Келе

Гуси друг за дружкой неспешно вышагивали из-под навеса с холодной размеренностью поднимая широкие, как лопата, перепончатые лапы; подошли к водопойной колоде, попили, поглядели на небо и принялись ждать.

Аист с крыши дома наблюдал за суетой во дворе и все чаще косился в сторону ручья: голод давал о себе знать. Крыло нещадно болело, но есть все равно надо, даже ценой боли, — это соображение в жизни диких птиц настолько непроизвольно и ясно, что равнозначно самой жизни.

До ручья было рукой подать, а за ним виднелось кочковатое, болотистое место — должно быть, вполне пригодное для охоты. Да и в саду аист приметил свежевскопанный участок, где вчера потрудился Берти; можно бы там покопаться, глядишь, какими-нибудь букашками разживешься.

Но сад находится слишком близко к дому. Аист раздумывал, не зная, куда податься.

— Ты еще здесь, Келе? — прочирикал усевшийся на печную трубу Чури. — Мы обсудили между собой, и наш воробьиный народ решил: если хочешь, можешь тут остаться. Нас, воробьев, видимо-невидимо… чик-чирик…

— и Чури камнем бросился во двор, где Янош Смородина высыпал первую пригоршню кукурузного охвостья. Затем вторую. Корм дают, налетайте! — всполошился весь двор. Куры, гуси, утки, и воробьи — весь пернатый народ вперемешку — хватали зерна. Даже гуси, и те с постыдной проворностью клевали кукурузу, — куда только девалось их холодное высокомерие! Должно быть, они рассудили — и весьма мудро! — что достоинство достоинством, а набитый желудок лучше. Эту житейскую истину гуси унаследовали от своих предков — диких гусей, и строго придерживаются ее.

Корзиночка для зерна была опустошена, и Янош Смородина со своим верным спутником Жучкой не без удовольствия наблюдали, как гомонит и суетится птичий двор, когда до слуха их донесся пронзительно-тонкий жалобный голос; в нем — и мольба, и настойчивая требовательность:

— Ой… ой-о-о-й… а про меня забыли? Всем досталось корма, только мне, бедному, ничего не перепало, — и поросенок Чав, привстав на задние ножки, с грохотом принялся раскачивать дверцу своей загородки.

— Ну, что ж, Жучка, зададим корм и поросенку.

Собака с готовностью вскочила, словно говоря:

— Где ведро, я могу отнести…

Но у Яноша Смородины такого даже в мыслях не было: Жучке не дотащить тяжеленное ведро с помоями; так что она усиленно помогала хозяину лишь вилянием хвоста.

Поросенок тут же сунул розовый пятачок в теплое пойло и лишь изредка отрывался от приятного занятия, чтобы довольным похрапыванием поблагодарить хозяина, чесавшего ему спину.

— Приятно… чав-чав… ох, до чего приятно… спина чешется, а самому мне туда не дотянуться… — и поросенок, захлебываясь от восторга, уписывал еду, ни на что не обращая внимания и не задумываясь над тем, что эта рука, ласкающая его сейчас, будущей зимой однажды приблизится к нему… с ножом.

Тем временем птичий двор затих. От рассыпанного на земле корма не осталось ни зернышка, ни малейшей соринки или крошки, и гуси, вновь обретя свое ледяное высокомерие, выстроились у задней калитки, дожидаясь, когда их выпустят к ручью. Так они и стояли там, будто старый Смородина был всего лишь швейцаром, единственная обязанность которого — отворять калитку и выпускать их к воде. Не хочет открывать — не надо, пусть ему будет хуже! Не видать хозяину белоснежного гусиного пуха, как ни закармливай он их кукурузой… не станут же они, гордые гуси, поднимать шум из-за такой ерунды! Брезгливо подняв одну лапку, гуси время от времени косились на небо, где вскоре потянутся к югу стаи их дальних родственников, которым нет дела до людей и до низменных земных забот.

Ну, а утки?

Старому Смородине немалых трудов стоит согнать их в одно место — правда, Жучка с оживленным усердием помогала хозяину в этом, — а потом, собравшись вместе, утки норовят передавить друг друга, устремляясь к калитке; приоткрытая калитка сулит райское блаженство: ручей, воду, вкусных червяков, — а утки своим коротким умишком изо дня в день забывают об этой ежедневно уготовленной им радости.

— Жалкий сброд! — с презрением смотрят им вслед гуси и, горделиво вздернув головы, застывают в завидном бесстрастии.

Теперь все обитатели двора угомонились окончательно. Поросенок вылизал помои до последней капли; вытянувшись, он похрапывает в блаженно-сладком сне.

Янош Смородина приступает к завтраку. Собака сидит в дверях и тоже принимает участие в трапезе. Женщина моет на кухне посуду и при этом говорит без умолку.

— Я еще издали его приметила, вишь, говорю, аист к садовнику прибился, к чему бы это, ежели в доме одни мужики обретаются. Вот кабы бабенка была молодая, тогда жди, кого аист принесет…

Садовник пропускает мимо ушей эту болтовню. Всеми мыслями своими он сейчас на базаре вместе с Берти.

— А старики сказывают, будто ежели где аист гнездо свил, в тот дом нипочем молния не ударит.

— Все это предрассудки! — садовник на мгновение отрывается от своих мыслей.

— Предрассудки, знамо дело… Только я вот что скажу: помнится, было время, когда матушка моя мне ногу больную чесноком пользовала, и старый лекарь нас за такое лечение только что на костре не спалил. А нынче, вишь, и ученые люди додумались до того, что чеснок — и впрямь лекарственное средствие. Уж так оно повелось: покуда какие премудрости одним беднякам ведомы, то — предрассудки, а когда врачи про то же самое толковать начинают, — это, мол, наука.

Старого Смородину мысли завели теперь в сад. Где посеять мак на будущий год?.. Можно бы в углу, но там, пожалуй, солнца маловато. С другой стороны, и спроса теперь на мак почти не стало. С мака опять мысли его перескакивают на Берти.

— Агнеш, надо бы Берти штаны залатать.

— Ладно, прихвачу их с собой.

— И соберите себе в огороде, чего надобно. Есть капуста свежая, тыква…

— Тыкву ребятишки мои не едят.

— Ну, возьмите савойской капусты, ежели они у вас такие разборчивые!

— Что ж с ними поделаешь, не любят они тыкву, — и дело с концом! Пошла прочь, Жучка, — женщина выплеснула во двор воду из лохани.

Собака испуганно отскочила от неожиданного ливня и отправилась на свое привычное место к колодцу. Завтрак ведь все равно уже кончился, а отсюда удобнее приглядывать за вверенным ей хозяйством.

Теперь уже утреннее сияние разлилось во всю ширь. В воздухе, правда, висела туманная дымка, но была она легкая и прозрачная, как шелковая кисея, а высоко в небе плыли на север белые барашки облаков — небольшая отара, никто ее не пас, никто за нею не присматривал. Месяц стоял еще на небе, но он успел побледнеть, и его едва было видно. Рядом с Большим Светилом, солнцем, Малое Светило, луна, казалось тусклым, подобно воску, а его дерзкое ночное сияние вспоминалось как прощальный привет ушедшего вчерашнего дня.

Янош Смородина вскапывал землю в саду и думал свою думу; лишь иногда он ребром лопаты сердито перерезал пополам земляного клопа или медведку.

— Вот тебе, паразит! — вырывалось у него в сердцах. Затем он опять продолжал рыхлить землю, а мысли его крутились вокруг Берти, который сейчас торгует на базаре, вокруг осенних работ; время от времени он оборачивался назад, чтобы посмотреть, здесь ли еще одинокий аист.

Аист был здесь.

«Теперь уж можно не сомневаться, что с птицей что-то неладное, — думал садовник. — А может, это старческая немощь…»

На крышу теперь все чаще залетали расхрабрившиеся воробьи, с таким видом, будто их сюда привело какое-то спешное дело, а на самом деле им хотелось повнимательнее присмотреться к аисту.

— Мы тут между собой посоветовались, — зачирикал старый Чури, — и многие говорят, будто ты вовсе и не собираешься улетать отсюда… А кое-кто из молодежи считает, что в тебе засела хворь…

Аист не шелохнулся. Крыло болело не больше, чем вчера, но голод мучил все сильнее.

Конечно, до ручья отсюда недалеко, но голод был все же не так силен, чтобы из-за него стоило напрягать больное крыло…

Воробьи обступали его все плотнее, и аист прикинул расстояние до ручья. Если взобраться на печную трубу, то, пожалуй, почти не придется работать крыльями…

— Да-да, нам так кажется… — подхватили воробьи, — чик-чирик…

Аист вспорхнул с крыши. Воробьи врассыпную бросились прятаться по кустам. Взмахнув крыльями раз-другой, аист спланировал к ручью.

Янош Смородина, подняв голову, следил за его полетом:

— Похоже, никакой он не больной… может, просто собратьев своих поджидает? Хотя летит он как-то странно, одним боком…

До чего же трудно дался ему этот полет! Всего несколько взмахов, но аисту казалось, он вот-вот упадет, — такая сильная боль пронзила все кости крыла, и даже паря в воздухе, он повернулся боком, стараясь, чтобы основная тяжесть приходилась на здоровое крыло.

Но сейчас ему легче. Луг просторный, ни человека, ни собаки поблизости не видно. Аист плотно прижимает к себе больное крыло…

— Гоп, попался кузнечик!

Аист был поглощен охотой, и боль на какое-то время отступила. Он поднялся на берег ручья. Гуси, должно быть, воображая себя лебедями, вытянув шеи, скользили по водной глади, а утки весело плескались, залезали в прибрежную грязь, пили воду, запрокидывая головы, и подмигивали аисту.

— И ты здесь, Келе? Мы видели тебя, когда ты был высоко в облаках, и видели, как ты спустился на крышу. Пошли с нами охотиться, Длинноногий!

Однако дожидаться ответа утки не стали: одна из них в этот момент заметила водолюба, и они всем скопом бросились за ним вдогонку.

«Как были пустомели, так и остались», — подумал аист. Ночной страх сейчас отпустил его. Нестерпимая боль, которую он пережил во время полета, ослабла и почти не мучила, но он знал, что должен наесться впрок, потому что летать он сможет только в случае крайней необходимости.

И к полудню аист основательно набил брюшко. Он облюбовал себе самое высокое место на берегу ручья и, погрузившись в дремотный покой, наблюдал за полем, посматривал на небо и переваривал обильную пищу. Стоял одуряюще-ленивый августовский полдень, когда не слыхать ни птичьих голосов, ни людской переклички, ручьи тихо струят свои воды, а ивы задумчиво склоняются над ними, точно стараясь заглянуть в будущее.

Неподвижно застыл аист и думает, а о чем — про то ему одному ведомо. То ли о своих собратьях, которые сейчас, наверное, пролетают над высокими горами, то ли о родном гнезде, которое осталось позади, а может, о леденящем дыхании зимы, которая уже выступила навстречу, чтобы заморозить все живое? Стоит аист на одной ноге, неподвижно, а вокруг него — среди кочек, по-за садами, вдоль ручья — по всей округе разливается предосенняя печаль.

После полудня аист опять прочесал полоску вдоль берега и направился к кустарнику, потому что там и другие птицы охотились на отличных прыгунов-кузнечиков. И действительно, кузнечиков там было столько, что даже охотиться вскоре надоело, но лететь домой аисту не хотелось. Не хотелось — потому что он боялся.

Аист медленно расхаживал взад-вперед, посматривая на крышу дома, и все сильнее боялся предстоящего полета.

Подняв голову, он увидел, что с ветки одного из кустов на него блестящими от любопытства глазками смотрят три птенца скоропута.

— Ах, это вы! — взглядом приветствовал их аист, радуясь возможности переключить мысли на другое.

— Да… пока еще тут, — втянув круглые пушистые головки, птенцы одновременно заморгали.

— Все еще не улетели?

Пушистые комочки переглянулись, решая, можно ли отвечать этому чужаку, когда откуда ни возьмись на выручку птенцам прилетел старый скоропут.

— Улетим, скоро улетим, длинноногий Келе. А вот тебя каким ветром занесло сюда?

— Летел, летел и сел.

— Один?

— Один.

— Я случайно подслушал, как Гага говорили между собой, будто ты болен. Но я вижу, это неправда.

Они помолчали. Оба знали, что это правда, поэтому скоропут перевел речь на другое:

— Да, мы скоро двинемся в путь, птенцы окрепли. Как ты считаешь?

— И по-моему, они окрепли. Лето выдалось удачное, вот они и набрались силенок… — И аист подумал о своих собственных птенцах, которые сейчас вдруг стали ему очень близки, может быть, потому, что находились так далеко… — Доброго вам пути, — аист кивнул и перешел на другую сторону куста.

— Посмотрите на него, — махнул вслед аисту скоропут. — Видите, какое у него крыло?.. Он болен. И запомните: никогда не подходите близко к нему, иначе он переловит вас, как кузнечиков.

Птенцы испуганно прижались друг к дружке.

— Я раз видел, как один аист проглотил лягушку, такую здоровенную — с наше гнездо.

Малыши еще теснее сбились в кучу.

— Главное, всегда слушайтесь меня! На земле нам, скоропутам, нет места. Либо мы в воздухе, ловим мух, либо на земле — кузнечиков, а потом — ш-ш-ш — и обратно, в кусты.

— Обратно, в кусты… — послушно повторяли малыши.

— Если заметите в воздухе тень — ни в коем случае не лететь… Запомнили? Не лететь, а прятаться в кусты.

— Прятаться в кусты, — заучивали птенцы урок.

— А как Большое Светило зайдет и снова покажется на небе, мы отправимся в путь.

— Отправимся в путь, — эхом отозвались птенцы.

— Правильно, молодцы! А теперь можете поохотиться.

Аист к тому времени успел отойти далеко от места встречи со скоропутами.

Когда солнце на небе раскалилось докрасна и запах болотной тины смешался с запахом прелого камыша, пожухлой соломы, свежевскопанной земли и луговой мяты, гуси опять выстроились в ряд и один за другим прошествовали к калитке. Утки тоже выбрались из ручья на берег, но домой не спешили, им хотелось еще попастись на лугу. Множество проглоченной ряски залегло в желудке приятной тяжестью, однако завидев кузнечика, утки припускались во всю прыть, будто они с утра ничего не ели.

Янош Смородина распахнул калитку. Гуси проходили по одному, ступая величественно, только что не благодарили хозяина едва заметным кивком, как знатные дамы — услужливого камердинера, но уток и на этот раз пришлось созывать криком:

— Ути-ути-ути, холера вам в бок, ненасытные утробы!

Надо признать, что упрек хозяина был явно несправедливым: для кого, спрашивается, наращивают жирок утки, как не для Яноша Хайдинака-Смородины? Но помыслы старого садовника в данный момент были далеки от гастрономических ощущений, от жареной утки, которая, по мнению знатоков, уступает только жаркому из поросенка, покрытому румяной, хрустящей корочкой. Вы спрашиваете, на каком же месте тогда стоит жареная гусятина? Поистине наивный вопрос: ведь гусятина ни в какое сравнение идти не может с уткой! Мясо цыпленка и то лучше гусиного, хотя и не очень ценится гурманами — так себе, обычный ходовой товар, который сельский житель сбывает неприхотливым горожанам.

Заслышав, как открывается калитка, утки тотчас вспомнили про зерно — хозяин в таких случаях всегда насыпал птице кукурузы на заедку — и, отпихивая друг дружку, опять принялись осаждать калитку:

— Кря-кря-кря, нет чудесней нашего двора!.. — и бегом поспешили домой, где вроде бы все оставалось по-прежнему, и только уткам знакомый двор казался в диковинку, а значит, мог служить предметом радости, как и многое другое в этом прекрасном мире.

Вахур недовольно поднялась со своего привычного места у колодца: гомон уток, суетившихся вокруг, раздражал ее. Послеполуденный сон был прерван, и настроение у собаки испортилось вконец.

Она забрела в хлев, но и там ей не удалось продолжить прерванный сон: хлев заполонили мухи, даже стены казались черными от несметного количества настырных, безжалостных тварей.

— З-з-з, нез-знакомый з-запах! — потревоженные мухи накинулись на собаку. Вахур с неоправданной яростью отбивалась от них, и когда ей удавалось поймать хоть одну, она беспощадно перекусывала ее зубами. Но все равно она бессильна была справиться с черными полчищами.

— Как только вы терпите этих Зу? — Собака недоуменно уставилась на коня, которого сегодня на базар не взяли, дав ему денек отдохнуть.

— А что поделаешь, Вахур? Приходится терпеть, — Копытко сердито отмахивался хвостом от назойливых бестий. — Сама видишь: оба мы на привязи, и я, и Му.

Корова тоже не переставая била себя хвостом по бокам, а иной раз, не выдержав, поворачивала голову, пытаясь отогнать мучительниц рогами.

— Еще недолго нам осталось терпеть, я чую по запаху. Как только Большое Светило скроется, сюда потянет прохладой с лугов и запахом сохнущей картофельной ботвы. Тогда племя Зу угомонится, и мы вздохнем спокойно. Мух тоже понять можно, надо ведь им чем-то кормиться.

— Твоей выдержке, Му, можно только позавидовать, — конь пренебрежительно стукнул копытом. — Ты у нас отличаешься терпеливостью, а Вахур — своей глупостью. Сразу видно, что у вас нет родословного дерева.

— А что это за дерево такое? — собака озадаченно поскребла лапой за ухом.