воскликнул кто-то.

Юрий погасил фонарь и тут же с силой ударил кулаком — вслепую, наугад, точно зная, что попадет куда надо.

И он попал. Кулак с хрустом врезался в чей-то подбородок — в темноте коротко вякнули, и что-то тяжелое, сшибая невидимую мебель, с грохотом обрушилось на пол. Темнота ответила матерной руганью, там глухо завозились, зашуршали, опять что-то уронили, а может быть, споткнувшись, упали сами, и кто-то, тяжело пыхтя и распространяя вокруг себя запахи пота, одеколона, табака и картофельных чипсов, тяжело налетел на Юрия, едва его не опрокинув. Юрий коротко ударил эту тушу локтем; туша была податливая, мягкая, но под толстым слоем жира обнаружилась очень недурная мускулатура, и вместо того, чтобы послушно улететь в непроглядный мрак, владелец этой туши вцепился в Юрия крепкими, как кузнечные клещи, руками.

— Вот он, сука, — прохрипел этот человек, — держу! Мочи его, урода!

Юрий врезал ему справа, стараясь попасть туда, откуда исходил этот хриплый голос. Он немного промахнулся и вместо рта угодил в ухо, но вцепившиеся в него руки разжались, и державший Юрия человек исчез во мраке. Там опять что-то опрокинулось и затрещало, явно ломаясь в щепки, упавший матерно зарычал; Юрий торопливо шагнул в сторону, натолкнулся плечом на стену и беззвучно скользнул по ней вправо, подальше он предательски серевшего прямоугольника открытой двери. Рядом послышался какой-то шум, что-то задело руку Юрия и с неприятным металлическим скрежетом чиркнуло по штукатурке. «Нож», — понял Юрий и наугад ударил кулаком в темноту. Кулак прошелся по чьей-то щеке, зацепив ухо, — так, во всяком случае, показалось Юрию. Этого хватило, чтобы отбросить противника в сторону. «Ой, е, — послышалось оттуда. — Хелло, Долли! Ну, сучара, молись!»

Юрий все время ждал выстрелов, но их почему-то не было: взломщики то ли не имели при себе оружия, то ли просто не хотели шуметь. Если верно было второе, то выстрел мог раздаться в любую секунду: как ни крути, а шум, пусть даже очень громкий, лучше сломанных ребер.

Собственно, и без стрельбы эти трое могли дать ему прикурить. Преимущество внезапности он уже потерял, а во всем остальном ночные гости превосходили его как минимум втрое. Их первый испуг уже прошел, да и толку от этого испуга было мало: из запертого, наглухо задраенного, как подводная лодка, дома существовал только один выход, и Юрий Филатов, как последний идиот, загораживал этот выход собой.

В темноте глухо возились, скреблись и пыхтели, явно подбираясь к нему со всех сторон. Юрий включил и сразу же выключил фонарь, ударив светом по глазам высокого, как баскетболист, молодого парня с фомкой в одной руке и опасно поблескивающим ножом в другой. Парень зажмурился, издав от неожиданности какой-то невнятный звук; Юрий вслепую врезал ему по сопатке и на этот раз попал; раздался характерный чмокающий звук, под кулаком что-то мокро хрустнуло — скорее всего нос, — парень взвыл и, судя по звуку, влепился спиной в стену, а потом съехал по ней на пол. Пока он падал, Юрий успел ударить ногой туда, где во время короткой вспышки света заметил стоящего в позе стартующего спринтера тучного смуглого здоровяка, еще не старого, но с седыми висками, в запачканной чем-то темным белой рубашке и сбившемся на сторону галстуке. «Где же третий? — пятясь к дверям, подумал Юрий. — Неужто в ауте?»

В это время его полоснули ножом по спине — тоже вслепую, наугад и потому не слишком глубоко, но спину обожгло ледяным холодом; потом стало горячо, и от лопатки вниз по ребрам потекло что-то мокрое и теплое. Юрий резко обернулся, чудом успев перехватить невидимую в темноте руку с занесенным для следующего удара ножом, и, ориентируясь по этой руке, коротко ударил кулаком туда, где должно было находиться солнечное сплетение. Раздался стон, на Юрия пахнуло пивным перегаром, глухо звякнул упавший на керамические плитки пола нож. «Шо ж ты робишь, москалюга?» — сдавленно проговорил взломщик, складываясь пополам. Юрий дал ему по шее, одновременно резко выставив колено, о которое тот со всего маху ахнулся мордой. Юрий оттолкнул его, и он послушно завалился; судя по всему, это был не третий, а уже четвертый — тот, что до сих пор стоял на стреме. Наверное, услышал шум и прибежал…

Тут на Юрия насели со всех сторон, все четверо. Они сопели, хрипели, сдавленно ругались; они были скользкими от собственной крови, потными, озлобленными и чертовски тяжелыми. К тому же это была братва, народ тертый и битый, и драться они умели, и теперь Юрия спасала только темнота, мешавшая им пустить в ход ножи и фомку, — впотьмах они запросто могли нашинковать друг друга и потому орудовали исключительно кулаками и ногами. Юрий тоже не стеснялся, бил в полную силу — руками, ногами, локтями и даже головой. Фонарь он давно потерял; в темноте звенело бьющееся стекло, падала мебель и, перекрывая весь этот беспорядочный шум, раздавался слегка невнятный из-за полученных увечий боевой клич: «Хелло, Долли!»

Через некоторое время стало ясно, что Юрий дерется в основном только с одним противником, остальные только мешали, создавая ненужную толчею. До сих пор этот противник почему-то себя не проявлял, и Юрий сообразил, что это и есть тот самый третий, которого он свалил в начале драки ударом в подбородок. Это делало противнику честь: после такого удара далеко не каждый сумел бы подняться на ноги, да еще и принять самое живое и непосредственное участие в боевых действиях. У парня была по-настоящему крепкая голова, и, как вскоре выяснилось, он неплохо знал бокс. Юрий ощутил это на собственной шкуре и, в свою очередь, дал противнику почувствовать, что тоже кое-что умеет. Он даже начал получать от драки что-то вроде удовольствия, но длилось это, увы, совсем недолго: кто-то, отлетев в очередной раз на пол, случайно наткнулся на оброненный Юрием фонарь и сделал так, что стало светло. Свет ударил Юрия по глазам, как железный лом; он невольно зажмурился, и тут на нем повисли с двух сторон, не давая шевельнуть руками, и противник, знавший бокс, мастерски ударил его в солнечное сплетение. Юрия согнуло пополам; качнувшись пару раз, он упал на одно колено.

«Чертова глупость, — подумал он. — И зачем я сюда полез? Ведь зарежут, как кабана, и даже фамилию не спросят…»

Его несколько раз ударили ногами; он пытался отбиваться, но это уже было не то, потому что драться по-настоящему, стоя на коленях, он не мог, а подняться на ноги никак не получалось — не давали ему подняться. Вдобавок кто-то из них — кажется, тот здоровяк с седыми висками, — отойдя в сторонку, занимался тем, что прицельно светил Юрию в глаза фонарем, ослепляя его и давая дружкам возможность видеть противника.

В конце концов его повалили и стали так ожесточенно пинать ногами, словно он вдруг превратился в футбольный мяч, а они — в игроков сборной, сражающейся за золотые медали в финале чемпионата мира. Потом это вдруг прекратилось, футболисты расступились, и Юрий, с трудом открыв заплывшие глаза, увидел здоровяка с седыми висками — встрепанного, с потной разбитой физиономией, с огромным фингалом под левым глазом, в разодранной, свалившейся с жирного плеча рубашке, но по-прежнему в галстуке, нелепо болтавшемся на блестящей от пота голой груди. Это было приятное, милое сердцу и радующее глаз зрелище, но тут здоровяк снова направил фонарь Юрию в лицо, и ему пришлось зажмуриться.

— Крепкий, собака, — с удивлением произнес здоровяк. — Гляди-ка, щурится! Значит, живой и даже в сознании. Интересно, каким ветром его сюда надуло? Ты кто, землячок?

Юрий разлепил губы и хрипло, с трудом выговорил:

— Кто, кто… Конь в пальто!

— Тю, дурной! — сказал плотный крепыш, который сначала стоял на стреме, а потом своим вмешательством решил исход драки. — Сначала драться лезет, потом грубит… А вот мы его сейчас ножиком. Хлопцы, кто-нибудь мой ножик бачив? Нема ножика, шо ты будешь робиць! Ничего, я его зараз руками задавлю…

— Отвали, — сказал тот, который знал бокс, и оттолкнул украинца широкой ладонью.

— Шо? — с оттенком презрения удивился тот. — Ты кто? Папа Римский? Или этот… Красный Крест?

— Глохни, Грицко, — вмешался здоровяк с седыми висками, утирая потное окровавленное лицо концом своего превратившегося в грязную тряпку галстука. — Глохни, я сказал! Паштет дело говорит. Мы зачем сюда приехали — разве этого мочить? Надо же узнать, куда наши птички улетели.

— А мне по барабану, — отступая на шаг, недовольно проворчал Грицко, — шо того фраера мочить, шо этого…

Боксер, которого здоровяк почему-то именовал Паштетом, с трудом опустился перед Юрием на корточки, свесив между колен большие ладони с разбитыми в кровь костяшками пальцев. Лицо у него было грубое, на подбородке виднелся солидный кровоподтек, и еще один, на глазах меняя цвет, наливался на правой скуле.

— Ну что, справились? — спросил Юрий, чтобы потянуть время.

Как ни странно, Паштет отлично понял, что он имел в виду, — видимо, почуял в Юрии достойного противника.

— Ты еще заплачь, — посоветовал он. — Можно подумать, это не ты на нас, а мы на тебя наехали. Ну так как, браток, базарить будем или тебя сразу замочить?

— Мочить — не геморрой лечить, — ответил Юрий. — Не о чем нам с тобой базарить. И не браток я тебе, понял? Я таких братков, как ты, знаешь, сколько закопал?

— А зачем? — неожиданно спросил Паштет.

— А затем, что не люблю, когда по живым людям, как по асфальту, ходят да еще и поплевывают: я король, а вы — грязь…

— А ты не грязь?

— Да уж как-нибудь не грязнее тебя.

Паштет потрогал подбородок и вздохнул.

— Это тебе только кажется, — сказал он. — Ты хоть знаешь, на кого работаешь? Ну давай, говори, куда твои хозяева свалили. Вернутся когда?

— А ты подожди, — посоветовал Юрий. — Авось чего-нибудь дождешься… Да ты уже дождался, — добавил он, услышав в отдалении заунывный вой полицейской сирены.

— Тикай, хлопцы! — пятясь к дверям, воскликнул впечатлительный Грицко.

— Хелло, Долли! — опять сказал парень с фигурой баскетболиста, беспокойно озираясь и вертя в руках тяжелую фомку, будто не зная, куда ее засунуть. — Все-таки какая-то падла проснулась и настучала.

— Здесь это без проблем, — подтвердил Юрий. — Раз — и ты за решеткой. Два — и ты на родине, а там тебя ждут не дождутся…

Паштет решительно встал.

— Валим, — сказал он. — Долли, прибери здесь. Только по-быстрому. Все, братва, валим, валим, валим!..

Он устремился к дверям, за ним потянулись остальные. Парень с баскетбольной фигурой, по кличке Долли, задержался.

— Ну что, мужик? — проворчал он. — Говоришь, много братков закопал? Теперь, выходит, твоя очередь. Давай без обид, о’кей? Ну, хелло, Долли!

Юрий успел подумать, что это, наверное, неплохо — умереть не от рака, туберкулеза или инфаркта, а вот так, в драке. Потом он вспомнил, что это не его мысль, она принадлежала покойному Адреналину, который обожал поговорить на эту тему, открывая вечер в своем подпольном клубе, и помер-таки в драке, и даже не в драке, а в настоящем бою с озверевшими от его выходок лохотронщиками. В это время Долли махнул фомкой, мир взорвался ослепительно-белой вспышкой, и стало темно.

* * *

Полковник легко, по-молодому спустился с высокого каменного крыльца к поджидавшему его такси, открыл дверцу, но сел не сразу, а сначала обернулся и отыскал взглядом высокое стрельчатое окно на третьем этаже, восьмое от угла. Маячившее за темным стеклом бледное лицо испуганно отшатнулось, занавеска качнулась и упала. Полковник сухо улыбнулся уголком рта, сел в такси, захлопнул дверцу, положил рядом с собой портфель и только после этого назвал шоферу адрес.

Шофер, небритый детина с засаленными черными волосами и предательски алевшим носом, одетый, несмотря на теплую погоду, в сильно поношенную коричневую кожанку, лихо газанул и с ходу вклинился в плотный поток автомобилей, катившийся мимо университетского городка.

— Навещали кого-то из родных? — спросил он, беззаботно поворачиваясь затылком к дороге и заинтересованно глядя на Полковника.

— Да, — сказал тот. — В некотором роде. Если вас не затруднит, я попросил бы вас следить за дорогой. Здесь довольно оживленное движение.

— Сорбонна! — подтвердил шофер с такой гордостью, словно это он лично построил один из старейших в Европе университетов. — Здесь всегда так. Кто-то приезжает по делам, кто-то навещает родных, а кто-то просто глазеет. Популярное место. Сюда любят приезжать туристы, всем хочется взглянуть на Сорбонну. Это, конечно, не Эйфелева башня и не Нотр Дам, но иностранцы буквально валом валят… Вы ведь тоже иностранец, не так ли? Вы отлично говорите по-французски, но Марселя Дюваля не проведешь! Марсель Дюваль — это я, месье, к вашим услугам.

— Очень приятно, — сказал Полковник, даже не подумав назвать собственное имя.

— Так кто же вы? — беспечно вертя баранку своего «Ситроена», продолжал болтливый таксист. — Нет, не говорите, позвольте мне самому угадать. Немец? Голландец? Даю голову на отсечение, что не итальянец. Может быть, англичанин? Они все такие, как вы… Сдержанные. Нет? Тогда, может быть, швед или финн? Нет, на скандинава вы тоже не очень похожи. Их всех будто вылепили из сырого теста, и вылепили довольно неумело… Погодите-ка! А вы, случайно, не поляк?

— Более или менее, — сдержанно сказал Полковник. — Следите, пожалуйста, за дорогой. Я очень спешу, и мне не хотелось бы задерживаться из-за аварии.

— Что ж, — философски заметил таксист, с видимой неохотой поворачиваясь лицом по ходу движения автомобиля, — мир мало-помалу приходит к общему знаменателю. Слава богу, коммунисты остались у власти только в Китае. Вот если бы еще удалось как-то вразумить мусульман!

— Сомневаюсь, что это когда-нибудь станет возможным, — сухо заметил Полковник.

— О да! Мусульмане — это такая проблема для Франции! И еще русские… Вообразите себе, некоторые из них даже учатся в Сорбонне!

— Любопытно, — сказал Полковник, вынул сигареты и закурил.

Таксист немедленно этим воспользовался и закурил тоже. Полковник заметил у него в руках сине-белую плоскую пачку «Голуа» и едва заметно поморщился: он не любил дешевые сорта табака.

— О да! — с воодушевлением поддержал его шофер, ожесточенно дымя сигаретой без фильтра, распространявшей по салону удушливый смрад. — Вы совершенно правы, месье! Любопытно, какому безмозглому кретину пришла в голову идея допустить русских в Сорбонну?

— Деньги стирают многие различия, — сообщил Полковник, опуская стекло слева от себя, чтобы глотнуть воздуха. — В том числе национальные и идеологические. А в России уже давно нет никакой идеологии.

— Зато есть бандиты! — горячо возразил шофер. — Я слышал, что в России невозможно нажить большие деньги честным путем.

— Как и везде, — дипломатично сказал Полковник.

Шофер молчал целых десять секунд. Полковник уже подумал, что тот обиделся и решил прекратить разговор, но таксист заговорил снова.

— Странно, — сказал он, — я никогда об этом не задумывался. Пожалуй, вы правы, месье. Надо будет рассказать об этом ребятам в бистро. Знаете, по вечерам мы собираемся в одном уютном бистро на углу — вообразите себе, тесная компания завсегдатаев, где все друг друга знают…

— Простите, — перебил его Полковник, углядевший справа вывеску агентства по прокату автомобилей, — я передумал. Я выйду здесь. Остановите машину.

Таксист, нарушая все мыслимые правила, вильнул к тротуару из крайнего левого ряда и лихо тормознул, вплотную притерев машину к высокому бордюру.

Полковник через его плечо взглянул на счетчик, сунул водителю цветастую бумажку с радужной голографической полоской, отказался от сдачи, распахнул дверцу и шагнул на тротуар, на ходу поправляя галстук.

Через четверть часа он выехал из гаража на прокатной машине, а еще через двадцать минут остановил ее напротив старого многоквартирного дома на бывшей окраине Парижа. Он запер машину, вошел в провонявший кошками подъезд, где не было консьержа, поднялся в лифте на пятый этаж и позвонил в обшарпанную дверь в конце длинного, плохо освещенного коридора.

Некоторое время за дверью было тихо, потом оттуда донеслись шаркающие шаги и тяжелый кашель заядлого курильщика со стажем, почти равным продолжительности его жизни. «Кто там?» — спросили из-за двери. Глазка в двери не было.

— Александр Сергеевич Пушкин, — по-русски сказал Полковник и зачем-то переложил портфель из правой руки в левую.

За дверью воцарилось удивленное молчание, потом там загремела цепочка, защелкали многочисленные, врезанные в хлипкую филенку замки, и дверь слегка приоткрылась. В щели показался круглый мутноватый глаз в обрамлении морщинистой кожи и редких, совершенно седых волос. Глаз несколько раз удивленно моргнул на Полковника и исчез. Дверь так и осталась приоткрытой на длину цепочки; за ней было темно, из щели густо тянуло застоявшимся табачным дымом, и не было слышно ни звука, даже кашель стих.

— Ну, не валяйте дурака, Берсеньев, — спокойно сказал Полковник. — Что за страусиные фокусы? Выньте голову из-под линолеума и дайте мне войти, я не намерен торчать здесь! В конце концов, меня могут увидеть. Вы ведь не хотите этого, правда?

Последний аргумент возымел действие. Дверь закрылась, внутри опять загремела цепочка, и Полковника наконец впустили в тесную прокуренную прихожую. Хозяин щелкнул выключателем, и под потолком вспыхнула тусклая пыльная лампочка без абажура.

Он очень сильно изменился за эти годы — так сильно, что даже Полковник с его феноменальной памятью на лица вряд ли узнал бы старого знакомого, столкнувшись с ним на улице. Опустившийся старик в вязаной бабьей кофте, растянутых спортивных шароварах и отороченных облезлым мехом ковровых шлепанцах нисколько не походил на того лихого прожигателя жизни, которого помнил Полковник. Еще меньше он был похож на последнего отпрыска старинной дворянской фамилии, прославившей себя в многочисленных сражениях во славу царя и Отечества. На кого он был похож, так это на клошара, живущего в коробке из-под холодильника на набережной Сены, под мостом.

— Как?! — мелодраматическим шепотом вскричал старик, подслеповато вглядываясь в лицо Полковника. — Неужели это вы? Вы?! И через столько лет… Но вы же, наверное, знаете, что я давно отошел от дел… Я рад, конечно, но… но… Но я не вижу, чем могу быть вам полезен. И потом, что возьмешь с больного старика?

Он говорил по-русски чисто, но с заметным трудом — видимо, совсем отвык, — и от него невыносимо разило дешевым вином и еще чем-то кислым, душным — высохшей, застарелой мочой, кажется. А может, и не мочой, а блевотиной или просто давно не мытым стариковским телом.

— Бросьте, Берсеньев, какой вы к дьяволу старик! Ведь вам еще и шестидесяти нет, вы всего на пять лет старше меня. Стыдно, Берсеньев, совсем опустились. Срам! Вы что же, в таком виде являетесь в Дворянское Собрание?

Берсеньев вяло махнул рукой, на которой сквозь истончившуюся, покрытую старческими веснушками кожу проступали синие вздувшиеся вены. Ногти на этой руке были даже не желтые, а густо-коричневые от никотина.

— Какое Дворянское Собрание! — с горечью воскликнул он и закашлялся. — Оперетка! — просипел он, мучительно перхая и стуча себя кулаком по впалой груди.

Полковник на всякий случай прикрыл ноздри и губы носовым платком. Платок пах дорогим одеколоном, и Полковнику стало немного легче дышать.

— Это вы похожи на героя дешевой оперетки, — сказал он, брезгливо отстраняясь от кашляющего старика. — Этакий, знаете ли, Киса Воробьянинов в изгнании… Ах да, вы же не читали, «Двенадцать стульев»! Вы вообще ничего никогда не читали, кроме платежных ведомостей, которые я вам привозил.

Берсеньев сразу перестал кашлять и испуганно замахал на него дрожащими старческими лапками.

— Тише, тише! Что вы!..

— Успокойтесь, вздорный вы человек, — сказал Полковник. — Может быть, вы все-таки пригласите меня в комнаты?

— У меня там не прибрано, — быстро сказал Берсеньев. — И вообще… Простите, так я не понял: у вас ко мне какое-то дело?

— Успокойтесь, — повторил Полковник. — Чтоб вы знали, я тоже давно не работаю по своей основной специальности, так что расслабьтесь и перестаньте метать икру, Родине от вас больше ничего не надо.

— Что вы говорите?! — ахнул Берсеньев, и в его мутных глазках промелькнуло облегчение. — Как же так?

— Это несущественно, — отмахнулся Полковник. «Так тебе все и расскажи», — подумал он с крайне неприятным чувством.

Берсеньев засуетился.

— В таком случае прошу, — заискивающим тоном проговорил он. — Прошу, прошу, будьте моим гостем… Дорогим гостем! Посидим, попьем чайку, вспомним славные денечки… Как мы с вами, а?!

— Ну, я бы все-таки не рискнул вспоминать наши с вами дела вслух, — сказал Полковник, не давая старику отобрать у себя портфель. — Даже теперь, через столько лет… И потом, знаю я ваш чаек, у вас на физиономии написано, какой именно сорт чая вы предпочитаете, и пахнет от вас им же. Вы бы помылись, что ли! И потом, я за рулем и очень тороплюсь. У меня буквально несколько минут.

— Что ж, неволить не стану, — переставая суетиться, сказал Берсеньев. — Да и чаек, — тут он гнусно ухмыльнулся и подмигнул, давая понять, что догадка Полковника насчет его любимого сорта чая была верна, — чаек у меня, как на грех, еще вчера весь вышел, с утра головой маюсь. И денег — ну ни сантима. То есть я хотел сказать, ни цента. Не поспособствуете? По старой дружбе, а?

— Поспособствую, — пообещал Полковник, по-прежнему держа платок у лица, будто собирался чихнуть. — Заимообразно.

— То есть как это? — насторожился Берсеньев.

— Элементарно. Вы мне дадите пистолет, а я вам… ну, скажем, сто евро.

— Пис… Но позвольте, где же я его достану?!

— Подумайте. Ведь это вы коренной парижанин, а не я. Если у вас дома нет пистолета, посоветуйте, куда можно обратиться. Я отвезу вас туда на машине, и вы все устроите.

— Нет, это исключено! — снова переходя на свистящий шепот провинциального трагика, воскликнул Берсеньев. — Исключено! Даже и не уговаривайте. Я

сто лет не имею дел с… с теми, кто вам нужен. И потом, сто евро — это смешно, — закончил он деловитым тоном.

— А прочесть в утренних газетах некоторые подробности собственной биографии вам тоже будет смешно? — сузив глаза, спросил Полковник и значительно похлопал свободной рукой по портфелю, в котором у него лежала смена белья, две чистые рубашки, запасной галстук, туалетные принадлежности и сборник английской поэзии. — Подумайте, Берсеньев! Я знаю, вы отвыкли от этого занятия, но напрягитесь, черт бы вас побрал! Мне действительно некогда вас уговаривать, поэтому решайте быстро, что вам смешнее — получить сто евро или закончить свое жалкое существование в местной тюрьме.

— Да что же это за напасть такая! — плачущим голосом проговорил Берсеньев. — Когда же меня оставят, наконец, в покое? Откуда вы свалились на мою голову, чудовище?!

— Прямо из Сорбонны, — честно ответил Полковник. — А в покое вас оставят непременно. Вот прямо сейчас и оставят. Про вас давно все забыли, мне просто не к кому обратиться. Ну, перестаньте кривляться, как гимназистка! Глядите-ка!..