Хранитель света

— И хоть бы одна сука фарами моргнула! — возмущался он, снова разгоняя машину до прежних ста восьмидесяти километров в час.

— Много хочешь, хлопец, — сказал ему Хохол. — Ты не дома. Тут, если, к примеру, костерок на обочине разведешь, первый же, кто мимо проедет, на тебя настучит.

— В натуре, что ли? — изумился Долли. — Что за народ! И как они здесь живут?

— И не говори, — поддакнул земляк Хохла, истязая радиоприемник в тщетных попытках отыскать в эфире что-нибудь знакомое. Радиоприемник хрипел, фыркал и улюлюкал, временами принимаясь петь и бойко разговаривать на многочисленных языках объединенной Европы, которых никто из присутствующих не понимал.

— Глуши эту шарманку, Грицко, — сказал своему земляку Хохол. — Уши вянут!

Грицко послушно выключил приемник, пошарил в пустом бардачке, разочарованно вздохнул и закурил, пуская дым в открытое окно. Тугой ветер, врываясь в оконный проем, трепал короткие рукава его футболки и рвал бы, наверное, волосы на голове, если бы эти волосы там были.

— Кондиционера, что ли, нет? — проворчал Хохол, смахивая с физиономии неожиданно вставший дыбом и прилипший к ней галстук.

— Тю, — сказал Грицко, — а я и забыл. Не привык я к этим европейским заморочкам. У нас на Украйне, если и есть в машине всякая электронная требуха, так она все равно не работает.

— Не бреши, — сказал ему Хохол. — А мой «Хаммер»?

— А часто я на твоем «Хаммере» езжу? — резонно возразил Грицко, поднимая стекло. В машине сразу стало тише. — Раз в год, да и то на стрелку…

— Привыкай, — сказал ему Хохол. — Лет через двадцать, когда «Хаммер» посыплется, я его тебе подарю.

— Ты? — не поверил Грицко. — Подаришь? Тю!

Долли врубил кондиционер, и сигаретный дым потянуло в вентиляционные решетки.

— Видал? — сказал Хохол Паштету, кивая на бритый затылок земляка. — Я его в люди вывел, а что взамен? Никакого уважения!

— А шо такое? — в хорошо знакомой Паштету, не чисто украинской, но днепропетровской манере спросил Грицко, всем корпусом разворачиваясь на сиденье и просовывая назад круглую ряшку с невинно вытаращенными голубыми глазами. — А шо я такое сказал? Ну, извини, командир. Верю, подаришь. Через двадцать лет, когда от него один ржавый череп останется, точно подаришь.

— А ты хотел завтра? — с усмешкой спросил Хохол.

— Да хорошо бы, — заявил Грицко и в ответ получил большую, поросшую жестким черным волосом и унизанную золотыми «гайками» дулю, которую Хохол мастерски сложил и сунул прямо ему под нос.

— А кажи мне, хлопче, чем таким оно пахнет? — спросил Хохол, так и этак поворачивая дулю перед физиономией земляка.

— Ключами от «Хаммера» точно не пахнет, — проворчал Грицко и сел ровно, повернувшись к заднему сиденью затылком.

— Вот народ, — обращаясь к Паштету, посетовал Хохол. — Правильно говорят: когда хохол родился, жид повесился.

Паштет промолчал, зато Грицко на переднем сиденье не упустил случая поквитаться с земляком.

— Точно, — сказал он. — Только, когда ты родился, в Днепропетровске жиды целыми семьями вешались. Мне батько рассказывал, он сам видал.

— Хелло, Долли! — не отрывая взгляда от дороги, своей «фирменной» фразой отреагировал Долли. Этим возгласом он обычно приветствовал все на свете: знакомых, девиц на панели, непредвиденные ситуации — как приятные, так и не очень — или, как в данном случае, удачно сказанное словцо.

Хохол в ответ только фыркнул. Собственно, Хохлом его называли исключительно в Москве, и он на это прозвище ни капельки не обижался, потому что на самом деле был никаким не хохлом, а вообще неизвестно кем. Его кровь представляла собой гремучую смесь греческой, сербской, еврейской (от одесских евреев, до которых во все времена было далеко любому украинцу) и даже цыганской кровей с небольшой примесью генов немецких колонистов из Екатеринославской губернии.

Именно этот взрывоопасный коктейль, в котором смешались горячий южный темперамент и холодная немецкая расчетливость, сделал Хохла тем, кем он был теперь, и Паштету оставалось только гадать, что заставило его пойти на хлопоты и немалые материальные затраты, связанные с этой их поездкой. Неужели одно только желание размазать по стенке этого придурка Юрченко? Ох, вряд ли! Если бы не жена и все, что связывало ее с Юрченко, сам Паштет и пальцем не пошевелил бы, чтобы найти и наказать этого урода. С ним ведь все было ясно с самого начала, и гоняться за ним означало впустую тратить время и деньги. В конце концов, бог — не фраер и рано или поздно сам его, убогого, накажет. Может быть, жена, отставная королева, именно это и имела в виду, когда просила Паштета не мараться об Юрченко? А с другой стороны, божья кара — дело тонкое. Господу сверху виднее, кого сделать орудием своего возмездия — какого-нибудь чумазого чертенка из преисподней или, к примеру, Паштета. Если начать об этом думать, тут и до психушки недалеко. Да и надо ли это — думать? Живи, как получается, и весь разговор!

Все это было правильно и даже расчудесно, но вот Хохол!.. Зачем все-таки он сюда приехал?

Паштет решил об этом не думать. Думай не думай, а сделанного не вернешь. Он сам позвал Хохла, чтобы его руками убрать Юрченко. Хохол согласился; так чего ж ему, Паштету, еще надо?! Все шло расчудесно, все складывалось как надо, а он, рассевшись на кожаном сиденье чужого джипа, ковырялся палочкой в собственном дерьме, как какой-нибудь очкастый профессор филологии…

Огни Льежа показались на горизонте, когда уже стемнело. Грицко на переднем сиденье с громким шорохом развернул на коленях купленную в аэропорту подробную карту Бельгии, включил над собой потолочный плафончик и принялся руководить Долли, указывая, какого направления придерживаться и на какую трассу свернуть. Обогнув город по автобану, они свернули на узкое двухполосное шоссе, гладкое, как масло, и сплошь застроенное коттеджами. Таблички с названиями населенных пунктов мелькали справа одна за другой, и Грицко едва успевал их читать, безбожно перевирая французские слова в соответствии с собственными представлениями о местном диалекте. Хохол, который на протяжении последних ста с небольшим километров непрерывно жрал картофельные чипсы, запивая их апельсиновым соком из картонного пакета, перестал наконец хрустеть, вытер носовым платком сначала губы, потом испачканные картофельными крошками и подсолнечным маслом пальцы и, повернувшись к Паштету, деловито произнес:

— Мы еще не решили, как будем действовать. Сразу замочим или сперва базар перетрем?

Изнывающий от какого-то болезненного нетерпения Паштет нервно пожал плечами.

— А хрен его знает, браток. Расклад тебе известен: я не при делах. Типа наблюдатель от ООН… Поэтому решать тебе. Но просто грохнуть — по-моему, для такого пса мало.

— Наблюдатель… — недовольно проворчал Хохол и зачем-то заглянул в пакет из-под чипсов. Пакет был здоровенный, и Хохол умял его целиком, так что теперь внутри не осталось даже крошек. Убедившись в этом, Хохол разочарованно скомкал пакет и бросил его через плечо за спинку сиденья, в багажный отсек. Стало слышно, как пакет похрустывает там, медленно распрямляясь. — Наблюдатель… А я типа исполнитель?

— Извини, — сдержанно сказал Паштет.

— Да нет, — Хохол махнул рукой и полез в нагрудный карман рубашки за сигаретами, — я не о том. Неужто вот так будешь стоять и смотреть? Неужто самому неохота поучаствовать?

— Я слово дал.

— Бабе, — уточнил Хохол.

— Жене, — резко поправил Паштет.

— Ну да, конечно.

Паштет повернул голову и в неверном свете тусклого потолочного плафона попытался разглядеть выражение глаз собеседника. Тон, которым Хохол произнес последнюю фразу, был вполне нормальным — в меру почтительный тон серьезного, делового человека, с уважением относящегося к мнению собеседника. Если бы так сказал кто-то другой, Паштета бы это удовлетворило. Но это был Хохол, в уважительное отношение которого к чему бы то ни было Паштет не верил.

Хохол поймал его взгляд и покачал головой.

— Не смотри, не смотри, — сказал он. — Твои дела — это твои дела, и мне в них соваться не резон. Ты — человек авторитетный, не мне тебя учить. Все знают, что твое слово — кремень. Так, значит, ты отдаешь мне этого фраера?

В этом вопросе Паштету почудился какой-то подтекст, и он попытался сообразить, что имеет в виду Хохол. Ничего умного он так и не придумал и потому сказал первое, что пришло в голову.

— Само собой. Но это в том случае, если ты не собираешься снова взять его к себе водителем.

— Слово — кремень, — напомнил Хохол. — А насчет его не волнуйся, жить он все равно не будет. Водитель он в натуре классный, но это ж не человек, а змея! Гадюка подколодная, слизняк…

— Тогда к чему весь этот базар? К чему ты клонишь?

Хохол крякнул и сильно потер ладонями толстые щеки, пребывая в явном затруднении.

— Да как тебе сказать… Даже говорить неловко… Ерунда, в общем-то, но ведь ни одна блоха не плоха… Короче, если он мой, то и его долги натурально мне отходят. Все, до последнего цента.

— Опа, — сказал Паштет. Хохол умел-таки удивить. — Ну, ты даешь, брателло! Долги! Да ты чего, в натуре? Да забирай ты его со всеми потрохами! А я-то думаю, чего он мнется? Нет, в натуре, насмешил! Интересно, что ты из этого козла выдоить собираешься?

Хохол, который все это время вертел в руках пачку сигарет, закурил наконец, звонко щелкнул крышкой зажигалки и с чрезвычайно довольным видом откинулся на спинку кожаного сиденья.

— Что-нибудь да выдою, — сказал он. — Ты ж смотрел кассету! Смотрел, да ни хрена не увидел. Тачку видел? А дом? И что, по-твоему, после этого у него бабок нет?

— Сомневаюсь, — осторожно сказал Паштет.

— А ты не сомневайся. Не у него, так у его бабы. Мне-то какая разница? Мне, браток, это по барабану.

— А, — сказал Паштет, — ну, тогда тебе и карты в руки. Забирай его со всеми долгами. Потом, как управишься, пузырек выкатишь, и будем в расчете.

— За пузырьком дело не станет, — пообещал Хохол. — Э, брат, да я тебе такую поляну накрою! Эту гниду к ногтю взять — праздник! За такое дело нам с тобой много грехов отпустится.

— Факт, — согласился Паштет, но согласился механически, просто для того, чтобы закончить этот разговор, который вдруг сделался ему неприятен.

«Жаль девушку», — вспомнил он слова жены, и ему стало не по себе, потому что девушку, ту, которая целовалась с Юрченко в черном спортивном «БМВ», действительно было жаль. Потом Паштет подумал, что в последнее время стал часто жалеть девушек и вообще всех подряд, и решил, что с этим пора завязывать. Одного человека, свою нынешнюю жену, он пожалел и, можно сказать, спас, а до остальных ему дела нет. Всем-то ведь не поможешь!

В этом рассуждении имелся какой-то незаметный на первый взгляд, но существенный изъян, который беспокоил Паштета, как камешек в ботинке. Но он намеренно закрыл на этот изъян глаза: при его профессии вдаваться в подобные тонкости было смерти подобно.

— Да не гони ты так, браток, — сказал впереди Грицко, обращаясь к Долли. — Я ж указатели читать не успеваю! Тише, тише езжай! Видишь, впереди маячит… Ме… Мелен!

— Тормози, Долли, — сказал Паштет и сел прямо, не касаясь спинки сиденья, и Долли послушно затормозил. — Давай потихонечку…

Чуть слышно клокоча мощным движком, джип покатился по сонной улице предместья, название которого Паштет видел на пленке, привезенной его женой из-за границы. Улица была залита ярким светом ртутных фонарей, в котором, как уже давно заметил Паштет, любое место выглядело не настоящим и напоминало тщательно изготовленную декорацию. Розоватое сияние ламп повышенной интенсивности полностью забивало мерцание звезд; неба над городом как будто не было; казалось, там, за размытой гранью этого желто-розового свечения, где-то очень высоко, находится твердый, обтянутый черной тканью потолок, словно крышка огромной коробки, в которую кто-то целиком упаковал этот вылизанный городок. В домах светились редкие окна; кое-где за шторами и опущенными жалюзи угадывалось мерцание телевизионных экранов, но гораздо большее количество окон были черны, а то и вовсе наглухо закрыты опущенными стальными роллетами, как будто обитатели здешних мест ждали вступления в город неприятеля.

— Сюда, — сказал Паштет, и Долли мастерски загнал джип на дорожку, затормозив перед самыми воротами гаража.

Они вышли, и Паштет огляделся по сторонам. В окне второго этажа соседнего дома вспыхивали и гасли голубоватые отсветы экрана — кто-то смотрел черно-белое кино.

— Кажется, здесь, — негромко сказал он. — Да, точно здесь. И номер дома тот же…

— Роллеты опущены, — произнес Грицко. — Нет никого, что ли?

— Да они кругом опущены, — откликнулся Долли. — Везде, что ли, никого нет?

— Кончай базар, орлы, — сказал Паштет. — Всю улицу на ноги поднимете.

Хохол легко взбежал по крутым ступенькам облицованного серым гранитом крыльца и вдавил кнопку звонка. Потом он обернулся и отрицательно покачал головой: в доме либо действительно никого не было, либо хозяева никого не хотели видеть. «Заперлись, машину в гараж загнали и трахаются, как кролики», — подумал Паштет, но уверенности в том, что это именно так, у него не было.

Долли открыл дверь багажного отсека, нашел фомку и двинулся к дому, на ходу прикидывая, откуда начать. Роллеты выглядели совершенно неприступными; тут, пожалуй, нужен динамит, а не какая-то там фомка. Грицко привычно, явно не в первый раз, утвердился на дорожке лицом к улице и начал медленно вертеть головой из стороны в сторону, сделавшись до смешного похожим на аэродромный локатор. Руку он держал под полой куртки, как будто там у него лежал ствол, но Паштет знал, что никакого ствола там нет, а есть всего-навсего дрянной китайский ножик.

— Сюда, — внезапно высовываясь из-за угла дома, позвал Долли. — Задняя дверь свободна, замок — дерьмо… Европа! — добавил он пренебрежительно, когда Паштет и Хохол, оставив Грицко на стреме, присоединились к нему. — По всему фасаду роллеты, а сзади — хоть на машине заезжай.

Они обогнули дом и остановились перед задней дверью, на мощеной дорожке, по обе стороны которой во мраке смутно виднелись заросшие сорняками клумбы. Здесь было темнее, но Паштет все равно увидел, что Долли прав: на выходивших сюда двух окнах первого этажа вместо роллет стояли хлипкие узорчатые решетки, а покрытая облупившейся масляной краской дверь и вовсе не была защищена.

Долли с ухваткой бывалого взломщика вогнал конец фомки в зазор между дверью и косяком, поднажал, а потом резко толкнул фомку вперед, навалившись на нее всем телом. Раздался противный скрежет, что-то щелкнуло, хрустнуло, дверь распахнулась, и по плитам дорожки со звоном запрыгал сломанный язычок замка.

— Хелло, Долли! — осклабился Долли, носком ботинка распахивая дверь пошире. — Я же говорю, замок — говно.

— Тише ты, — прошипел Паштет. — Чего орешь? Не у себя в сортире. Услышат — поднимут шум, даже свалить не успеем.

— Да нет здесь никого, — возразил Долли.

Хохол уже был внутри. Он пощелкал выключателем, обо что-то споткнулся в темноте и тихо выматерился.

— Света нет, — сказал он. — Черт, где у них тут распределительный щиток?

— А хрен его знает, — сказал Паштет, вместе с Долли на ощупь входя в кромешную, пахнущую пылью и старым табачным дымом темноту. — Вот блин, неужели они действительно свалили?

— Ничего, — сказал из темноты Хохол. — В крайнем случае отгоним машину и подождем их здесь. Что ты хочешь, гуляет молодежь… Вернутся, никуда не денутся.

— Да вряд ли.

Эти слова были произнесены негромко, но вполне отчетливо. Паштет решил, что это Долли опять демонстрирует свой природный скептицизм, но голос раздался у него за спиной, со стороны двери, а Долли шуршал ладонями по обоям впереди — нащупывал дорогу в кромешной темноте. Там, позади, у двери, некому было стоять, кроме зачем-то покинувшего свой пост Грицко, однако фраза прозвучала чисто, без украинского акцента. Это мог быть Юрченко, вовремя заприметивший гостей и обошедший их с тыла, но такое предположение Паштет сразу отмел: увидев их с Хохлом, Юрченко сразу же рванул бы на все четыре стороны, даже если бы в руках у него был скорострельный пулемет.

Все эти мысли пронеслись у него в голове за какую-то долю секунды, пока он оборачивался. Ему показалось, что этот процесс занял чертовски много времени, на самом же деле это было не так: Паштет пребывал в отличной форме и всегда славился быстрой реакцией, так что повернулся он едва ли не раньше, чем отголосок только что произнесенной фразы окончательно заглох в пыльной темноте.

Он увидел заслонившую серый прямоугольник дверей черную фигуру, гораздо более высокую и громоздкую, чем фигура Дениса Юрченко. В следующее мгновение со стороны двери прямо в глаза Паштету ударил сноп яркого электрического света, совершенно его ослепивший.

— Хелло, Долли! — испуганно воскликнул Долли где-то позади.

Фонарь погас. Ничего не видя перед собой из-за плававших перед глазами зеленоватых кругов, Паштет рванулся вперед и со всего маху налетел подбородком на выскочивший из тьмы тяжелый кулак.

Глава 6

На лестничной площадке Юрий остановился. Его как-то вдруг осенило, что, просто выкатившись на улицу через парадную дверь, он рискует схлопотать пулю от бандита, оставшегося на стреме. Для того он, бандит, там и стоял, чтобы его приятелям никто не мешал.

«Стоп, — сказал себе Филатов. — Давай-ка не пороть горячку. Надо подумать. Почему, собственно, я решил, что это именно бандиты? С чего это вдруг — на стреме, бандиты? Может, это просто гости приехали, а то и вовсе родимая ФСБ…»

Но это была, конечно, полная чушь. Все вышеперечисленные категории граждан были Юрию хорошо знакомы, и он буквально кожей ощущал, что там, на улице, бандиты, знакомые российские отморозки, а не разгневанный рогоносец с друзьями и не налоговые инспекторы. То, как уверенно и беззастенчиво они орудовали, и в особенности то, как говорили — тон, построение фраз, даже тембр голосов, — не оставляло места для сомнений: в тихий и законопослушный пригород Льежа пожаловала русская братва.

Тут ему некстати пришло в голову, что полицию, которую не захотел вызывать он, запросто может вызвать кто-то из соседей — собиратель сучков из коттеджа слева или лихая бабуся с мопедом из дома напротив. Братва устроит пальбу и либо уйдет, либо окажется в здешнем участке, а его, Юрия, непременно припутают к этому делу в качестве сообщника по той простой причине, что он тоже русский. Потом это недоразумение, конечно, разъяснится, но вместе с недоразумением разъяснится и многое другое — в частности, некоторые детали, в которые Юрию не хотелось посвящать бельгийские власти…

В общем, братву надо тихо нейтрализовать, пока эти быки не наделали шуму. Это означало, что надо торопиться, но не пороть горячку, а сначала думать, а потом начинать бить морды.

«Вот спрашивается, — думал Юрий, возвращаясь обратно в квартиру и отыскивая в кладовке мощный фонарь на шести цилиндрических батарейках, — кому я все время мешаю? Сижу тихо, никого не трогаю… починяю примус, как булгаковский Бегемот. И вдруг приезжают какие-то, и надо идти и бить им морды, потому что договориться с ними по-хорошему, конечно же, не получится. Надо… Кому надо? Мне, что ли? Дудки, мне такого счастья даром не надо…»

Он немного лукавил перед самим собой, выдавая желаемое за действительное, и все его соображения по поводу необходимости вмешательства в происходящие события даже ему самому казались спорными. Наверное, он мог бы отсидеться за шторами, а в случае чего просто уехать, тем более что уехать отсюда ему давно хотелось. Но его натура бурно восставала против такого образа действий. На самом деле все было просто: ребята из соседнего коттеджа показались ему симпатичными, а родная российская братва во все времена вызывала у него острое желание разбить кому-нибудь морду. Братва имела к молодой паре из соседнего дома какие-то претензии, а Юрий Филатов был не прочь эти претензии удовлетворить — по-своему, конечно. И даже еще проще: он здорово засиделся в своем добровольном изгнании, и ему хотелось подраться, почесать кулаки, да не просто так, об кого попало, а со смыслом — за справедливость, значит…

Окно гостиной выходило в тихий внутренний дворик, отделенный от соседнего невысокой каменной оградой. Стена дома здесь, как и в соседнем коттедже, была густо увита плетями дикого винограда. Юрий очень сомневался, что эти плети способны выдержать его немалый вес, но иного выхода не было. Он свесил ноги наружу, лег животом на подоконник, нащупал носками кирпичный выступ под окном и утвердился на нем, держа в зубах фонарь. С некоторой опаской ухватившись за виноградные плети, он сильно потянул их на себя, проверяя на прочность. Виноград зашуршал, но выдержал. Тогда Юрий вознес к небесам коротенькую безмолвную молитву, присел бочком на узком кирпичном карнизе и по одной спустил ноги вниз. На какой-то страшный миг он всем своим весом повис на лозе, как диковинная переспелая виноградина, готовая вот-вот сорваться и со страшным шумом обрушиться на каменные плиты двора, но в следующее мгновение его ноги нащупали под собой опору, и он твердо стал на наличник нижнего окна.

Наличник сухо затрещал, норовя отвалиться. Юрий поспешно соскользнул по лозе, разжал пальцы и оттолкнулся от стены. Прыгал он спиной вперед, из очень неудобного положения, и, приземлившись, не сумел устоять на ногах, но высота, слава богу, была уже невелика, и он отделался легким ушибом пятой точки. Шума тоже почти не было. Юрий быстро встал, легко перебежал двор и одним махом взлетел на гребень ограды.

Здесь он ненадолго задержался и с интересом понаблюдал за тем, как ночные гости входили в пустой дом. Их было трое; четвертый, надо полагать, так и остался торчать на улице, охраняя покой спящего предместья. Юрий сполз со стены и наконец-то вынул из зубов осточертевший фонарь, из-за которого у него уже начало сводить челюсти.

Высоко, как журавль, поднимая ноги, чтобы не шуршать заполонившей клумбы лебедой, Юрий пересек дворик и подошел к заднему крыльцу. Из открытой двери доносилось какое-то бряканье, шорохи и недовольное бормотание вполголоса: гости на ощупь шарили в потемках, пытаясь отыскать электрический щиток. Если бы они спросили Юрия, он бы подсказал, что щиток, скорее всего, находится в подвале, но они ни о чем не спрашивали — решили, как видно, и дальше продвигаться в полной темноте, опасаясь разбудить хозяев, которых не было дома.

— …Вернутся, никуда не денутся, — услышал он обрывок произнесенной кем-то фразы и остановился на пороге.

— Да вряд ли, — сказал он, заранее щурясь, чтобы не ослепнуть заодно с ночными гостями.

Кто-то резко, с шумом обернулся на его голос. Этот кто-то был совсем рядом, невидимый в темноте, и, чтобы лишить его этого преимущества, Юрий включил фонарь.

Широкий конус яркого света, показавшийся ослепительным даже Юрию, беззвучно ударил в темноту, вырвав из нее угол прихожей и всех троих взломщиков. Ближайший из них, крупный мужчина примерно одного возраста с Юрием, отшатнулся и зажмурился, прикрывая глаза рукой, но тут же напрягся и подался вперед. Юрию было знакомо это движение, он видел его тысячу раз и знал, что будет дальше.