Сука

– Блядь, это что?!

– Артиллерия бьет…

– Что? Куда?!

– Сюда, дебил!

– Всем отойти вглубь! Слышите?! Держитесь ближе к стенам! И в глубь подвала, в дальний коридор…

Мы кое-как поднялись на ноги. Тогда же рухнула стена, и бревенчатый свод подвала осел на левый край и со стуком враскат поехал нам навстречу. Часть бревен опрокинулась. Разверстую прореху комковатой волной стала заполнять сырая глина. Запахло плесенью и склепом.

– Назад!!!

Ушаков криком пронизал треск и грохот вокруг. Мы метнулись обратно.

Некоторое время нас все еще укрывали бревна. Но тут, грозя засыпать нас с головой, скатился новый земляной поток, и далеко над головами, в просвете между бревен сквозь огненные вспышки стали видны звезды. Безумный грохот взрывов ворвался и окончательно спутал все кругом.

Внезапно начвзвода посетило тревожное подозрение.

– Всем оставаться на местах! – взревел он, а сам бегом метнулся к выходу.

Следом за ним опрометью бросился Гайдук. Казалось, часы истекли прежде, чем они вернулись. А вернувшись, повели себя странно. Гайдук замер, стоя с приоткрытым ртом, чуть разведя в немом вопросе раскрытые ладони. Все взгляды переметнулись к начвзвода. Тот втиснулся в плотный ряд бойцов у стены. Там он молча просидел так до момента, когда интенсивность огня заметно снизилась: эпицентр сместился к окраинам села. Голова начвзвода была плотно прижата лбом к коленям.

Наш ад уже оглох наполовину, а Ушаков все продолжал сохранять неподвижность.

– Че, контузило? – тревожно предположил кто-то.

Командир тогда поднял голову, прислушался и отозвался бессвязно:

– Как точно кладут… Сотник, что со связью?

Тот едва не поперхнулся изжеванной до головки спичкой.

– Ничего…

– Вызывайте, вызывайте, вызывайте!!!

Бойцы переглянулись. Приказ ни о чем. Наше спецсредство связи представляло собой простейшую портативную радиостанцию. Здесь, на пятиметровой глубине, еще и под дном нашего «живописного ущелья», доступного ей радиосигнала быть не могло. Факт очевидный, да на безрыбье мы уже попробовали и убедились в том неоднократно. Более того, связь с блокпостом прервалась еще до выхода на точку. Номинальный радиус действия позволял, но кругом лес, да и рельеф негладкий. Устойчивой радиосвязи не удалось добиться даже с поверхности уступа, впрочем, там, на высоте, малый шанс все еще оставался.

У других групп и того не было. Простым и функциональным средством считалась сотовая связь, которая в ходе военных действий использовалась повсеместно. Но еще в части, по требованию комроты, мы сдали свои мобильники. Тогда это не обрадовало особо, но и не насторожило. Телефон и три разные сим-карты остались только у начвзвода. Однако в окрестностях Пескова сигнал всех операторов прервался почти одновременно и не возобновлялся все время, пока мы здесь. Очевидно, работала глушилка, или, проще, вышки сотовой связи были намеренно уничтожены противником.

Тем не менее Сотник достал рацию и начал орать сквозь шум, кося преданным глазом на Ушакова:

– Два нуля шесть, два нуля шесть! Я Уганда двадцать три двенадцать. Прием… Два нуля шесть! Я Уганда… как слышите меня? Прием. Я двадцать три двенадцать…

Командир подождал минуту и тогда сообщил тускло:

– Они бьют сразу с обеих сторон.

Сотник замолчал на полуслове. Смысл сказанного дошел не сразу.

– Чего-чего?

– С обеих сторон.

– Это как это?

Гайдук, выкатив глаза, сбивчиво затараторил, то и дело проваливаясь голосом в орудийный грохот:

– То так и есть! Ночь кругом, трасса стоит в-во все небо. Д-две огневые точки: запад и северо-восток. Точно, так и есть. Бьют с оба.

– Со стороны Егорьевки и с Удачи одновременно. Совершенно определенно, – пояснил Ушаков.

– Да ну нах… – Боец стал неловко выбираться из ряда.

– Котов, на место! Всем ждать и не высовываться. – Ушаков окончательно пришел в себя.

– Что за хуйня? Не может того быть. Ни там, ни там сепаров быть не может! С Егорьевки мы, считай, вышли. А Удача – и вовсе наш опорняк. Там арты до хрена, живым хрен кто подберется, – заорал Котов.

– Все верно.

– Так и на хуй же ты брешешь?

Начвзвода дернул щекой.

– Вывод один. Мы под дружественным огнем. И без связи никак не можем обозначить себя. Я давал опознавательные ракеты. Как видите…

В поддержку его слов бухнуло особенно громко.

– Так нас прессуют свои? – медленно переспросил Сотник.

– Возможно. Возможно, уже не только. Лично у меня подозрение, что Егорьевка сегодня ночью все же перешла в руки повстанцев. Тогда это означает, что котел закрылся и в затылок нам бьют по всем законам тактики. Потому что здесь место дислокации нашей артиллерии… должно было быть.

– Во мать ее…

– А вот Удача – та наша в любом случае. Она, действительно, повстанцам не по зубам. Хотя тактически небезынтересна. Впрочем, лезть им туда – бессмысленное самоубийство, и тут делов хватает. Так вот, оттуда и ведется самый интенсивный обстрел.

– И все это по наши души?!

Ушаков перевел взгляд на спросившего Сотника и ответил задушевно:

– Много чести. Я думаю, они вообще не знают, что здесь происходит. Уступили Егорьевку и теперь накрывают зону перемычки сплошным огнем в попытке отыграть время. Мешают силам повстанцев окончательно соединиться.

– Чего-чего? Ну ты, хренов контуженный, – так же мягко сказал Котов, – я покажу тебе чуть погодя, что такое дружественный огонь. Не знаю, что там наши намудрили, но ошибки бывают у всех. Хватит мо́зги делать, командуй пока, стручок недорослый.

Ушаков прямо взглянул на рядового и ответил ему одному:

– Оставаться в укрытии. Ждать прекращения огня. Потом немедленно покинуть село. Любыми средствами пытаться восстановить связь и узнать настоящее положение дел. Куда отходить в таких условиях – неясно, будем рассчитывать на помощь штаба. Дальше – по обстоятельствам.

Вскоре грохот взрывов срезало до отголосков, похожих на обычную грозу. Гром ушел в сторону, будто к западу. В уши вселился свист и мятый скрежет стекловаты. Сквозь них отчетливо прорывались залпы орудий, целью которых были уже не мы. Наш некогда надежный подвал съежился до объемов землянки в три наката. С четвертой стороны ее архитектуру дополнял гигантский навал глины вперемешку с каменистой серой землей под открытым небом. Под ним…

– Пацаны!!! – вдруг неистово заорал Довгань.

Мы не забыли. Мы просто не думали о них. В кутерьме происходящего не хватило места для этих мыслей. Только бы не было поздно!

Проследив мой изумленный взгляд, Ушаков сообразил быстрее.

– Здесь не подобраться. Наверх, бегом, бегом! Возможно, там пролом, войдем оттуда.

Все время обстрела оба раненых оставались в дальнем закуте погреба. Первым же попаданием нас отрезало друг от друга. Добраться до них сквозь завал изнутри оказалось невозможно.

Как могли стремительно, мы выбирались на поверхность. Одна из дверей нашего подвала выстояла и на этот раз. А вот за ней песком и щепой лестницу засыпало так, что ступени вовсе не определялись. Чтобы подняться по сыпучей горке, бойцы ползли, матерясь и оскальзываясь, цепляясь носками ботинок и пальцами за выступы стен.

У поверхности меня вытащил за руку Котов. Ушаков лез следом.

Взгляду предстала невероятная картина. Жуткое чувство: мы будто никогда раньше не были здесь. Вновь развороченное Песково изменилось до неузнаваемости. Дым и мусор, мятые комки ворот, обрывки проводов и арматуры. Ни одного знакомого ориентира. Только, и как прежде невредимые, качели взрезали горизонт. Но удивиться было некогда. Я огляделась растерянно. Обежала высокую зыбкую насыпь от свежей воронки по краю и заглянула за сквозную яму. Изрытая земля, как живая, выскальзывала из-под ног, воруя опору. С той стороны никакого намека на проход. Если его привалило сверху, мы его вскроем. Но если засыпало вглубь, то времени в обрез: ребята задыхаются под навалом прямо сейчас. Где именно искать? Повсюду кучи сырой вздыбленной глинистой почвы среди торчащих под невероятными отвесными углами бетонных блоков.

Видимость мешает. Я закрыла глаза и принюхалась. Ветер нес новые путаные обрывки: гарь, скипидар почему-то, гнилую талую картошку…

Я ищу человека… Вдох с приоткрытым ртом, чтобы яснее ощущать вкус запаха под небом… другого человека, не ее… живого…

На самом деле я не отличу мертвеца от живого под землей, если тот мертв совсем недолго. Особенно если он был ранен. Сейчас я призывала запах бойца с раздробленной ключицей: а где один, там, рядом и второй. Уже несколько часов он ярко пахнет сладковатой теплой гущей. Воспалением живого тела, горячечным, опасным. Не мертвым, а напротив, будто чересчур живым. Кровь его все еще жидкая, пот вязкий и больной, и этот главный сладковатый запах… И даже если он мертв, я буду чувствовать все то же, пока он немного не остынет.

Я тяну ноздрями, но слишком близко та женщина…

– Бойко!

Мешает. Мотаньем головы я сбрасываю звук. Забегаю из-под ветра, становлюсь на четвереньки и вдыхаю снова… Есть что-то, невероятно тонкое. Как выдох на стекло… исчезло.

– Бойко, назад!!!

Я не сдамся. Жмурюсь, чтобы не упустить, и начинаю рыть землю в месте этого фантомного оттенка теплой крови… Ярче?

Новый вдох.

И вдруг меня хватают за горло со спины. Хрящ гортани перекрывает мне ток воздуха, и несколько секунд, внезапно потеряв след, я будто слепну и впадаю в паралич. Меня отбрасывает в сторону удар и, уже лежачую, добивает в спину второй. Потом разлетается земля, глаза становятся полны песка, я слепну по-настоящему и больше не могу дышать.

V

– Ну что, на этот раз не вышло? Завернули тебя?

Я подыхаю в изоляторе, потому что не ем. Я не стала бы упорствовать и жрала бы их хлеб, но что-то щелкнуло внутри. Голод перестал существовать, попытки накормить себя вызывали рвоту до судорог.

Я перенадеялась выйти отсюда.

Лермонтов восседает с моей историей на коленях. День моего торжественного провала он провел в Цюрихе на конференции по идиотам. Теперь наверстывал, ворочая свежие страницы у моей постели.

– Так-так… Взгляни-ка на меня, дитя природы. Ну совершенно зеленая. Ты что-нибудь слышала о зеленых собаках?

Новый приступ рвоты ударил меня под солнечное сплетение, но вхолостую. Живот громко булькнул, я расхохоталась.

– Так вот, милая деточка. Начинаем мы с тобой постепенно питаться. А я тебе за это обещаю свободу. Не сразу. Но со второй попытки ты вылетишь отсюда, как неродная. Палец даю на отсечение.

Я перестала ржать и отозвалась:

– Мало. Голову дают.

– Нет, милая. Головой я рисковать не стану. Все ж таки мало ли что. А левый мизинец, вот так, – он показал границу верхней фаланги, – он твой. Конечно, придется поработать. А кто говорил, что будет просто?

Он протянул дежурной сестре мою историю со словами:

– Мадемуазель желает ужинать. Без экстремизма, что-нибудь легкое.

Он строго погрозил ей левым мизинцем.

– Бульон? – с сомнением спросила она.

– Бульон, – ответил он вместо меня.

Сестра заулыбалась ему благоговейно, с хитрецой. Что-то вроде: «Поймали рыбку на пальчик!» Она не знала: мы не шутили. Его мизинец временно перестал ему принадлежать.

VI

Время тянется медленно-медленно. Я давно поняла, что произошло, но все еще не могу пошевелиться. Меня давит мертвое тело, его кровь горячей струей заливает мне шею и уже остывшей подтекает под мышку. Невероятная тяжесть на спине и булыжник под животом не дают мне вдохнуть, раздавливая меня с каждым малым вдохом, и я медленно задыхаюсь.

На моей спине тело Ушакова, я мгновенно его узнала. Его дыхание прекратилось, но от конвульсий еще выталкивается чуть-чуть. Он не курит и один из всех пахнет так прозрачно.

– Заткнись, – отозвался Котов сквозь зубы, в которых зажал отрывок бинта.

– Я ее сейчас сам мочкану нахуй.

Гайдук погладил ладонью автомат. Он угрожал пусто. И ничего бы мне не сделал.

– Слушай, браток. Отвали от нее. Ты меня ясно понял? – ответил ему Котов.

Он вправил и теперь бинтовал мне левое плечо, чтоб не болталось. И то, что он ответил Гайдуку, дословно означало: «Если ты навредишь ей, то я убью тебя».

Я пострадала и поэтому могла молчать пока. Боль позволяла мне спокойно думать, не давая заскулить от страха и вины.

Гайдук был прав. Я была виновата.

Поодаль без укрытия у костра в свежей воронке сидели Довгань, Сотник и Шапинский. Нас шестеро. Тех кто остались живы к исходу первых суток нашего похода. Ровно половина состава.

Ребят из-под навала достали без моего участия. Их задавило насмерть бревнами подвала. Похоронили там же, в рыхлой, мелко вскопанной взрывом земле, вместе с командиром. И появился новый крест на карте.