Хранитель света

Поэтому, как только со стороны ванной послышался щелчок задвижки, Паштет толкнул кассету в приемную щель видеомагнитофона и повалился в глубокое кресло. Смотреть, наверное, следовало внимательно, и он смотрел во все глаза, но не видел ничего заслуживающего внимания. На экране было то, что и должно было там быть: гранитные мостовые, оштукатуренные стены, черепичные крыши, какие-то статуи, фонтаны, совершенно посторонние рожи — множество рож и ни одной знакомой… Паштет узнал Триумфальную арку — точь-в-точь как в Москве, на Кутузовском, узнал Эйфелеву башню; ну и что с того? Это ж надо быть последним отморозком, чтобы их не узнать…

Дальше пошла и вовсе какая-то чепуха — интимная жизнь горожан. Какая-то парочка, забыв про стыд, целовалась взасос при всем честном народе, сидя в черном спортивном «БМВ» с откинутым верхом на фоне все той же Эйфелевой башни. Целовались они чертовски долго, минуты три, наверное, и, пока продолжалась эта сценка, Паштет слазил в бар, налил себе вискаря, закурил и вернулся в кресло.

Картинка на экране, слава богу, сменилась, но то, что Паштет видел теперь, было немногим лучше. В кадре опять был черный спортивный «БМВ», на сей раз с поднятым верхом, пустой, припаркованный на подъездной дорожке какого-то обвитого диким виноградом коттеджа. Камера дала наезд, старательно зафиксировав сначала номер машины, а потом зачем-то еще и номер дома. Потом кадр опять сменился, и Паштет увидел дорожный знак — белый прямоугольник с названием населенного пункта, написанным латинскими буквами. «Мелен», — прочел Паштет; это название ему ничего не говорило. Он приготовился смотреть дальше, но на этом запись кончилась.

Все это, несомненно, должно было что-то означать, но вот что именно? Не зря же она, наверное, так привязалась к этому «БМВ»… Сама, что ли, хочет такую же тачку, а прямо попросить не решается? Вот, дескать, милый, посмотри, на каких автомобилях люди ездят и как им в этих автомобилях здорово целоваться…

Это была, конечно, чушь собачья. Никогда она ничего для себя не просила, а если и просила, то так прямо и говорила: прости, милый, но мне бы хотелось того-то и того-то. Это не слишком тебя затруднит? Нет? Спасибо, мой хороший, ты меня очень порадовал. Дай, поцелую…

Тем более что ее собственная машина, подаренная Паштетом на день рождения, была ничуть не хуже. Даже, пожалуй, чуточку лучше, но это уже были тонкости, понятные только знатокам, к числу которых жена Паштета не относилась. Так в чем же тогда дело? Где тут собака зарыта?

В ванной все еще с плеском лилась вода. Обратиться за разъяснениями было не к кому, и Паштет рассеянно отхлебнул из стакана, гадая, что бы это могло значить. Он затянулся сигаретой и, напевая: «А в общем, Ваня, мы с тобой в Париже нужны, как в бане пассатижи», протянул руку за пультом, намереваясь выключить телевизор.

В этот момент его словно громом ударило. Паштет поперхнулся дымом, закашлялся, как чахоточный, и поспешно отмотал пленку назад, к целующейся в дорогом авто парочке. Он не верил собственной памяти; на это непременно нужно было взглянуть еще раз.

Он остановил пленку и, хищно подавшись вперед, уставился на мелко подрагивающее в режиме стоп-кадра изображение. Да, фраерок изменился почти до неузнаваемости, пообтесался, отрастил волосы до плеч, что придавало ему артистический вид, но это точно был он — тот самый, в натуральную величину.

— Ну вот и встретились, педрила, — сказал ему Паштет. — Я же говорил, что Земля круглая!

— Только не убивай, — послышалось у него за спиной.

Лишь теперь Паштет сообразил, что вода в ванной давно уже перестала течь. Он выключил телевизор и обернулся.

Она стояла в дверях одетая в его любимый шелковый халат и смотрела на него расширенными глазами. В этих ореховых глазах, сейчас казавшихся почти черными, Паштет разглядел отблески какого-то мрачного огня. Он даже слегка струхнул, потому что до сих пор ни разу не видел у нее такого взгляда.

— Не убивать? — переспросил он, от растерянности говоря намного агрессивнее, чем ему хотелось бы. — Не убивать, Катюша, проще всего. А что прикажешь с ним делать? Или ты привезла мне эту пленочку просто так, для общего развития?

— Я не могла, — чужим глухим голосом произнесла она. — Не могла не показать тебе. Это слишком гадко, чтобы справиться в одиночку. И потом, мне жаль девушку.

— Жаль девушку?! — начиная свирепеть, с бешеным напором повторил Паштет. — А себя? Себя тебе не жаль?

— А себя, Паша, жалеть бессмысленно, — ответила она. — И потом, о чем мне жалеть? Если бы не он, мы бы с тобой никогда не встретились. Об одном тебя прошу, одного требую: пообещай мне сейчас же, сию минуту, что не станешь его убивать. Я не хочу, чтобы ты марал об него руки.

— Хорошо, — сказал Паштет. — Я его убивать не стану. Обещаю.

— Обещаешь?

Паштет встал, повернувшись к ней лицом, и спрятал в карманы кулаки, которые ему вдруг стало некуда девать. Они были большие и тяжелые, как два булыжника, и так же, как привязанные к рукам булыжники, стесняли движения.

— Я дважды не повторяю, — мрачно заявил он. — И слов своих на ветер не бросаю. Сказал — обещаю, значит — все. Я его пальцем не трону, но мало ему не покажется.

— Только не убивай, — повторила она.

— Не буду, — буркнул Паштет, закрывая тему.

Лгать жене он не умел, и они оба об этом знали.

Да он и не лгал; у Паштета имелся верный способ стереть Юрченко с лица земли, не прикасаясь к нему пальцем.

Поздно ночью, когда она наконец уснула, утомленная его ласками, Паштет выскользнул из постели, прошел на кухню, а оттуда — в лоджию и, плотно прикрыв за собой балконную дверь, набрал на мобильнике номер Хохла.

Заспанный голос Хохла неприветливо поинтересовался, есть ли у него часы и если есть, то умеет ли он определять по ним время.

— Слышишь, Хохол, — сказал ему Паштет, игнорируя этот риторический вопрос, — крестник твой объявился. Да-да, тот самый фраерок с кирпичом. В Европе оттягивается, понял? Ты как, примешь участие?

— Без базара, — сразу проснувшись, ответил Хохол.

— Тогда жду тебя здесь, — сказал Паштет. — Только ты, это… В общем, на хату ко мне не суйся, ладно? Не в падлу, брателло, ты же понимаешь…

— Понимаю, — сказал Хохол. — То есть ни хрена я в этом не понимаю, но тебе виднее.

— Без обид, брат, ладно? — снова попросил Паштет.

Просить и унижаться он не привык, но готов был в буквальном смысле лизать Хохлу, бывшему работодателю Дениса Юрченко, сапоги, лишь бы тот не являлся к нему домой и не светил своей харей перед его женой.

Они договорились о встрече, и Паштет прервал связь, чувствуя, что сделал большое, нужное дело — едва ли не самое большое и нужное из всех, какие ему приходилось когда-либо делать.

Глава 4

Даша загнала машину в тень придорожных деревьев и выключила двигатель.

— Выход есть всегда, — заявила она в наступившей тишине.

Дэн скептически покосился на нее и промолчал. Может, выход из сложившейся ситуации и существовал, но Дэн его не видел, хотя смотрел очень пристально и был, казалось бы, недурным специалистом в таком сложном деле, как поиск разнообразных, порой незаметных для глаза лазеек. А раз так, то и необходимости принимать участие в пустопорожней болтовне по поводу каких-то там выходов он тоже не видел. Даша болтала чепуху просто потому, что ей было трудно пережить свое поражение: она, дочка банкира, выросшая в тепличных условиях принцесса, считала, наверное, что, стоит ей только посильнее топнуть ножкой, как любое поражение немедля превратится в триумф.

Он подавил невольный вздох. Ему было непонятно, зачем они остановились, — неужели только для того, чтобы еще раз обсудить то, что не нуждалось в обсуждениях? «Пусть выговорится, — решил он. — Так ей будет легче смириться с неизбежным. Да что с ней будет! Погрустит месячишко о своем ненаглядном Дэне, а потом утешится с каким-нибудь будущим адвокатом или политиком… О том, каково мне, она даже и не думает. Дура! — с внезапным озлоблением подумал он. — Что это за дочь, которая не может вытянуть из любящего папаши несчастные двадцать тысяч? Будто нарочно завалила все дело… А может, и вправду нарочно?»

Он понимал, что несправедлив к Даше, но от сознания собственного бессилия раздражение не проходило, а, напротив, усиливалось. С деньгами было хорошо, а без денег стало плохо, и с каждым днем, с каждым часом становилось все хуже и хуже. Даже Дашины полные губы, высокая грудь и стройные ноги уже не возбуждали его так, как раньше. Любовное безумие минувшей ночи теперь казалось ему последней вспышкой догоревшего костра. Все вокруг словно подернулось серым пеплом; костер любви требовал топлива, а топливо кончилось.

— Ты дуешься, как ребенок, которому не дали перед обедом конфетку, — чутко уловив его настроение, сказала Даша.

— Я не дуюсь, — вяло возразил он. — Просто говорить не о чем. Вот ты говоришь: выход есть всегда.

Да, я согласен, выход есть. Неприметная такая дверца с надписью «Выход». Открывай и иди на все четыре стороны…

— То есть ты намерен уйти? — спросила Даша.

Дэн повернул голову и посмотрел на нее. Даша глядела прямо перед собой и кусала губы. Женских слез Денис не любил и потому решил аккуратно вырулить из ситуации.

— Глупенькая, — сказал он таким фальшивым голосом, что самому стало противно. — Посмотри в зеркало. Как же можно от тебя уйти? Только о моих желаниях в данном случае никто не спрашивает.

— Я спрашиваю, — по-прежнему глядя перед собой и судорожно сжимая обтянутый губчатой резиной обод руля, сказала Даша.

— А я тебе отвечаю, что хотел бы провести с тобой всю оставшуюся жизнь. Но вся жизнь, Дарья, — это очень долго. Ты ведь, если разобраться, по-настоящему жить еще и не начинала. Так какое я имею право портить ее тебе в самом начале?

Денис повернулся к ней на сиденье, протянул руку и коснулся кончиками пальцев ее волос. Волосы были шелковистые, чисто вымытые, и даже на расстоянии пахли дорогим шампунем. Даша сердито отдернула голову.

— Дарья, — сказал Дэн, — ты же умный человек и должна, по идее, знать, что любовь — это просто буйство гормонов в молодом организме. Рано или поздно она проходит, и на первый план выступают другие вещи, в том числе, увы, и быт. А какой у нас с тобой может быть быт? Что я, безработный нелегал, смогу тебе дать? Да того, что нас с тобой ожидает, никакая любовь не выдержит. Работать ни ты, ни я по-настоящему не умеем. Что же нам — воровать идти? Пойми ты, наконец, Христа ради, что я тебя люблю и желаю тебе только добра. Ну не хочу я, чтобы ты меня возненавидела через полгода! Ведь ничего же потом не вернешь, ничего! Спохватишься, да поздно будет. Побежишь со слезами к папочке, а он тебе скажет, как муравей стрекозе: дескать, поди попляши!

— Идиот, — со слезами в голосе сказала Даша. — Господи, какой же ты идиот! Ты будешь меня слушать или станешь и дальше нести эту оскорбительную чушь?

— Это не чушь, — начал Денис, но осекся и махнул рукой. — Хорошо, я молчу. Говори.

Но Даша не спешила говорить. Она вынула из бардачка сигареты и закурила, откинувшись на спинку сиденья и положив затылок на подголовник. Было слышно, как в полях чирикают какие-то пичуги. Над гладкой полосой асфальта дрожало горячее марево, по морю ярко-зеленой травы пробегали холодные тени облаков, гонимых ветром, который здесь, внизу, совсем не ощущался. Вдали паслось стадо коров, и даже отсюда было видно, как блестит на солнышке тонкая паутинка стальной проволоки, которой было обнесено пастбище, — коров охранял электропастух, совсем как в каком-нибудь подмосковном колхозе. Правда, коровы здесь были не чета московским, да и вообще…

Мимо, обдав их горячим тугим ветром, промчалась машина, и снова стало тихо. Даша поправила сбитые ветром волосы и глубоко затянулась сигаретой, пачкая фильтр перламутровой помадой. Глаза она сегодня спрятала за зеркальными очками, а белая джинсовая безрукавка выгодно оттеняла ее загорелую кожу. На шее у Даши поблескивала скромная на вид цепочка с камешком, и Денис помимо собственной воли прикинул, сколько можно выручить за эту побрякушку. Это была старая привычка, граничившая с навязчивой идеей: испытывая нужду в деньгах, Денис все время мысленно продавал и перепродавал все подряд, подсчитывая в уме возможные барыши. За год безмятежной жизни под крылом у Даши эта привычка отступила, и Денис уже думал, что расстался с нею навсегда. Не тут-то было! Стоило кончиться деньгам, как привычка вернулась.

— Я все придумала, — справившись, как видно, со своими эмоциями, объявила Даша. — Мы возьмем деньги, и притом не какую-то мелочь на карманные расходы, а настоящие деньги, большие.

— Это как же? — не удержался от сарказма Денис. — Поедем в Москву и ограбим банк твоего папочки?

— Чепуха, — отмахнулась Даша. — Это слишком сложно, слишком опасно… И потом, много ли возьмешь в банке?

— По сравнению с тем, что у нас есть, — да, много, — не удержался Денис. Он чувствовал, что и впрямь ведет себя как капризный ребенок, но натура брала свое: ему хотелось ссоры, хотелось скандала, хотелось орать во всю глотку, сварливо обвиняя Дашу в своих несчастьях. Чтобы не сорваться, он взял из Дашиной пачки сигарету и тоже закурил. Даша терпеливо ждала продолжения. Ссоры она не приняла. — Ну, хорошо, — сказал он, грызя фильтр сигареты, — что ты предлагаешь?

— Для начала я предлагаю тебе перестать жевать сигарету, — сказала Даша. — Что за отвратительная привычка! Ты сейчас похож на теленка.

Дэн шумно выплюнул сигарету через борт машины, и она покатилась по шоссе, отчаянно дымя. Выглядела она и впрямь отвратительно.

— Так лучше? — спросил он. — Давай выкладывай, что ты там надумала.

— Похищение, — торжественно провозгласила Даша.

Дэн уставился на нее с изумлением. Вид у Даши был неожиданно озорной, в глазах скакали опасные чертики.

— Похищение чего? — спросил Дэн.

— Не чего, а кого, — поправила Даша и бросила на приборную панель свои зеркальные очки. — Ну что ты, как ребенок, в самом деле!

— Да, — сказал он, закуривая новую сигарету, и вздохнул. — То, что ты предлагаешь, — дело не детское.

— Да не будет никакого дела! — с досадой произнесла Даша. — Мы похитим меня и потребуем с папули… ну, я не знаю. Скажем, два миллиона. Такую сумму он потянет, а нам с тобой этого хватит надолго. Купим дом на краю света, в каком-нибудь Акапулько. Ты будешь сеньор Хорхес, я буду твоя сеньора… Откроем какой-нибудь бизнес, а то просто положим денежки в банк и станем жить на проценты. Если не слишком широко шагать, хватит на всю жизнь и детям останется.

Дэн почесал переносицу под дужкой солнцезащитных очков.

— Ты это серьезно? — с унынием спросил он. — Ничего умнее ты, стипендиатка Сорбонны, не придумала?

— А что такое? — агрессивно спросила Даша.

— А то, что киднеппинг — он и в Африке киднеппинг. Думаешь, твой папаша вот так, спокойно, ничего не предпринимая, выложит два миллиона? Нас будут искать и, учитывая уровень современной полиции, рано или поздно найдут.

— Ну и что? — Даша пожала голыми загорелыми плечами и привычным жестом поправила волосы. — Ну найдут, и что дальше? Денежки мы хорошенько припрячем, я это умею, для этого меня папуля в Сорбонну и отправил. А тюрьма нам не грозит, потому что на самом-то деле никакого похищения не будет. Не станет же папуля позориться, сажая родную дочь за решетку по обвинению в мошенничестве и вымогательстве!

— Вот, — сказал Дэн с прежним унынием в голосе. — Вот именно, не станет. Но и не оставит все как есть. Он же заметный человек, ему же вопросы станут задавать, а что он сможет ответить? В общем, ты и оглянуться не успеешь, как окажется, что похищение было, я получу свои двадцать пять, а то и пожизненное и сяду в крытую вместе с чеченскими боевиками и прочими отморозками.

— Что значит «в крытую»? — не поняла Даша.

— Это значит — в тюрьму, — объяснил Дэн. — Без прогулок, без передач и без права переписки. Буду драить парашу и писать письма президенту — просить, чтобы меня поставили к стенке.

Даша опять пожала плечами и расстегнула верхнюю пуговку на своей безрукавке. На ней не было лифчика. Впрочем, Дэн и так знал, что лифчика нет, потому что Даша их никогда не носила. Ну разве что дома, в Москве, чтобы папуля не волновался за моральный облик своей дорогой лапули. В ложбинке между грудями загорелая Дашина кожа лоснилась от пота.

— Жарко, — сказал Дэн. — Градусов под тридцать, наверное. И душно. Гроза, что ли, надвигается?

— А ты не трусь, — упрямо сказала Даша. — Никто нас не найдет. Я все хорошо продумала, будь спокоен. И потом, как только мы получим деньги, я сразу напишу отцу. Напишу, что не вернусь к нему ни за что, если он посмеет хоть раз косо посмотреть в твою сторону. А чтобы он был посговорчивее, пригрожу, что обращусь в газеты. Газетчики обожают такую информацию: дочь московского банкира ограбила родного отца и сбежала с любовником… Папуле такая публикация будет как нож острый, а мы с тобой на ней еще и заработаем.

Дэн молчал. Во всем этом бреде стало чудиться что-то заманчивое. Он посмотрел на Дашу. Даша улыбалась, теребя на шее цепочку с бриллиантом и выставив напоказ голое загорелое бедро. Смысл этой пантомимы был Дэну понятен: в придачу к двум миллионам в названной на выбор валюте ему предлагали роскошную девку — целиком, со всеми потрохами, с неоконченной Сорбонной и с головой, в которой, оказывается, могли рождаться головокружительные замыслы.

— Да ну тебя! — произнес наконец он. — Боевиков, что ли, насмотрелась? Спокойная жизнь надоела? Поверь моему опыту, в бегах несладко.

— Ты что, боишься? — щурясь, спросила Даша.

Дэн не попался на эту удочку. Да и что это была за удочка — так, голый крючок!

— Допустим, боюсь. Боюсь, потому что знаю, чем это может кончиться. А ты не знаешь, потому и не боишься.

— Я знаю это лучше тебя, — возразила Даша. — Это ты ничего не знаешь. Если нас найдут, ни в какую крытую ты не пойдешь. Папуля просто велит тебя убить, вот и все. Заплатит кому надо, и дело в шляпе.

— Милая перспектива, — вставил Дэн.

— Ты пойми другое. Если он не дал денег, значит, что-то заподозрил. А если он что-то заподозрил, то обязательно пустит за мной своих ищеек. Нас выследят, и будет то же самое — меня отправят обратно в Сорбонну, а тебя… Я это точно знаю и поэтому, уж будь уверен, приму все меры к тому, чтобы нас никто не нашел. На свете достаточно места для двоих, ты не находишь? Впрочем, если хочешь, можешь уходить. Прямо сейчас. В конце концов, какая-то гордость у меня еще осталась. Сколько я могу тебя упрашивать? Иди, никто тебя не держит!

Она неожиданно перегнулась через Дэна, обдав его запахом дорогой парфюмерии, и распахнула дверцу с его стороны. Дэн увидел справа от себя, внизу, совсем близко, голую землю обочины — песок, мелкие камешки, какой-то травяной мусор и суетливо бегавших среди всего этого богатства букашек. Во всем теле было такое ощущение, словно его только что основательно тряхнуло электрическим током, даже медный привкус под языком появился. «Кто платит, тот заказывает музыку», — вспомнил он. Так-то оно так, но он не ожидал, что все закончится столь скоропалительно. Он вообще не ожидал, что все закончится ТАК — быстро, однозначно, без единой слезинки и, главное, без инициативы с его стороны.

Кроме того, у Даши оставался автомобиль, ее побрякушки, тряпки, парижская квартира и полученные накануне переводом из Москвы пять тысяч, не говоря уже о папаше-банкире; у него же не было ничего, даже сигарет. Сама о том не подозревая, Даша сейчас была в полушаге от единственного выхода из этой запутанной ситуации; пожалуй, ей оставалось только вытолкнуть Дэна из машины своей красивой, стройной, загорелой ногой, и тогда ее жизнь, жизнь без пяти минут королевы, спокойно покатилась бы по прямым и гладким рельсам, без ухабов и рытвин.

Ей нужно было чуть-чуть отойти от любовного ослепления, и тогда бы она прозрела и поняла, какая чаша весов тяжелее. Собственно, тут и понимать было нечего: если бы не талант Дэна, которым он так гордился, гордая банкирская дочка, эта с головы до ног упакованная во всеобщее восхищение недотрога, даже не посмотрела бы в его сторону.

Дэн понял, что надо срочно спасать положение. Сделать это, не потеряв лица, было трудно, но, во-первых, Денису Юрченко было не впервой терять лицо, а во-вторых, Даша, похоже, плевать хотела на такие тонкости. Губы у нее предательски подрагивали, зрачки то расширялись, то снова сужались, как будто Даша терпела невыносимую физическую боль, и было ясно, что она ждет повода разрыдаться и упасть Дэну на грудь, умоляя не бросать ее одну. Надо было только найти нужные слова, и Дэн, как обычно, их нашел.

— Кончай этот цирк, Дарья, — сказал он. — Куда я пойду? Мне без тебя жизни нет, и ты это знаешь. Просто мне тебя жалко. Пропадешь ты со мной, как пить дать пропадешь.

— Не пропадем, — сказала Даша. Она даже не подумала рыдать и просить прощения, и тон у нее был жесткий, деловитый, как будто она продумала всю эту сцену заранее до мельчайших деталей и теперь просто двигалась вперед по плану, пункт за пунктом, ставя аккуратную галочку напротив каждого выполненного параграфа. — Положись на меня, я никогда не пьянею.

С этими словами она снова перегнулась через Дэна, чтобы захлопнуть дверцу. Денис обхватил руками ее гибкое ароматное тело, притянул к себе и поцеловал в губы — это был единственный известный ему способ затуманить женщине мозги.

Даша стряхнула с бедра его ладонь и резко отстранилась.

— У тебя руки потные, — сказала она, поправляя короткую юбку. — Не надо так волноваться, я тебя не брошу.

Она перегнулась через спинку сиденья, взяла сзади свою сумочку, порылась в ней и протянула Дэну мобильник.

— Давай звони.

— Куда?

— Вот так вопрос! В Интерпол! В Москву, дурачок, моему папочке. Требуй наши два миллиона. Он станет тянуть время, отнекиваться, грозить, но ты не поддавайся, держись нагло. Если он захочет поговорить со мной, не спорь. Я ему устрою спектакль…

— Подожди, — сказал Денис, — так не пойдет. Что ты такое говоришь? Звонить ему по твоему мобильному? Да он же сразу все поймет!