Искушение архангела Гройса

– Пан любит польских девушек, – повторил старший. – Как спалось?

Мне хватило ума улыбнуться. Мужики внушали мне доверие, хотя в жизни с католиками я общался мало.

– Со всеми бывает, – сказал я дружелюбно, начиная рассматривать скульптурную группу перед входом, переходя от одного памятника к другому. – Извините, если помешал. Давно хотел навестить ваши места. Дзенькую бардзо за понимание.

Дворники одобрительно кивнули моей жалкой мове, пожелали интересного времяпрепровождения.

– К нам многие приезжают…

Я подошел к лепному бородачу в римской тоге, присел на корточки, чтобы прочитать его имя. S. Simon. Святой Симон. Семен? Саймон? Пантеон польских святых был мне неизвестен. Мы чудовищно спесивы по отношению к иноверцам и до сих пор не можем принять раскольников всерьез. S. Jacobus, S. Andreas, S. Taddaeus, S. Bartholomeus… Почему все они на одно лицо? Типовой проект?

Мое внимание привлекли постройки во внутреннем дворике перед храмом. Большой деревянный крест с врезанным между перекладинами языческим солнцем, похожим на штурвал корабля. Другой крест, кованый, с характерными литовскими змейками, исходящими из центра во все стороны. Он размещался на остроконечной башенке, установленной на столбе с барельефом Девы Марии, держащей на руках младенца. Она напоминала Родину-Мать. Я вошел в костел. Помещение оставалось в полурабочем состоянии, здесь шел ремонт. У входа валялись рулоны плотного целлофана, перепачканные известкой. Ряды длинных деревянных скамей в храме кое-где прикрыты газетами и кусками рубероида, покрашены коричневой краской на манер школьных парт. Алтарь небогатый: башенки, пики, реалистические гипсовые распятия на бархатном фоне, застывшая бутафорская кровь, вытекшая из ран Спасителя… ангелы с твердыми крыльями… несколько картин маслом, изображающих коронацию Девы на небесах. Стрелки часов на стене приближались к полудню.

Я подошел к столику с церковно-приходскими книгами, безучастно полистал тетрадные страницы в клетку с перечислением заказанных молебнов за «змарлых» Янов, Тадеушей, Катарин, Марысь… Латиница по-соседски мешалась с кириллицей, из многозвучия польских, литовских и русинских имен слагалось имя единого народа. Альгирдаса Буткуса среди них не было. Он на ферме, достает яйца из-под страусов.

В костел вошел крепкий старик, разбудивший меня сегодня. В зеленой робе, коротких спортивных брюках и обрезанных по щиколотку резиновых сапогах на босу ногу.

– В раю тоже необходима перепись населения, – сказал он шутливо. – Интересуетесь? – Он чихнул, прикрывшись рукавом. – Сведенборг утверждает, что там такие же дома, только много красивее. В домах покои, гостиные, спальни. Во дворах сделаны клумбы, цветут сады, зеленеют лужайки. Все как здесь. Только лучше. И города там повторяют земные постройки. Лучшие районы этих городов на холмах. Там проживают духовно развитые личности. Более темные люди обитают в низинах. Вы в курсе?

– Нет. Как-то не задумывался…

– Зря. Свидетельств множество. Блейка, скажем, посещали и Вольтер, и Сократ, и Эдвард Первый, и царь Ирод. Мир и рай – это единое целое. Одно перетекает в другое. Я это давно понял. И смерти теперь не боюсь, и Страшного суда… «Поскольку все сущее существует, и ни вдох, ни улыбка, ни слеза, ни единый волос, ни единая песчинка не могут исчезнуть…» Небесный Иерусалим повсюду. Вы должны обладать «четырехкратным зрением», чтобы увидеть это. Или вы видите? Видите или нет?

– Видел. Вчера. На одной птицеферме.

Он пропустил мою ремарку мимо ушей и продолжил цитирование:

– «И ангел явился в сиянии крыл и лучиком света гробы отворил!» Понимаете, как все просто? Восьмой день творенья наступит сразу после победы над Сатаной. И тогда мы будем любить и славить. Помните картину Брейгеля «Страна лентяев»? Вы были сегодня похожи на одного из ее героев… Так безмятежно спали… Веровать, как сказал один праведник, это все равно что держаться за конец уходящей в небо веревки. Иногда кто-то дергает веревку со стороны небес, заставляя нас задуматься…

Старик показался мне подвыпившим, но вещи, о которых он говорил, были любопытны.

– А вы готовы к Страшному суду? – насторожился я. – Это когда? Через год? Или болтают? – Я видел какие-то мимолетные сюжеты по телевизору на эту тему, натыкался на ссылки в Интернете, но никогда не удосуживался войти в курс дела.

– Болтают. Страшного суда нет, молодой человек. Вернее, он идет вечно и непрерывно, это постоянное испытание, а не экзамен в конце семестра. Мы и сейчас на Страшном суде. Встать, суд идет!

Он хлопнул себя по бокам, словно пингвин, и, пританцовывая, прошел в глубь зала. Я почувствовал, что проповедь закончена, и подумал, что мне не мешало бы оказаться дома. Сон с каменными изваяниями до сих пор тревожил меня больше. Я не помнил ничего с того момента, как встретил Гарри. Черт, а где моя машина? Я похлопал себя по карманам: ключи были на месте. Мобильник, кошелек, сигареты…

Однако занятный старик своей лекции еще не закончил. Акустика в храме была удивительно хороша, несмотря на ремонт. Дед залез на деревянную кафедру, обращенную почему-то в сторону алтаря, и продолжил свою речь, повернувшись ко мне спиной.

– Можно ли увидеть Бога, находясь в раю? – воскликнул он. – Рай не может состоять из обыкновенной почвы, огня, воздуха и воды. Он должен быть лучше Земли, он состоит из некоторой иной субстанции. Альберт Великий назвал ее quinta essentia – «пятое вещество». Все ли могут входить в соприкосновение с этим материалом или только христиане? Может ли квинтэссенция допустить в рай души язычников и еретиков? Встречается ли это вещество на нашей планете? Где залегает?

– Так Бога можно увидеть или нет? – спросил я, удивившись громкости своего голоса.

– Вряд ли, – шутливо отозвался старик. – В послании апостола Павла к Тимофею говорится вполне конкретно. Бог обитает в «неприступном свете, Которого никто из человеков не видел и увидеть не может». В религии, как и в жизни, есть выразимое и невыразимое. В православии, а вы, я вижу, интуитивно относите себя к этой конфессии, различие между Божественной Сущностью и той частью Бога, которую можно почувствовать и познать, является главной темой. Западное христианство теоремы Гроссетеста не восприняло. Мы видим Бога только лишь в свете его славы.

– А почему вы стоите ко мне спиной? – поинтересовался я у служителя. – Мне кажется, что таким образом не очень удобно общаться.

Дедок засмеялся несколько нездоровым смехом:

– А я вижу вас в отражениях Его славы!

Я вышел на улицу, позвонил жене. Спокойным голосом объяснил, что со мной случилось. Разговаривая, сделал круг вокруг храма, разглядывая деревянные распятия, завезенные сюда братскими литовцами, несколько гранитных надгробий ксендзов.

В Нарочь из поселка Гервяты Гродненской области возвращался на рейсовом автобусе. Примерно сто километров, полтора часа. Мелькали леса, вёски и городки, реки и озера. В радиоприемнике у водителя звучало нечто этнографическое:

«На Беларусі Бог жыве» —Так кажа мой просты народ.Тую праўду сцвярджае раса у травеІ адвечны зор карагод.

Я понимал далеко не все, хотя догадывался, что слова могли бы стать местным гимном. «“На Беларуси Бог живет”» – так скажет мой простой народ». Идея эксклюзивной простоты белорусов меня давно достала. Никаких тебе размышлений, никакой риторики про Град Божий и Небесный Иерусалим. Все понятно. Господа увидят до Страшного суда не только Христос и Дева Мария, а каждый, кто захочет. Потому что он живет здесь, среди нас. На территории, назвавшей себя когда-то Великим княжеством Литовским и возросшей от Буга до Черного моря. Со всеми крестовыми походами, татарскими набегами, переходами из рук поляков к кацапам – и вот, наконец, обретшей независимость благодаря пьяному самодурству Ельцина, Кравчука и Шушкевича. Если Бог живет не в абстрактных высших сферах рая, а на этом благословенном клочке земли, то, может, он все так и устроил? Может, Беларусь и является тем самым раем, о котором так много рассуждали схоласты, саддукеи и аскеты? «Саагаст сошел с небес на Полесье», «Христос приземлился в Гродно». «На Беларуси Бог живет». Боже, скажи для начала, где я оставил свою машину?

Кунсткамера I

КЛЮЧ И КАСТЕТ

Уходя на работу, Серафима всегда надевала перчатку – дедовскую крагу с желтым отливом, ушитую на дамский манер. Вторая перчатка была утеряна во время войны. Фронтовая легенда вяло поддерживалась, но правую перчатку сохранили скорее из общей неряшливости, чем из воспоминаний о дедушке.

Когда Тамара Степановна сообщила о болезни коровы, Серафима чистила мотоцикл. Каждое ее утро начиналось не с водных процедур, а с полировки сверкающих никелированных крыльев «Харлея», приобретенного когда-то за тридцать пять тысяч условных единиц. Мотоцикл был главным достоянием семьи. Стоил дороже дома и приусадебного участка. Серафима занималась им лично, отчима до техники не допускала. Она и замуж не вышла из-за «Харлея». Мотоцикл надежнее любого мужика.

– У Зорьки вымя отекло, – сказала Тамара Степановна трагическим голосом. – И глаза остекленели.

Валера шоферил на «Газели», Тамара Степановна сидела дома. Раньше она работала фельдшером в Сморгони, но теперь вышла на инвалидность. Лет семь назад Тамара попала под «КамАЗ», который раздробил ей тазобедренный сустав и правое бедро. Мужики решили поначалу, что ее пришибли, и хотели свезти в канаву. На их беду, оказались свидетели. Нарушителей посадили, Тамару реанимировали. Теперь ее главным промыслом стала корова. Летом дачники каждый день заходили за молоком и творогом. К осени надои спадали, но жить было можно. Серафима прирабатывала инструктором в байкерском клубе. С матерью и Валеркой держалась на дружеской ноге, но независимо. Казалось, она состоит в тайной секте и бездумно выполняет ее устав. На своем «Харламове» почти не каталась. Раз-два в месяц на какой-нибудь слет. Последний раз была в Киеве, на гонках Crazy Hohols Racers. Наград не привезла, но вернулась довольная.

– Вымя массажировала? – спросила Серафима мать, но та только махнула рукой. С коровой случилось что-то неладное.

До города, даже на хорошей скорости, было часа полтора. Девушка приближалась к Минску спокойно и нахраписто. Она знала, что привлекает внимание. На это и рассчитывала, профессионально выпячивая попку перед иномарками. Свои русалочьи волосы убрала в конский хвост, повязала косынку. Остальное – униформа, черная кожа да блестящие клепки. Разве что желтая перчатка на правой руке не в тему. Мужчины провожали мотоцикл завистливыми взглядами: зрелище яркое, но сиюминутное.

В Илье Фима заправилась на знакомой бензоколонке. Китаец, торгующий журналами для автолюбителей, заговорщицки ей подмигнул. Журналов не предлагал – все равно не купит. На прощание подарил гонщице бутылку «Боржоми».

– Приезжайте еще. У нас лучший бензин, лучший «Боржоми»!

С Долгиновского тракта Серафима свернула на Орловскую, доехала до проспекта Победителей. Город приподнял стены, расправил рекламные щиты. Серафима направлялась в центр. Ее не интересовало, разрешено ли там мотоциклетное движение. С сотрудниками автоинспекции она предпочитала не общаться. В отличие от провинциальных скептиков город Серафима любила. Ей нравился его стремительный рост, величественность полупустых улиц, добрососедство капитализма с социалистическою предприимчивостью.

В столице Фима никогда не парковалась. Не было причины. За шмотками на «Харлее» не ездят. Ей нравилось катать ребятишек. Один раз пригласила девушку, которую видела до того по телевизору. Нахальную, смелую, богатую. Дочь крупного промышленника. Они разговорились. Поначалу Серафиме было интересно. Когда наскучило, она выскочила с пассажиркой на Логойский тракт, набрала запредельную скорость. Километров через сорок притормозила, оставив девушку на обочине. Поймает мотор, рассудила она.

Пацанов катать было приятнее. У Фимы было на примете несколько дворов, где ее принимали с особенными почестями. Подростки составляли на бумаге очередь, несмотря на необязательность ее появлений. Бросали жребий, ревновали и ссорились. Мальчишки попадались забавные, безбашенные. Один начал лапать ее за грудь, когда она лавировала между грузовиками и фурами. Ей понравилось. Она довезла его до родительского дома. Улыбаясь, схватила обеими руками за шею. Поцеловала, оставив вокруг рта бедняги фиолетовый обод помады.

На день Петра и Павла у нее были другие планы. Пришлось поколесить по городу еще часа полтора в ожидании вечерних пробок. Часам к семи центр должен был охватить безысходный ступор. Серафима с удовлетворением наблюдала за неизбежным уплотнением, слушала нервные гудки, улыбаясь мрачным лицам водителей. Бензиновые выхлопы мешались с осенней сыростью. Серафима миролюбиво продвигалась по проспекту Независимости, разглядывая владельцев автотранспорта. Пристроилась за свежим «мерсом» черного цвета. В салоне на заднем сиденье лежал длинный серый зонт, чем-то напоминающий убитого аиста, несколько пакетов из супермаркета. Серафима проследовала за автомобилем, рассматривая напряженные лица мужчин, водителя и его шефа. Оба молчали. Босс подбрасывал на руке белую пачку сигарет, но не курил. Около кинотеатра Фима потянулась к боковой мотоциклетной сумке, сунула туда руку и молниеносно хлопнула кастетом по заднему пассажирскому стеклу. Кастет оставался висеть у нее на пальцах в желтой фронтовой перчатке, когда она зацепила шикарную на вид борсетку пассажира и уверенно крутанула газ.

Серафима начала набирать скорость, проскакивая сквозь трафик, подобно слаломисту на горном спуске. Насмехаясь. Не оборачиваясь. Виляя жопой. Напевая эстрадные мелодии без слов. Светофор перед дворцом Лукашенко заставил ее на полминуты замешкаться. Гаишники в ярко-желтых жилетах рассматривали, как насупленно она потрескивает двигателем на перекрестке в ожидании зеленого сигнала. Обсуждали и приценивались. Вскоре она пронеслась по мосту над тускнеющей рекою, промелькнула мимо какой-то грандиозной стройки, усеянной журавлями подъемных кранов, и беспрепятственно выскочила на полупустую трассу.

По деревне шла пьяная Зинка-молдаванка, уборщица из продовольственного. Серафима поравнялась с нею, заглушила мотор, поздоровалась. Сидеть полдня в скрюченном положении она устала. Откинулась в седле, встала и пошла пешком, ведя мотоцикл между ногами.

– Чоппер? – поинтересовалась Зина моделью байка. Идти ей было трудно, и уборщица попыталась облокотиться о спутницу – плохая идея.

– Откуда ты знаешь такие слова? – удивилась Фима. – Осторожнее, он весит полтонны.

Девушки шли по краю канавы, их ноги цеплялись за бурьян и вросшие в землю бетонные плиты. До дома было рукой подать, но Серафима не торопилась.

– Один мужик решил сделать подарок зубному врачу, – сказала Зинка и расхохоталась. Это могло быть как началом анекдота, так и завершенным сообщением.

Однако она продолжила:

– Время было бедное. Не такое, как сейчас. – В последней фразе чувствовалась особенная горечь, и Фима подумала, что от молдаванки она сегодня просто так не отвяжется. – Время было бедное, – повторила Зинка. – Вот он и решил отблагодарить врача не деньгами, а говядиной. – Она хихикнула вновь.

– Как это?

– А вот так. Говядиной. – Зинка показала жестом большой кусок мяса в руках. – Он работал на скотобойне…

– Благородный поступок, – согласилась Серафима.

– Хер с ним, с поступком, – опять заржала уборщица. – Он завернул его в газету, положил в сумку и пришел на прием. А там очередь. Иногда подождать приходится, понимаешь?

Фима кивнула. Вести «Харламова» было тяжело, но они уже подошли к калитке.

– Очередь. Все боятся. Ты была когда-нибудь у зубного врача?

Зинка задумалась, помолчала.

– Врач ему зуб вырвал, и мужик про мясо-то и позабыл! Вот как бывает! – вскрикнула она. – А там очередь. Ну, разве не смешно?

– Нет, Зина, не смешно, – сказала Серафима серьезно.

– Очень смешно! – возразила Зинка. – Очень!

– Нет.

– Ну как не смешно, когда там очередь, всем страшно, а он выходит весь окровавленный из-за этого мяса. Оно через газету протекло.

Серафима поняла смысл истории, улыбнулась.

– Это мне мой отец рассказал, – всхлипнула молдаванка. – Ты богатая? Помоги мне вылететь в Кишинев. Он сегодня умер. Узнай хотя бы, когда следующий рейс.

Фима вздрогнула, сообразив наконец, что происходит. Достала мобильник, позвонила, но автоответчик поставил ее на очередь к оператору. Девушки стояли на деревенской улице, еле освещаемой редкими фонарями, слушая Поля Мориа в телефонной трубке. Прошло минут десять, но справочное не давало о себе знать. Одна мелодия сменяла другую, не предвещая какого-либо положительного разрешения.

– Я все равно сегодня уеду. На поезде, на автобусе… Можешь занять мне денег? Я верну, ты же меня знаешь.

Серафима обреченно похлопала себя по карманам, денег у нее не было. Открыла мотоциклетную сумку, достала украденную борсетку, заглянула внутрь. Удивленно ойкнула, заторопилась домой.

– Ты прости меня, Зина! Я очень тебе соболезную. Но у меня сейчас нет денег. И у Валеры нет, и у мамы. Извини меня. Я уйду сейчас. Я должна.

Она слезла с «Харлея», из последних сил толкая его к железным воротам. Уже совсем стемнело.

Как только она вошла на двор, почуяла недоброе. В темноте все казалось прежним, но по ощущению что-то случилось. Поставила мотоцикл на место, укрыла его чехлом. Вошла в дом.

– Ма-ам, ты где? Вале-ера!

Вспомнила, что мать к этому моменту должна доить корову, почти бегом направилась в хлев. На огородной тропинке валялось всякое барахло. Валеркина фуфайка, шарф.

По пути ей встретился взъерошенный отчим. Определенно здесь что-то произошло.

– А-а, – протянул он. – Явилась. Иди, погляди, что тут у нас. Картина Репина «Дурные на разминке».

Серафима подошла к открытым дверям сарая. Прямо у входа на пластиковом ящике сидела Тамара Степановна, обхватив голову руками. Услыхав шаги дочери, встрепенулась.

– Шайтан, – пробормотала она, взглядом показывая на дойную корову по кличке Зорька. – Уже третий час как не сдвинется с места.

Хлев полыхал гостеприимным светом, горел золотом устланный соломой дощатый пол. Клубы пыли старались приобрести осмысленные художественные формы. Зорька стояла в стойле, если так можно выразиться, на коленях. Подогнув передние ноги, она упиралась грудью в пол и молитвенным немигающим взглядом смотрела в залапанную брусчатую стену перед собой. Лохматые темные уши были неподвижны, словно рога. Красивые карие глаза ничего не выражали. Ведро с водой, поставленное у ее морды, оставалось нетронутым. Из-за нелепости положения костлявый крестец коровы поднялся еще выше, выпячивая, словно диковинный плод, набухшее недоеное вымя, едва прикрытое черной кисточкой хвоста. Пятнистый теленок с белым треугольником на лбу испуганно поглядывал из-за своей загородки в левом краю хлева. Другая телка, названная Молодухой, стояла на привязи и переминалась с ноги на ногу. Тамара сняла очки, потерла их о рукав мужской фланелевой рубахи.

– Я и подойти к ней боюсь, – сказала она. – Валера пытался ее поднять, но без толку. Напасть какая-то. И позвонить некуда. У тебя мобильник с собой?

Серафима шумно расстегнула замок кожанки, протянула телефон матери. Стояла и смотрела на все. Дедушкина крага – в одной руке, столичная борсетка – в другой.

– Это справочное аэропорта, – сказала Тамара без удивления. – Дурные на разминке.

Чувствовалось, что она вот-вот заплачет.

Серафима ни о чем не думала, когда достала из украденной сумочки большой бронзовый ключ с узорчатым гербом на основе. Старый, явно недекоративного происхождения, он напоминал о пиратских кладах и тайне черепахи Тортиллы. К дужке был прикреплен ремешок из сыромятной кожи, достаточно длинный, чтобы носить ключ на груди. Фима подошла к корове и накинула ей ключ на шею, даже не задев рогов с острыми черными окончаниями. Зорька удовлетворенно вздохнула и поднялась, словно ждала этого весь вечер.

– Мне Зинка анекдот рассказала, – сказала Фима деловым тоном. – Ну, такая чушь… Ты бы телку подоила, сейчас за молоком придут.

Корова доверчиво глядела в лица женщин, ключ на ее шее медленно раскачивался, пока не принял отвесное положение и замер над мутной лужей, излучая в сырой полутьме стойла все еще робкое, нездешнее свечение.

ИХТИАНДР

Андрей раздвинул заросли осоки локтями. Прикасаться к непослушной колючей траве не хотелось. В штормовке было жарко, но ему было легче терпеть жару, чем прикосновения растений и укусы комаров. Лодка лежала на прежнем месте. Засыпанная прошлогодними листьями на треть, она поднималась жестяным килем из травы: встреча со старой подругой оказалась тиха и радостна.

– Здравствуй, лодка, – сказал Андрей и погладил ее лоснящийся бок, ошлифованный волной и временем. Гладкий, как пасхальное яйцо. Встречи с любимыми предметами иногда более глубоки и эмоциональны, чем общение с людьми.

Сквозь кусты протиснулся Авдеев. Неясно, как тяжелая одышка могла сосуществовать с идеальной безмятежностью его лица. Он бросил взгляд на лодку и сказал с сожалением:

– На замке. У тебя ключ есть?

Андрей рассеянно кивнул, не желая расставаться с сокровенными мыслями. Счастливая меланхолия накатывала на него редко. Он неторопливо притянул к себе проржавевшую цепочку с номерным замком, с улыбкой набрал «0911». Колесики с цифрами плохо слушались, проскакивая под большим пальцем или вообще застревая от долгого простоя. Наконец лодка была освобождена. Цепочка скользнула змейкой в траву и затаилась.

Андрей вернулся к автомобилю, вытащил из открытого багажника острогу, изготовленную из лыжных палок и мотоциклетных спиц. Легкая двухметровая конструкция после сборки походила на трезубец Нептуна или вилы с выставленными наружу зубьями. Добротное оружие, хоть сейчас на войну.

Авдеев взял целлофановый пакет с водолазными масками и зажатым между ними нарезным батоном. Сунул под мышку пластиковую бутылку с водой, похлопал по карманам, чтобы не забыть сигареты. Он нащупал в наколенном кармане-клапане запасную пачку и поместил ее в более защищенное от воды место: положил себе на макушку и прижал кепкой.

– Леша, – услышал он за спиной проникновенный голос Андрея. – Леша, скажи мне, пожалуйста, почему меня комары кусают, а тебя – нет?

Было в этом голосе что-то угрожающее. Сзади стоял человек со страшным орудием подводного лова. Авдеев решил отшутиться:

– Я водку пью, Андрей. Они меня стороной обходят. Боятся потравиться. Понимаешь?

– Нет, Леша, не понимаю. Все сложнее. Я тоже иногда пью водку. Но они кусают меня от этого еще сильнее. Я бы сказал, что запах алкоголя их привлекает. И комаров, и мух, и оводов. Пьяный пот для них что валерьянка для кошки.

– Значит, у меня невкусная кровь. Отрицательный резус-фактор.