Новая погоня

(Свет меркнет. Затемнение.)

СЦЕНА ЧЕТВЕРТАЯ

Утро следующего дня

Полузатемнение. Перед рассветом. Лесная дорога, вершина оврага. Высвечивается лишь центр сцены. В круге света стоит Ксения. Позади автомобильное колесо, искореженный лист металла.

Ксения. Он позвонил мне, сказал, что уже выехал в Большовск. И пообещал забрать к себе через неделю, когда снимет квартиру и решит какие-то дела. Но я не могу ждать неделю, я без него и дня не могу прожить!.. Я тут же все бросила, ничего не сказала маме, взяла такси и поехала ему наперерез; таксист показал мне эту дорогу… Я так надеялась догнать его, но вместо этого очутилась здесь. (Оглядывается.) Я отпустила такси, а сама решила остаться. Он бы сказал, будь он сейчас рядом, что я поступила глупо, легкомысленно, безрассудно. Но я не могла иначе, ведь там… (Всматривается в лесной мрак.) Неподалеку, случилось несчастье. Авария. Сперва я даже подумала, что это с ним… Сердце так защемило, и я решила, что он попал в беду… Но потом оно отпустило, немного поныв, затихло — и сразу отлегло… (Пауза.) Ведь он… он дорог мне. Я бы, наверно, не пережила, если б с ним что-нибудь случилось. Пусть и не очень серьезное. Все равно боязно за него ведь он такой уязвимый… Его отсутствие, его боль, его… смерть — они бы слишком много для меня значили… (Пауза.) Пустота… Я только обрела опору под ногами, только стала различать запахи ветров и оттенки рассветов — и вдруг пустота. Пустота… (Пауза.) Что мне тогда, покончить с собой? Покончить с жизнью? В отместку за свою везучесть. За свою неуязвимость?.. Или одеться в рубище и пойти куда глаза глядят? Подставляя голову и спину побоям и проклятьям. Вымаливая, выпрашивая у неба вернуть его мне… Какой аргумент? Почему небо должно вернуть его мне? Но как же иначе… Я люблю его — вот и все. Вернее, любила. Нет, вздор, что я несу! Ведь я не знаю, кто там разбился. Кого нашла на этой глухой лесной дороге злая судьба. (Пауза.) Не дай бог, он бы и вправду угодил в это месиво, от которого смердит даже сюда. Я бы не выдержала тогда, я бы сорвалась, и никто бы меня тогда не остановил. Не сумел бы убедить, что я должна покориться судьбе, унять строптивый свой нрав, покончить с собственной гордыней… Раз и навсегда покончить с мечтой… (Пауза.) Но разве бы я так могла? Отказаться от всего этого? Моего?.. От самой себя, выношенной здесь, в сердце, и здесь, в душе, — разве бы я когда-нибудь от себя отказалась?!.. (Пауза.) Да я бы скорей стала шлюхой! Вышколенной, искушенной, блистательной шлюхой! От моего вида, от того, как я одеваюсь и умею держаться в обществе, женщины сгорали б от зависти, а у мужчин срывало бы крышу… Змейки бы лопались на их похотливых штанах. Я сама утопила бы в похоти свое горе и гордость свою… (Пауза.) Боже, о чем это я?.. Как тихо, как страшно здесь. Я ненавижу ночь. Прямо демонический лес. Не приведи Господь, выскочит кто-нибудь и затащит меня в черную чащу. А там ведьмы, упыри… И все же здесь не так плохо. Что-то подсказывает мне, что та беда, что произошла здесь, — еще не моя беда. Это радует… Каким бы благочестивым и воспитанным ни был человек, он всегда остается истинным эгоистом, если вдруг кто-то посягает на его счастье… На мою любовь… (Пауза.) Эта авария. Она знак для меня свыше, предупреждение, чтоб я была готова к самому худшему… Вот еще! Не будет по-вашему, за кого вы меня принимаете?! Чтобы я отныне жила в вечном страхе, что мою любовь совсем скоро постигнет та же участь, что и тех невезучих, угодивших в аварию? Не на ту напали! Я не верю никаким предсказаниям!.. Какими бы они правдивыми ни были. Я не хочу… Я буду сопротивляться, я буду счастливой наперекор! Я не пропущу напрасно ни одного радостного мгновения, ни одного рассвета, ни одной чашечки кофе, ни одного пирожного… (Пауза. Оглядывается с таким видом, будто видит окружающие ее предметы и местность впервые.) Боже, как получилось, что в этой аварии выжила я одна? В этой ужасной мясорубке — лишь одна я жива… Почему же тогда никто не идет сюда, не заберет меня отсюда — почему?! Где милиция, мать ее?! Где спасатели, маньяки, лешии, дикие медведи — где?!.. Почему он, наконец, не ищет меня, не спешит мне на помощь? (Пауза.) Любовь моя, это так важно для меня — жить среди живых. Снова быть вместе с тобой. (Долгая пауза. Свет становится ярче, постепенно наполняя собой всю сцену — спереди и сзади, слева и справа от девушки. Высвечиваются за ее спиной подернутые туманной дымкой стволы деревьев.) Светает… Как быстро светает. Все страхи позади. Я снова свободна.

(Слева нарастает гул автомобильного двигателя, слышны неразборчиво мужские голоса.)

Голос Вадима. Спасибо, мужики, помогли дорогу расчистить. А то я уж думал, придется здесь до утра куковать. (Обращается к кому-то поблизости.) Гляди-ка — девушка. (Кричит Ксении.) Девушка, давайте мы вас подве… Ксения — ты?! Как ты здесь оказалась?!

(Ксения поворачивает голову в ту сторону, откуда ее окликнули. Улыбается сквозь слезы — улыбается все шире и радостней.)

Ксения (утирая слезы). Эй, я здесь!.. Я не плачу… (Смеется от счастья.) Так мы едем? (Резко гаснет свет. Ревет мотор на повышенных оборотах, сквозь шум пробивается счастливый девичий смех — и тут же все стихает.)

СЦЕНА ПЯТАЯ

11-й день погони

Утро. Осень. На задник проецируется диапозитив с видом Большовска — громадного города-миллионника. Урбанистический пейзаж: высотные здания, роскошные витрины магазинов и ресторанов, представительные офисы, яркие неоновые рекламные вывески; лимонная, позолоченная или отливающая свежим марганцем листва редких деревьев, чудом выживших в царстве камня и стекла. Под углом слева направо уходит вдаль широкий проспект, плотно забитый автомобилями, в шесть рядов движущимися в ту и другую сторону. Над проспектом эффектной аркой перекинулся грандиозный Центр торговли; по наружной стене Центра ходит лифт — прозрачная кабина его вознеслась на несколько метров над городом. На уровне кабины к заднику примыкает возвышение, имитирующее саму кабину. Кабина лифта пуста.

Утренний час пик. В заторе, в гуще сотен автомобилей (посреди сцены, являющейся продолжением проспекта), застрял диван-мотовездеход. Он стоит вполоборота задом к авансцене. В мотовездеходе неразлучные Гера и Алек.

Гера (сидит за рулем лицом к заднику, по обыкновению курит). Вот и Большовск. Черт подери, как же долго мы сюда гребли!

Алек. Ага, вместо трех дней на дорогу ушла неделя. Но теперь все позади, да, Гера? (Привстает в кабине, озирается по сторонам, в глазах — восторг, страх и благоговение.) Что за город! Фантастика!..

Гера. Рань какая, а машин уже — море! А мы торчим. Завязли наравне со всеми. И неизвестно, когда эта пробка рассосется.

Алек. …Ух и домища! Никогда таких не видел. Вон тот, как наша водонапорная башня. А этот — видишь? — как три, а то и больше будет…

Гера (с презрительным превосходством). Ты что, никогда в большом городе не был?

Алек. …А людей-то, людей, посмотри, — тьма! Того и гляди, схватят за руку, затянут в свою толпу и растопчут…

Гера. Дурак, кому ты здесь нужен! Запомни, чем больше город, тем свободней ты в нем. Ты здесь на фиг никому не нужен; здесь никто никому на фиг не нужен. Больные, одинокие люди, которые не замечают друг друга в упор. Одна пустая видимость этот человеческий муравейник.

Алек. …А машин! Черт, сколько тачек! Знаешь, я как-то смотрел телек, там какой-то автозавод показывали. Громадный, длиннющий конвейер! С него все сходили и сходили новые тачки. Так здесь, небось, тысячи таких конвейеров включены. Нет, в самом деле — сколько машин! А какие марки — закачаешься! «Крайслеры», «кадиллаки», «порше», «ягуары»…

Гера. Хм, да ты, как я погляжу, спец в этих делах. Рубишь, значит, в тачках.

Алек. Когда-то очень интересовался. Пацаном еще. Мечтал. Бредил даже. Какую-нибудь из этих иномарочек прикупить. Пока… (пауза) тот «опель» меня не снес. Я после этого словно прозрел. Сразу же ополчился, возненавидел эти вылизанные буржуйские корыта… Убийцы. Строят из себя аристократок, а на самом деле лишь чье-то больное тщеславие тешат. В глотку гордыни чьей-то заглядывают, лощеные задницы раскатывают…

Гера. Эко ты зол на них. Не преувеличивай, приятель. Для кого-то тачка и вправду роскошь. Точней, как обязательный элемент в их роскошном хозяйстве. Как двести лет назад у помещика было. Помнишь, читал историю? Обязательно хоромы должны быть офигенные, на зависть другим, куча крепостных крестьян, породистый жеребец, а то и два. Прикинь, конь-«мерс», кобыла-«ауди», жеребенок-«пежо». Ха-ха-ха! (Хохочет.)

Алек. Плевать! Мне наплевать, что там было двести лет назад!..

Гера. Ты прав, я тоже ненавижу большой город. Куча людей, куча бездельников; дома загораживают небо; небо какое-то неживое, так низко над землей, вздыхает тяжело, того и гляди, испустит дух и рухнет мне на голову…

Алек. …Почему какие-то фраера могут кататься на шикарных тачках, а я должен изо дня в день охотиться…

Гера. …Этот сумасшедший город; улицы, словно намазанные медом, — отчего на них столько народу? А машин? Ведь не проехать, не пройти. Когда бы я ни приехал в большой город, всегда одно и то же — заторы, пробки, ДТП…

Алек. …Кто скажет, отчего они поступают так, а я должен делать иначе? Почему они пируют, жируют, а я только и делаю, что охочусь… на Немую?..

Гера (с расстановкой, строго). Миссия у тебя такая, приятель. Погоня. От нее ты вряд ли отвертишься. В отличие от них — ведь им лишь бы яйца насиживать в их кондовых авто. Да они тебе в подметки не годятся! У них нет и никогда не будет того, что есть у тебя, — погони!.. (Пауза.) А Немая… Немая женщина — твой крест, понял?.. И мой тоже.

Алек (кричит воображаемым прохожим). Да кто им дал право вертеть моей судьбой, как кому втемяшится в голову?! Кто этот лихой чувак?!

Гера. Заткнись! Все, довольно истерик и нытья. Сыт по горло твоими причитаниями. Пойди, глянь лучше, длинный там хвост? Долго нам еще здесь торчать?

Алек (с опаской). Куда еще идти, зачем?

Гера (пренебрежительно). Да ты что, трусишь? Тебя аж трясет всего, тьфу! Эх, не вовремя твой птахоплан подкачал! Сейчас бы взлетели спокойненько над этими понтовыми улицами — и только б нас и видели! Что ж твои крылья такие хлипкие? Такие падучие!

Алек (огрызаясь). Нечего мои крылья с грязью смешивать! И вообще, это тебе положено крылья иметь, а не мне. Ты ж у нас человек-погоня… А я — человек-уши.

Гера. Всего-то? Ты — человек-ухо? Кто тебе такой бред сказал? Ты — человек-погоня. Мы оба человеки-погони!.. (Усмехается.) С крыльями и без.

Алек (снова отрешенно, потерянно). Здесь столько машин. Громадные, роскошные — «мерседесы», «кадиллаки», «лексусы»… (Начинает заговариваться.) Вот бы мне сейчас крылья, я бы над городом, мне бы крылья, вот бы я полетел… Не в добрый час я ангелом перестал быть.

Гера. Ну вот, снова, что ли, заладил? По новому кругу? Пока ты будешь тут труситься и прогибаться перед чужой удачей и роскошью, Немая уйдет от нас. Оторвется так, что мы ее никогда не догоним.

Алек (вторит рассеянно). Мы ее никогда не догоним.

Гера. Тьфу, не каркай! Быстро ноги в руки — и вперед, в начало колонны! Выполняй приказ! Через десять минут доложить! (Толкает его в плечо.)

Алек. Да пошел ты!.. Ну и пойду, черт с тобой. (Спрыгивает с мотовездехода. Снова озирает город ошалелым, завороженным взглядом.) Этот город просто невыносим… Но как же он потрясающе красив! (Уходит, скрывается за правыми задними кулисами.)

Гера. Сходи, сходи, разомнись. А заодно припугни этих лощеных дятлов. Глядишь, с перепугу начнут быстрей шевелиться; быстрей из этой пробки чертовой выберемся. (Пауза.) А я пока прилягу. (Устраивается поудобней в диване-мотовездеходе, кладет ноги на капот.) На солнышке оттянусь. Надо ж, здесь еще и солнце бывает. Вон какое сегодня солнце — на славу! Будто не осеннее вовсе. На таком солнце хорошо не только батарейки заряжать, а вообще. Пикничок там сообразить, шашлычки пожарить, деток на природу вывезти, мяч с детьми погонять… Да, с детьми. Только где их, детей-то, теперь возьмешь… (Пауза.) Хм, помню, и день примерно такой, как сейчас, стоял. И солнце такое же было клевое — распахнутое настежь, кроткое, готовое поделиться с нами последним теплом. У мамы с утра хорошее настроение было. Солнце потому что стояло супер, поэтому и настроение ништяк… Она собрала какие-то бутылочки, сверточки, одела, укутала меня — я тогда был еще совсем карапуз, — и мы пошли в горы. Тропинка круто лезла в гору, я упрямо — за ней. Помню, мой первый подъем давался мне с трудом; я несколько раз упал, зашиб коленку о камень, но от мамки старался не отставать. Зато когда мы поднялись — нет, не на вершину, до вершины еще нужно было переть и переть; не всякому взрослому мужику удавалось с первого разу взять ту вершину… (Пауза.) А забрались мы с мамой на такую небольшую терраску, на нее часто туристов разных водят, а они… Ха-ха-ха! (Смеется.) Вспомнил: снизу терраса была похожа на короткий бычий язык. Будто утес неприступный всем каменный язык показывал, мол, фиг одолеете, фиг справитесь с моим крутым нравом. А вот же, справились… Я когда ступил на ту терраску, у меня вмиг ноги подкосились. От страха и от той жуткой красоты, что открывалась под нами. Да что там говорить — у меня дух захватило! Так стало отчего-то легко; страх быстро куда-то улетучился, унесся вслед за облаками, проплывавшими внизу, в сиреневой, как мой любимый мамин кисель, дымке. И такая отвага обуяла меня, такая жажда полета, что если б не мамина рука, крепко державшая меня, я б обязательно улетел. Но мама строго посмотрела на меня — а потом улыбнулась. Сперва на саму вершину поднимись, так сказала мама, а затем решай, что тебе впредь делать — лететь птицей или падать камнем… (Пауза.) А потом поднялся ветер. Холодный, зараза, ветрюган. Солнце тут же струхнуло и нырнуло под защиту туч. А я… я тоже сильно испугался. Мама посадила меня себе на спину и стала спускаться с террасы. Медленно-медленно, — ведь один неверный шаг, и мы б с ней загремели навсегда, оставили по кусочку своего тела на острых уступах… А когда мы спустились, мама стала снимать меня с себя, и только тогда я почувствовал, какие у нее холодные, закоченевшие руки. Я начал что есть силы дуть, дышать на мамины руки, спеша отогреть. А мама смотрела на меня, маленького, тщедушного, и плакала — не то от любви ко мне, не то от боли. (Пауза.) А сейчас вон сколько солнца! И батарейка у меня в сердце всесильная. Все есть, все, казалось, на месте… Мамы только нет. И рук ее нет. Выходит, и отогревать мне нечего… Так на кой хрен мне та батарейка в сердце?!.. (Пауза.) Зачем мне теперь это солнце?

(Свет гаснет. Затемнение.)

СЦЕНА ШЕСТАЯ

Тот же день

Большовск. Солнце заливает проспект, отражаясь в стеклянных стенках лифта в Центре торговли. В кабине лифта — Ксения.

Ксения. Лифт застрял? Делов-то — лифт застрял. Стоит ли так убиваться. Когда город весь как на ладони, когда солнце — на ладони. Солнце, такое потешное, ластится к моим губам и волосам. Мне щекотно и чуточку больно. Зацелованные губы печет. А волосы мои ужасно всклочены после ночи… (Тихонько смеется.) Но я не жалуюсь и ни за что не стыжусь. Ни перед солнцем, что льнет ко мне доверчивым котенком — все рвется причаститься моей непутевой, взбалмошной любви. Ни этим трем унылым пассажирам с кислыми минами, застрявшим со мной в лифте. А, черт с ними! (Пауза.) Конечно, мне легче, чем им. (Украдкой оглядывается.) Ведь я после ночи… После бурной ночи всегда легко. Ах, какая истома! Это даже хорошо, что лифт встал, — есть немного времени вспомнить и посмаковать, снова насладиться ночным фейерверком. Она была поистине волшебной — эта ночь любви! Я наконец-то открылась ему, а он… он открыл мне себя. Он был таким нежным и неутомимым! Предупредительным и изобретательным. Боже, тело до сих пор сладко поет и трепещет; пальцы на ногах дрожат счастливой дрожью при одном лишь воспоминании, как он это делал… (Пауза.) А глаза? Мои глаза? Мне жаль это солнце, которое не научилось отводить взгляда. Приходится мне первой прятать глаза. Бесстыжие. Непокорные. Покоренные, ужасно счастливые мои глаза. Блестящие, сверкающие, готовые запросто выжечь дыру в стене этого неуклюжего лифта. Способные метнуть свой глазной огонь до самых небес. До самого солнца! (Пауза.) Но я это не сделаю. Я не сделаю этого с моим любимым солнышком. Я лучше скажу ему привет, а свой огонь оставлю при себе. До лучших времен. До будущей ночи. До новой любви с моим ночным другом. Тогда мой огонь будет очень к стати… А ты что скажешь, любимый? (Пауза.) Хм, интересно, слышит ли он меня в эту минуту? Мой голос сердца?.. Хоть кто-нибудь слышит меня в этом чертовом городе?! Вечно голодном и пережравшем! Унылом и распущенном! Где любви неуютно ни в чайной, ни в заброшенном парке, ни на тихой улице. Сдается мне, что любви нет места даже в сточных канавах… Которых, впрочем, в этом городе тоже нет. Ничего здесь нет! Кроме нескольких тысяч проклятых лифтов с прозрачными стенками. В них застревают от рождения и до самой смерти. Трогают, щупают, изучают мир сквозь стекло. Хвастают своими открытиями, упиваются своим величием и грандиозностью замыслов… И даже не подозревают, что имеют дело с иллюзией. С искаженным образом мира, пропущенным сквозь стекло лифта. (Пауза.) Мой лифт застрял. Застрял, как тысячи остальных лифтов. Этот город заселяют исключительно одни лифты. У них есть одна привилегия: заманить к себе человека и застрять с ним — вплоть до его последних часов дурачить его… Лифты словно нарочно скрывают от людей, что жизнь отнюдь не такая, какой им видится из лифта. Жизнь на самом деле другая… Она — движется! Меняется. Меняется к лучшему! Пока лифты стоят, дурача своих пассажиров, жизнь преобразилась уже несметное число раз!.. И невдомек никому, тем, кто сейчас рядом со мной, невдомек, что есть еще жизнь — за стеклом… (Пауза.) Я знаю, как выбраться из этого чертового лифта. Теперь, когда я влюблена, я знаю, как вырваться из любого лифта! А вы, вы хотите вырваться? Последовать за мной туда, где жизнь не выглядит банкой маринованных помидоров?.. Я могла бы многих научить этому — как бежать из лифта. Но меня никто не слышит, не хочет слышать. Люди обречены на свои лифты, а я… на любовь. Да-да, я обречена на любовь. Я приговорена к любви к своему единственному, милому! Ты слышишь меня, я зову тебя?! Тебе не терпится, уже не терпится сжать в своих ладонях мое сердце? И ты не страшишься моего слепящего, огнеметного взгляда?.. Тогда я сейчас, вот только выберусь из лифта — прожгу в его стенке дыру и выберусь. (Пауза.) Ведь ты меня такой силой наделил, любимый, такой силой!

(Свет медленно меркнет. Затемнение. Внезапно из кабины лифта вырывается наружу ослепительный, бурлящий сноп искр.)

СЦЕНА СЕДЬМАЯ

Тот же день

Свет включается. На заднике картинка того же проспекта. Посреди сцены вполоборота стоит застрявший в уличной пробке мотовездеход. В мотовездеходе, скучая, развалился Гера. Из правой задней кулисы, как бы из-за поворота проспекта, выходит Алек. Заметив приятеля, Гера принимает настороженную позу.

Гера (удивленно и с некоторым недовольством). Что так быстро? Что там? Ты дошел до начала?

Алек. Машин до фига! Я и не думал, что столько может быть.

Гера (раздраженно). Я спрашиваю: ты дошел до начала? Ты видел, где начинается пробка?

Алек (с виноватым видом разводит руками). Нет. Этих машин, говорю тебе, как собак нерезаных. По-моему, нашей планете грозит перенаселение машин.

Гера. Умник, ты мне зубы не заговаривай! Ты почему не выполнил приказ?!

Алек. Не горячись, сейчас, все по порядку. Ты не представляешь, там целая жизнь, своя жизнь…

Гера (смотрит с ненавистью на Алека). Где? Что ты несешь?!

Алек. В пробке. Пробка живет своей жизнью; все о чем-то болтают, тут же, возле своих тачек или высунув голову в окно; меняются налево-направо что под руку попадет; все в ход идет: запчасти, покрышки, амортизаторы, магнитолы, дивидидиски, брелки, флаги, травка, значки…

Гера (засовывает руку за пазуху за пистолетом). Я тебя сейчас пристрелю…

Алек (все сильней воодушевляясь впечатлениями от увиденного). …Там даже готовят еду; в одном месте предлагали горячие чебуреки — я отказался…

Гера (мгновенно позабыв про пистолет, в отчаянье хватается за голову). Кретин, надо было мне принести! Знаешь, как достала солнечная диета?!

Алек. Но чебуреки — это пустяки. По сравнению с девчонкой. Ты бы видел, какая там деваха: ноги — во! Попа — во!..

Гера. И что? От нее ты тоже отказался?

Алек. Да.

Гера (взвывает от глухой ярости). У-у, полный идиот! Кого я послал?! Надо ж было так прогнать! Схватил бы девчонку, кинул бы на спину — и сюда по-быстрому!

Алек. Я не смог… Устоять…

Гера. Что?

Алек. Там, рядом с машиной, где девчонка глазки строит, всего в десятке метров от нее — игра. Музыкальная. Ну, ты знаешь…

Гера. Не знаю я никаких музыкальных игр. Что мне, делать больше не хер, кроме как в игры играть?!

Алек. …Берешь микрофон, выбираешь мелодию и…

Гера. А-а, караоке, что ли? Какая это игра, дурость одна. Забава для пингвинов.

Алек. …Вот тут я не удержался, во мне какой-то бесенок проснулся. Короче, я рискнул попробовать…

Гера. Да? Так ты еще и певец у нас! Ну да, с таким-то слухом. Мистическим, можно сказать…

Алек. …И выбрал Элвиса. «Love Me Tender».

Гера (одобрительно). У-у, не слабо. И что?

Алек (возбужденно жестикулирует руками перед лицом Геры). Я спел, понимаешь, у меня вышло, я никогда так не пел; я видел, как смотрели на меня все, какими глазами пялилась на меня та девчонка; они повылазили из своих тачек, чтоб послушать Элвиса, то есть меня; я вложил в песню всю душу, я был им…

Гера (трясет Алека за плечи). Эй, успокойся, парень! Ты что, возомнил себя Элвисом?

Алек. …Я был им, Элвисом; а этот козел, что заправлял тем караоке, сказал, что моя песня — фуфло, что сам я фуфло, что у меня нет ни капли слуха; и тогда я доказал ему, кто есть кто…

Гера (насторожившись, отстраняется от парня). Нет, только не это. Не говори, что ты сделал с тем парнем то же самое, что сделал со мной. Там, в том убитом лесу…

Алек (ликует со злорадством). Да, я сделал это! Я позвонил ему, при всех, при всей той жадной, загребущей толпе; я позвонил ему на мобильный и… и…

Гера (снова выйдя из себя, рассвирепев, хватает Алека за грудки). Ты не мог сделать это, чувак! Это — нарушение внутренней дисциплины!

Алек (резко выдыхает). …И исповедал его душу.

Гера. Ты придурок.

(Пауза.)

Алек. Он кричал, что это ложь, что он уважаемый бизнесмен, у него два бизнеса, он процветает; у него есть даже небольшая яхта под Хортицей… Но ему уже никто не верил. Все молчали. И презирали его.

Гера (глухо, потупив взгляд). Что сказала тебе его душа?

Алек. Ничего особенного. Что он подонок. Извращенец и подонок. Его душа превратилась в слизь. В помои, которые я вылил на всех, кто слушал ее в тот момент.

Гера. И он не пристрелил тебя после этого?

(Пауза.)