Планзейгер. Хроника Знаменска (СИ)

Однако же, хам хамом, а об удобстве путешествующих побеспокоился, за это стоило поблагодарить.

Кстати, об объектовой иерархии. Семендяев был наслышан о ней безотносительно к конкретным персонажам, но откуда пришло знание — сказать не мог.

Он теперь о многом старался не думать, потому что многое теперь не вмещалось в рамки привычного, зашкаливало, могло привести к короткому замыканию, то есть инсульту, а кому это нужно? Например, он мог бы озадачить себя вопросом: каким образом уже через час после выезда из Тамбова они очутились на границе с Белоруссией? Или уже позже, решив прилечь, мог бы призадуматься: с чего бы вдруг мелкая «Ока», не прибавив в размерах ни пяди, стала просторной, как каюта океанского лайнера, так что сиденье превратилось в удобную постель? Нет, нет, он не стал себя этим мучить, а просто лег и заснул, во всем полагаясь на киборга Разумовича, который запросто решал все вопросы с пограничными визами и за рулем ни капельки не уставал.

Ранним утром они подъехали к славному городу Оломоуцу.

— Нам туда, — зевая, сказал Семендяев, указав на взметнувшуюся над горбатыми крышами колокольню собора святого Вацлава.

— Знаю, — невозмутимо отозвался Разумович…

Итак, Оломоуц, пять утра, на мощеных брусчаткой, орошаемых мелким дождем улицах ни души, до открытия собора целых пять часов, это на руку. Оставив машину на Вацлавской площади, Семендяев с Разумовичем перебрались через невысокую, в человеческий рост, металлическую ограду, и проникли в собор через боковую дверь. Дверь, естественно, была заперта, но Разумовичу понадобились три секунды, чтобы открыть её. Семендяев прекрасно видел, как у Фимы вытянулся и заострился палец, который он воткнул в замочную скважину. Щелк — и готово.

В полумраке собора под высокими готическими сводами прибор на запястье ожил, показав, что нужно идти вправо.

Следуя его указаниям, они добрались до придела, где в нише хранился искомый сосуд для хранения даров. Сосуд был украшен массой бриллиантов, а потому закрыт бронированным стеклом. Вновь Разумовичу пришлось потрудиться, на сей раз он выломал стекло из кладки. Обычному человеку это было бы не под силу, а киборг сделал всё аккуратно, без лишней пыли.

Прибор на запястье указал, какой именно бриллиант нужен. На место извлеченного Семендяев поставил точно такой же, не уступающий по ценности и огранке, так что по большому счету у церкви не убыло, вслед за чем Разумович установил стекло на место и для верности прошелся по стыку лазерным лучом, вырвавшимся у него из указательного пальца.

Не оставив за собой ни единого следа, никем не замеченные они покинули собор, и в пять тридцать выехали из всё так же орошаемого мелким дождем Оломоуца…

Исполнительностью Семендяева Черемушкин остался весьма доволен. Польщенный Сергей Сергеевич вернул ему так и не пригодившийся «мобильник», Черемушкин нажал пару кнопок, удовлетворительно кивнул, прочитав какое-то сообщение на экране, затем протянул обратно, сказав, что пусть пока побудет у генерала. Это говорило о доверии, это было приятно. Семендяев и представить себе не мог, что Васька Черемушкин, которого он в душе по-прежнему считал лопухом, правда не таким развесистым, как прежде, но всё равно лопухом, таким образом установит за ним, своим учителем, негласное наблюдение.

Оставался ещё один элемент, необходимый для Созидания, за ним Черемушкин отправился сам.

Глава 22. Барсакельмес. Золотой венец

Про этот остров, а точнее уже полуостров, Черемушкин был наслышан. Барсакельмес с казахского переводилось как «пойдешь — не вернешься», попав сюда, человек либо возвращался с большим запозданием, то есть, на острове он пребывал сутки, а на самом деле отсутствовал полмесяца-месяц, либо вовсе не возвращался. Искривление времени, гравитационная аномалия, библиотека Акаши она же «Линза», захоронение древних ящеров, база инопланетян — чего только ни приписывали злополучному острову.

Именно сюда этим же вечером направился Черемушкин, вызвав Саврасова с его розовым лимузином и прихватив с собой Разумовича, который умел всё, в том числе неутомимо и быстро копать.

Едва Черемушкин с Разумовичем расположились в удобных креслах, Саврасов погнал лимузин вперед с сумасшедшей скоростью, никуда не сворачивая. Всё за окнами слилось в разноцветные полосы, потом и вовсе превратилось в серую подрагивающую пелену, а впереди образовалось светящееся кольцо, которое стояло себе ровнехонько на месте, ни капельки не приближаясь. Это безумие продолжалось минут пять, не больше (потом оказалось, что ничего подобного — всего лишь две минуты с небольшим), затем Саврасов нажал педаль тормоза, светящееся кольцо со страшной скоростью умчалось вперед, серая пелена за окнами распалась на разноцветные полосы, которые начали превращаться в отдельные фрагменты какого-то нереального пейзажа. Ещё мгновение, и всё застыло. Они находились на холмистой равнине, покрытой реденькой пожухлой травой вперемежку с белым песком и бурыми проплешинами иссохшей земли, с огромным белесым пышущим жаром куполом неба и зеленой полоской моря на близком горизонте. По равнине гулял сухой пыльный ветер, вышибающий жгучие слезы.

Метрах в десяти от них над песком возвышался неправильной формы черный валун, Разумович вразвалочку подошел к нему и, встав на колени, поначалу неспешно, потом всё быстрее и быстрее принялся окапывать его, отбрасывая песок за спину. Пыль поднялась столбом, пришлось отойти.

Небо вдруг потемнело, ударил гром, и на землю обрушился шквал крупного, с черешню, града. Пыль осела, стало видно, что Разумович углубился метра на два.

С материка принесло черную мохнатую тучу, которая взяла их в тесное кольцо и ну крутиться вокруг, набирая обороты и жужжа, как пчелиный рой. Внутри неё Черемушкин разглядел неясные, ломающиеся силуэты, напоминающие бешено скачущих, пригнувшихся к лошадиным шеям всадников. Туча потрескивала, рождая короткие электрические разряды, но вот из неё, разогнавшейся, в голову Разумовича выстрелила ослепительно белая молния. Тот небрежно отмахнулся. Противоестественно отразившись от его руки, молния вонзилась в тучу. Черемушкин явственно услышал лошадиный храп, возмущенные гортанные выкрики и особенно один, выделившийся из общей массы: «Назад, черти!», после чего странная туча стремглав унеслась обратно на материк.

Град между тем усилился.

Саврасов распахнул невесть откуда взявшийся зонт, услужливо закрыл от непогоды Черемушкина. Через минуту от несчастного зонта остались лохмотья, мотающиеся на голых спицах.

— Пожалуйте в машину, — сказал Саврасов, распахнув перед Черемушкиным дверь…

А Разумович всё рыл и рыл, не обращая внимания на секущие и засыпающие его куски льда.

Вскоре над валуном вырос холм из мокрого песка и тающих поблескивающих ледышек. Черемушкин забеспокоился, но холм вдруг вздыбился и развалился, а на его месте возник грязный, как свинья, дымящийся паром Разумович с огромными, красными натруженными ладонями.

— Извольте, — прохрипел Разумович, отступая в сторону.

Град между тем поутих, сменившись вялым худосочным противным дождичком.

Котлован был неправильной формы глубиною в четыре метра, сужающийся к заполненному грязью и водой дну, в центре которого имело место поблескивающее бурой глиной продолговатое возвышение размером два метра на метр и высотою чуть больше метра. Одна из стен котлована, под которой скрывался вставший на бок черный валун, была более пологой, здесь всего удобнее было спускаться, что, оскальзываясь и преодолевая часть пути на пятой точке, и сделал Черемушкин.

Спустившись вниз, он пожалел, что не взял никакого инструмента, но Саврасов, предугадав его просьбу, сбросил вниз лопату…

Возвышение оказалось неподъемным саркофагом из потемневшего серебра. Смыв с него остатки глины, дождь прекратился, а в следующую секунду сквозь глухие серые небеса прорвался узкий острый луч солнца и ударил точно в мокрый саркофаг. Это был замечательный знак, Разумович с Саврасовым рявкнули «Ура».

Поддев лопатой, Черемушкин приподнял и сдвинул в сторону тяжелую крышку. Раздался тяжкий вздох, из недр саркофага мимолетно шибануло немыслимой вонью, солнечный луч осветил содержимое ящика и тут же погас, спрятавшись за тучи. В серебряном гробу лежала прекрасная, не тронутая тлением, будто только что заснувшая девица в золотых одеждах с золотым виноградным венцом в рыжих волосах.

Секунду-другую она так и была прекрасна, затем лицо и руки начали темнеть, черты лица заостряться, и уже через минуту в саркофаге лежала иссохшая мумия в золотом платье, а ещё через минуту всё развалилось на части, одежды истлели, смешались с грязно-желтыми костями, но и те рассыпались в прах. Остался лишь изъеденный временем беззубый коричневый череп, от которого отваливались истончающиеся куски.

Зрелище было ужасным, в памяти ещё хранился образ замечательной красавицы. Но вот процесс, похоже, остановился. На дне саркофага в куче хлама лежала единственная сохранившаяся деталь: золотой виноградный венец с прилипшей к нему, не отдерешь, частью лобной кости.

Саврасов сбросил сверху веревку, Черемушкин обвязал её вокруг пояса и с венцом в руке, подтягиваемый Саврасовым и Разумовичем, выбрался наружу.

Яму вместе с валуном Разумович закопал, оставив невысокий курган.

Что интересно, к тому времени, когда они вернулись в Москву, лобная кость, приросшая к венцу, побелела, сделалась ровной, гладкой, блестящей, будто из обработанной слоновой кости…

В сейфе Черемушкина, что на Новой Лубянке, лежали теперь три элемента, необходимые для Созидания, и Мортимер знал об этом, но приказа явиться почему-то не отдавал. Потом оказалось: ждал нужной фазы Луны, какой — не наше дело. Через пару дней он заставил перенести элементы домой на улицу Серафимовича, и среди ночи подал сигнал, заставивший Черемушкина спешно вызывать Саврасова.

Саврасов прибыл через пятнадцать минут, ровно к тому времени, когда Черемушкин со свертком в руках вышел из своего подъезда.

Глава 23. Созидание

Гнавший в два часа ночи по пустой улице Серафимовича крутой черный Хаммер, не успев толком затормозить, врезался в багажник вывернувшего из подворотни розового лимузина. Водитель Хаммера, здоровенный ломоть, треснувшись лбом о переднее стекло и набив себе шишку, с возмущением обнаружил, что абсолютно невредимый лимузин, не подумав остановиться, со страшной скоростью мчится в сторону Малого Каменного моста. Но этого мало, в какой-то момент случается невероятное — лимузин вдруг исчезает, растворяется в воздухе, так что за ремонт и спросить-то не с кого…

Розовый лимузин вынырнул из подпространства перед источающим противоестественное голубое сияние стеклянным зданием, возле которого стоял Мортимер. Наконец-то он одел рубашку с коротким рукавом и потрепанные джинсы, и это было непривычно — из мистического персонажа он превратился в заурядного коротко стриженого негра, которых нынче полно в Москве. Правда, очень высокого негра.

Спустившись на лифте на второй подземный этаж, Мортимер с Черемушкиным прошли в лабораторию, в которой, невзирая на глухую ночь, кроптели как пчелки рядовые биороботы — трое «мужчин» и две «женщины». Встретишь таких на улице — нипочем не догадаешься, что это не люди. Запросто пили, курили, любили острое словцо, но при этом кулаки в ход не пускали, хотя могли бы замочить крепенько, мусора после себя не оставляли, а в работе были просто звери. Вот и гадай, кто лучше.

— Выкладывай, что принес, — велел Мортимер, указав на свободный стол.

Черемушкин выложил из свертка бриллиант, активатор и золотой венец. Мортимер взял последний в руки, внимательно изучил, зачем-то понюхал и удовлетворенно кивнул.

Одна из «женщин» перенесла три предмета в прозрачный бокс, где они были омыты разноцветными растворами, дезинфицированы, облучены ультрафиолетом, рентгеном и так далее и тому подобное, вслед за чем помещены на белоснежные простыни в огромную голубую капсулу с подстыкованными к ней толстыми бронированными кабелями и со стеклянным окошечком для наблюдения.

Мортимер нажал кнопку «Пуск» и подмигнул Черемушкину.

Через четверть часа, заглянув в окошечко, Мортимер расплылся в довольной улыбке, после чего нажал загоревшуюся зеленым светом кнопку «Открыть».

Капсула распахнулась. На простынях лежал крупный, абсолютно голый, загорелый молодой человек с чеканным, хоть сейчас на монету, профилем и густыми смоляными волосами, сквозь которые просвечивал золотой венец.

— Небирос, — позвал Мортимер. — Проснись.

Юноша открыл глаза, сладко потянулся и возразил:

— Я не Небирос, папаша. Или Небирос?

Бодро вскочил, плечистый такой, мускулистый, прошелся туда-сюда, насмешливо наблюдая, как миловидные «женщины» стыдливо отводят глаза от его наготы, и заявил:

— Одежду мне. Плащ какой-нибудь.

— Каков, — с одобрением сказал Мортимер и сотворил пурпурный плащ…

На первых порах Небиросу надлежало жить в квартире Черемушкина, благо комнат хватало. По паспорту, который вынул из своего бездонного кармана Мортимер, он значился Небиросом Николаем Андреевичем.

Под занавес, перед самым отъездом Черемушкина, Мортимер сказал, что самое время брать за вешалку Валета, без него созидание можно считать незавершенным. После чего вручил Василию фоторобот Гриневского из архивов КГБ.

Следующий день хмурый не выспавшийся Черемушкин провел на работе, планируя мероприятия по захвату Валета. Вечером, придя домой, был неприятно поражен вопиющей неопрятностью Небироса. По квартире Мамай прошел, шкафы распахнуты, ящики выдвинуты, содержимое на полу, посуда перебита, на стенах и потолке грязные потеки.

— Это что такое? — грозно сдвинув брови, осведомился Черемушкин.

Небирос, в своем пурпурном плаще и домашних тапках возлежавший на Васиной кровати, пожал плечами и сказал:

— Не нравится — убери.

Черемушкин схватил его за шкирку, как нашкодившего кота, но Небирос шевельнул широченными плечами, и Василий полетел на пол. Этот хам был страшно силен.

Уйдя на кухню, Черемушкин вызвал Мортимера, тот, бестелесный, вышел из стены и тут же заявил, что нужно терпеть. В существе Небирос отсутствует изначальный эталон, существо это изначально потустороннее, лишенное нравственных аспектов, аморальное. Вот поэтому и нужен Валет.

— При чем здесь Валет? — спросил Черемушкин. — Не вижу связи.

— К Валету ультиматоны применимы, к Небиросу нет, — ответил Мортимер. — И всё, и точка.

И исчез.

Пришлось молча прибираться и далее молчать в тряпочку. К счастью, Небирос заснул и спал до утра, до того момента, когда в дверь позвонили.

Явился Дергунов. Ровно в девять, точно пришел на работу. А, собственно, это работа и была.

— Что, брат, комары замучили? — весело спросил Дергунов, увидев кислую физиономию начальника.

— Ага, комары, — ответил Черемушкин, и тут из комнаты высунулся бодрый небритый Небирос.

— Мясо, — сказал Небирос, нагло глядя на Черемушкина. — Давай.

— Ничего себе, — развеселился Дергунов. — Хорош комар.

— Тебе дать мяса? — педантично уточнил Черемушкин. — Сырого или вареного? Колбасу будешь?

— Черт, — сказал Небирос, и Черемушкин увидел в его глазах растерянность. Это было неожиданно.

— Черт, — повторил Небирос. — Теряю словарный запас. Что есть колбаса?

— Это вкусно, — Черемушкин вдруг почувствовал к нему симпатию. — Идем, покажу. Там тебе и колбаса, и пельмешата, и рыба красная, и икра.

— Главное, — говорил он, ведя Небироса на кухню, — читай. Книг в доме полно, читай, пополняй свой словарный запас. Вечером приду, проверю. Лады?

— Лады, — сказал Небирос. — Но если что не так, голову откручу.

Поднес к носу Черемушкина пудовый кулак и этак криво ухмыльнулся…

Во дворе Черемушкина с Дергуновым уже ждала зеленая «Ока» с Разумовичем и Семендяевым.

До дома номер 11 по Садово-Черногрязской они долетели мигом, но в девятой квартире (адрес из найденного в квартире Берца блокнота) никакой Гриневский не проживал, а проживал здесь одинокий пенсионер Никонов — сутулый, носатый, в несвежей майке и ношеных трениках. Этот Никонов оказался очень словоохотлив, так просто не отцепишься, стоял на лестничной площадке (в квартиру не пустил) и знай себе молотил. В конце концов, Семендяев, взяв Никонова за майку, сказал ему что-то на ухо. Что-то нелицеприятное. Тот поморгал подслеповатыми глазками и вдруг просиял.

— Вспомнил, — воскликнул он. — Месяца полтора назад приходил один конус, просился на постой, совал деньги. Говорил, что ему непременно нужно пожить по этому адресу. Мне бы, дураку, согласиться, места навалом, а он возьми да уйди. Но какую-то бумажку сунул. Постойте, я сейчас.

Оставив дверь приоткрытой, скрылся в провонявших чесноком темных недрах квартиры, потом вышел, торжествуя. Отдал клочок бумаги Семендяеву.

Уже внизу, в машине, Дергунова осенило.

— Дай-ка фотку, — сказал он.

Черемушкин вынул из кейса фоторобот Валета.

— А вот ежели приклеить нос и напялить резиновую лысину, да ещё скрючиться в три погибели — как раз Никонов и получится, — уверенно сказал Дергунов.

Черемушкин с Семендяевым переглянулись и, торопясь, полезли вон из тесной машины.

Увы, дверь Никонов не открыл, из квартиры не доносилось ни звука.

Между прочим, на клочке бумаги вкривь-вкось было написано: «Если не будет вариантов, я приду».

Глава 24. Валет

В нагрудном кармашке Семендяева что-то зажужжало, задергалось, это был Клик.

— Чтоб тебя, — в сердцах бросил генерал, но аппарат вынул.

Посмотрев на дисплей, присвистнул, повеселел и протянул информатор Черемушкину.

Тот тоже присвистнул и сказал:

— А я-то жалел, что не взял у Мортимера сканер. Это меняет дело.

Умница Клик, проявив инициативу, самостоятельно просканировал Валета, составил его энергоинформационный портрет, своего рода маячок, по которому Гриневского нетрудно будет найти, а заодно записал мысли последнего во время разговора с непрошенными гостями. Любезно предложил озвучить, так как читать мелкий текст — глаза сломаешь.

Черемушкин согласился, и Клик принялся громогласно с выражением вещать, не стесняясь в подборе слов.

На двадцатой секунде Черемушкин сказал «Ну и сволочь» и вырубил Клика.

— Так едем или нет? — невозмутимо спросил Разумович, ибо сзади остервенело бибикала и норовила поддать по бамперу здоровенная мусорная машина.

— Обойдется, — сказал Семендяев. — Выходи, дружок, пойдем дверь вскрывать. Лёшка, будешь свидетелем, Василий, будь добр, поговори с этим нахалом, чтобы сигналил пореже.