Сачлы

Наконец, когда рассвет алыми пальцами постучал в окно, больной облегченно вздохнул, вытянулся и с блаженной улыбкой на исхудалом лице уснул. Рухсара положила маленькую руку на лоб больного и закусила нижнюю губку, чтобы не вскрикнуть от счастья: температура спала, — значит, уколы подействовали… Сложив шприцы, ампулы, бинты в чемоданчик, она вышла в сени и, с трудом разжимая запекшиеся губы, сказала, что опасность миновала, что хозяин останется жив… Именно в этот момент все женщины, теснящиеся тут, зарыдали и попытались целовать ее руки. Пришлось на них прикрикнуть, напомнить, что больного, когда проснется, кормить можно лишь куриным бульоном, но не шашлыком, как уже посоветовала какая-то тетушка…

— А где же машина?

— Сейчас, сейчас! — И, ахая и охая от старания, женщины побежали будить шофера, который безмятежно проспал всю ночь в кабине старенького грузовика, одолженного на этот срочный рейс у дорожной конторы.

Парень и не подозревал, какие страдания вынесла этой ночью Рухсара, сколько раз она клялась бросить навеки медицинскую специальность, — упрекала себя, что не стала чертежницей или на худой конец кассиршей в магазине, и как под утро благородным удовлетворением наполнилась ее пока что робкая душа.

— Значит, поехали?

— Значит, поехали! — звонко сказала повеселевшая Рухсара и, пообещав пригорюнившимся было женщинам еще раз навестить больного, впорхнула в кабину.

А тем временем серо-пепельная дымка на востоке разорвалась, словно алмазом прорезали синее стекло, и жарко выплеснулась струя алого пламени, нежная и чистая в своей первозданной красе. Леса приветствовали появление благословенного светила нестройным, разноголосым, но ликующим пением птиц. Это был час торжества солнца, и Рухсаре показалось, что золотистый диск, вылетевший из глубин синего Каспия, сулит ей избавление от козней и коварных замыслов недоброжелателей.

Девушка то ли дремала, упиваясь сладкими сновидениями, то ли мечтала, с наслаждением подставляя побледневшее личико ласковому солнечному лучу, но не заметила, как грузовик остановился у ворот больницы.

— Теперь отдыхайте, ханум, — сердечно сказал шофер. — Измаялись вы, устали!.. Ну, буду отныне знать, какая вы замечательная докторица!..

Рухсара не успела возразить, что она никакая не «доктори-Ца», а машина уже рванулась и с болезненным рычанием, будто мотор тоже жаловался на переутомление, исчезла в клубах рыжей пыли.

Минуту спустя она упала на койку в своей узкой комнате и тут же уснула.

Ей казалось, что пролетело мгновение, когда жалобный мучительный стон разбудил ее, заставил уже привычно вскочить. Рухсара выглянула в окошко. Большая шумная толпа подходила к воротам. Кто-то плакал навзрыд, кто-то причитал, как кликуша, все суетились.

— Обварилась, обварилась! — испуганно кричали женщины.

Не причесавшись, Рухсара выбежала на крыльцо.

Базарные завсегдатаи, прохожие, продавцы и покупатели, мальчишки, возчики, стар и млад, плотным бурлящим кольцом окружили Кесу, несущего на вытянутых руках обваренную крутым кипятком из самовара Гюлюш.

Тотчас же Рухсаре рассказали, что Афруз-баджи задержалась на базаре, а Мамиш и Гюлюш подрались и, преследуемая братом, девочка опрометью влетела в комнату, толкнула с разбегу стол с вовсю разбушевавшимся самоваром… А где же доктор? Оказалось, что доктор Баладжаев вместе с Аскером, Алияром и Мешиновым отправились на рыбалку.

Бережно приняв от Кесы девочку, Рухсара внесла ее в приемный покой.

Гюлейша уже натянула халат и приготовилась осмотреть мучительно стонущую девочку, дабы перехватить от ненавистной Сачлы славу исцелительницы, но Рухсара остановила ее:

— Руки-то вымой!.. Не дай бог, занесешь инфекцию!

— Может, ты сама заразная, милочка! — прошипела вне себя от обиды Гюлейша. — Сверху ты — куколка, а внутри — гнилая!..

Однако на выручку Рухсаре теперь уже бросилась Афруз-баджи:

— Вытворяй свои фокусы в другом месте!

Пришлось Гюлейше признать свое поражение и поспешно удалиться: пререкаться с супругой Мадата, конечно, было бы рискованно…

Зато на балконе докторской квартиры она пожаловалась приятельнице:

— Ах, белая змея, вносящая в каждый дом несчастье!.. Кралечка! Медицинский кадр!..

А «медицинский кадр», еще по-настоящему и не отдохнувший, призвал на помощь вездесущего Кесу:

— Давай-ка чистую простыню! Торопись, ами-джан!

Увидев в руках Рухсары ножницы, Афруз-баджи сказала себе, что это меч палача, взвизгнула и лишилась чувств. Но на нее никто не обращал внимания… Рухсара проворно и умело срезала лоскутки ошпаренной кожи на ногах девочки, мазала раны мазью, говорила Кесе, что нашатырный спирт в шкафу на третьей полочке, в зеленом пузырьке, нужно вынуть пробку и сунуть под нос Афруз-баджи… Эта простота обращения и заставила раболепного по нраву Кесу проникнуться к Рухсаре истинным уважением.

Когда Афруз-баджи очнулась, операция была закончена; бережно целуя бледные, без кровинки, щечки Гюлюш, Рухсара умилялась:

— Как она похожа на мою младшую сестренку! Вылитая Ситара!

— Сестрица, ради аллаха, она будет жить? — взмолилась мать, сползая со стула, как будто хотела броситься перед Рухсарой на колени.

— Вылечим, ханум, вылечим!.. И шрамов не останется! — бодро сказала Рухсара.

— Какие могут быть сомнения? — авторитетно подхватил Кеса, предвкушавший уже открывшуюся перед ним возможность похвастаться, что он и только один он помогал Рухсаре в этой невероятно сложной и трудной операции.

— Вместо того, чтоб вытирать слезинки с лица моей бедной Гюлюш, я, дура, стала для тебя обузой! — каялась Афруз-баджи. — Чтоб этот базар пропадом пропал! Пошли тебе аллах, красавица, хорошего богатого мужа! — рассыпалась в пожеланиях Афруз-баджи, невольно любуясь девушкой.

Зарумянившаяся от волнения Рухсара и точно была сейчас очаровательна: на коралловых ее губах сияла добрая улыбка, глаза лучились светом молодости, волнистые, непричесанные, но от этого еще более пышные волосы струились по плечам, так и сверкая синью… Но самым дивным было в ней целомудрие, и даже грубая сердцем Афруз-баджи поняла это и благодарно склонила голову…

Прикрытая простыней, Гюлюш забылась успокоительным сном.

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

Субханвердизаде вторично перечитывал заявление Рухсары. Ему доставляло удовольствие воображать, как нежные розовые пальчики девушки держали перо и набрасывали строки обращения к нему, к всевластному и милосердному председателю исполкома. Взбудораженный пьянящими чувствами, Субханвердизаде крепко сжал мясистыми пальцами красный карандаш.

«Зав. райздравотделом товарищу Беюк-киши Баладжаеву.

Принимая во внимание высокую медицинскую квалификацию гражданки, то, что она является для района ценным молодым кадром, а также принимая во внимание, что на ее иждивении находятся мать-инвалидка и малолетние сестры и братья, следует удовлетворить ее просьбу о предоставлении ей надлежащей работы в соответствии со штатным расписанием и установленной тарифной сеткой. Повышение оклада по вашему усмотрению».

Своей резолюцией Субханвердизаде остался весьма доволен. С одной стороны, он строго предписывал доктору повысить зарплату Рухсары до шестисот рублей, с другой — лишь высказывал пожелание, целиком полагаясь на мудрость Баладжаева.

Поднеся к глазам заявление Рухсары, он удовлетворенно хмыкнул.

— Ну, разумеется, милочка, твоя просьба не останется без последствий… Но и мою просьбу ты обязана, клянусь аллахом, удовлетворить щедро и незамедлительно!

В этот момент сильно постучали в дверь.

Рухсара, благовоспитанная застенчивая Сачлы, конечно, так не могла бы ломиться, и Гашем гаркнул:

— Войдите!

С пакетом в руке вошел сумрачный Кеса; нижняя губа его подметала пол, верхняя слизывала паутину с потолка.

— Что там у тебя, ай, безбородый?

— Да вот шел мимо почты, сказали, что вам срочный пакет из Баку!.. промямлил Кеса.

Выхватив у него конверт, Гашем бросил взгляд на обратный адрес и в бешенстве скривился: письмо-то от Лейлы…

— Что за дурацкие шутки среди ночи! До утра не мог подождать? Всюду суешь свой носище!

— Мне-то что!.. Велели, я и принес.

— «Велели, велели», — передразнил его Субханвердизаде. — Сказал бы, что председатель серьезно болен! Или тебе зурна нужна? Балбес, сын балбеса! Погоди, встану со смертного одра и подвяжу тебе хвост!..

«Аллах раскрыл передо мною двери рая, а, как видно, придется пасти свиней!» — подумал Кеса.

— Убирайся и никого ко мне не пропускай! Чего хлопаешь глазами, как баран при блеске ножа?

— А доктора?

— И доктора не пускай! — взбивая в чашечке мыльную пену, распорядился Субханвердизаде.

— А… эту самую?

— «Эту самую», конечно, пропусти, — пряча глаза, сказал Гашем.

Убедившись, что Кеса выкатился в сад, он рывком разорвал конверт.

«Гашем!

Теперь не время говорить о твоем поступке. Навязываться, вешаться на твою шею я не намерена. Как видишь, не умерла, имею хоть и черствый, но собственный кусок хлеба. Но все-таки тебе надо было бы помнить о трех малолетних детях. Если б тебя не было в живых, то я отдала бы несчастных в детдом, а сама поступила бы на фабрику. Хотя уж скоро два года, как ты не пишешь и не шлешь денег, но я то ведь знаю, что ты жив здоров. Да, из-за тебя я плету косы из черных и белых волос. Из-за тебя мой стройный стан согнулся, а очи мои потускнели. Но речь идет не обо мне, а о твоих детях. Пришлось продать все, что покупали старьевщики. Теперь в квартире хоть шаром покати. Если я не получу от тебя денег, то отведу детей в детдом, где всем людям объявлю, что их отец Гашем Субханвердизаде окочурился в горах…»

Задохнувшись от гнева, Гашем смял в кулаке письмо. Острее всего уязвило это злое слово: «окочурился».

«Окочурился». Это грубое выражение жены обрушилось на Гашема, как дубинка чабана на взбесившегося пса. Ну, предположим, что Гашем Субханвердизаде действительно «окочурил-ся», значит, с покойника взятки гладки, и пусть седая, в черном платье Лейла с тремя маленькими девочками оставит его окончательно в покое. Если семейная жизнь состояла из сплошных скандалов, стычек, попреков, слез, то, конечно, любой уважающий себя мужчина сбежит без оглядки! Это не жизнь, а нищенское прозябание! Отказаться от нежности милой девушки с длинными косами — значит уподобиться волу в ярме, а Гашем родился не каменным, он жаждет упиваться всеми дарами жизни.

Выбитый из колеи, Субханвердизаде действовал бритвой, как неумелый косарь тупой косою, и вскоре его мрачное лицо украсилось шрамами и царапинами. Схватив со столика ножницы, он принялся подстригать и подправлять усы, но и тут дело не пошло на лад — усы топорщились, как старая сапожная щетка… Обвинив во всех неудачах Лейлу, он осыпал ее неистовой бранью.

Стоявший у крыльца Кеса услышал чьи-то легкие шаги и, оглянувшись, заметил идущую от калитки Рухсару.

Доктор Баладжаев преднамеренно заставил девушку принимать вечером больных в поликлинике и только сейчас, в самую темень, послал ставить банки председателю исполкома.

— Салам, ами-джан! — ласково поздоровалась Рухсара.

— Салам, салам, дочка, — хмуро ответил Кеса. — А как чувствует себя маленькая Гюлюш?

— Поправится! Теперь уж ясно, что поправится.

Заслышав мелодичный голосок Сачлы на терраске, Гашем проворно нырнул под одеяло, не забыв в последний раз побрызгать одеколоном себе лицо и руки, а заодно и подушку, и коврик перед кроватью.

— Войдите, войдите! — нараспев протянул он, словно задыхался то ли от непереносимых страданий, то ли от духоты. А когда Рухсара подошла поближе, Гашем посочувствовал: — Измучились вы со мною, бедняжка!.. Причиняю вам такую уйму беспокойств. Но, конечно, — он сделал строгое лицо, — конечно, если б не ваша заботливость, я давно уже умер бы. Есть в народе мудрая пословица: «Отпусти рыбу в море — она не узнает о твоем благодеянии, но аллах запомнит!..» Не так ли, Рухсара-ханум?

Рухсара, так и не присев на предложенный ей стул, опустила в душевном смятении голову. Эти ежевечерние, загадочные, словно что-то сулящие ей речи и угнетали, и волновали девушку. Она не понимала, и это было вполне естественным, чего же добивается председатель, куда он клонит?

А Субханвердизаде наслаждался собственным красноречием:

— Значит, добро вознаграждай тоже добром! На внимание отвечай признательностью! «Молочная каша вкусна, если ты ею попотчевал сегодня друга. А завтра он угостит тебя!..» В личной жизни я, ханум, таков, это мой характер, моя суть! Живу одиноко, не имею на свете ни одного близкого существа, а сердце мое скорбит, ведь ему тоже требуется уважение, верность, любовь… За всю свою жизнь я не только не причинил никому зла, но даже за зло платил людям добром, да, да! В этом-то и состоит, ханум, благородство. Вот как умно сказано о великодушии человека в этой книге… — Он вытащил из-под подушки книгу в надтреснутом переплете, но Рухсара не потянулась за нею, как ждал Гашем.

Она терялась в догадках, для чего именно ее вызывает к себе так поздно председатель исполкома — лицо в районе известное и весьма уважаемое, — каков же потаенный смысл его словоизлияний? Девушка замечала, что некоторые речи Субханверди-заде — набор бессвязных пышно-звонких слов, но как-то стеснялась утвердиться в этой своей догадке.

А Субханвердизаде увлекся и продолжал со все возрастающим нажимом:

— Капитализм страшен тем, что там людям платят злом за добрые деяния… Вот батраки прилежно трудятся в усадьбах беков, рабочие — на заводах, нефтепромыслах, принося прибыли хозяевам. А ответно они получают от буржуев, от беков лишь одно зло — нищенскую зарплату, унижения и издевательства! Не так ли? Потому-то я противник всяческой эксплуатации человека человеком. — Взяв с подоконника заявление Рухсары, перекрещенное его собственной резолюцией, Гашем сказал великодушно: — Полагаю, что теперь вам повысят зарплату до шестисот рублей. Не подумайте, что это гонорар за визит, кажется, так говорится у врачей. Это — жертвенный дар к стопам девушки-врача.

— Благодарю вас, — сказала Рухсара дрогнувшим голосом. — Я буду стараться, чтобы оправдать такую награду. Вообще-то, товарищ Субханвердизаде, мне и сейчас на жизнь хватало, но ведь я вам рассказывала: мама больная, сестры. Им тяжело без моей помощи!

Тем временем Гашем вытащил из-под тюфяка отрез синего шевиота, ловко, как многоопытный приказчик, встряхнул, чтобы с шелестящим шорохом ярко окрашенная материя ручьем пролилась перед Рухсарой и — по его расчетам — окончательно ослепила девушку.

— С юности я стал решительным противником частной собственности, беспечно смеясь, сказал Гашем. — Если наша великая цель — построение нового общества, то не мне ли уже сейчас выпала честь претворять в жизнь благородные новые принципы? Не так ли?.. И посему я думаю, что такой замечательный шевиот должен по праву украсить красивую девушку, такую, как вы, сестра Сачлы, а не болтаться мешком на моем тощем теле, хе-хе!.. Пешкеш[38], прошу вас, примите, — изящным жестом он протянул отрез Рухсаре.

Та не нашлась что ответить и быстро отдернула руку.

— А вот эта толика денег на портниху, — продолжал Субханвердизаде, вытаскивая из-под подушки конверт: в нем хранились до поры до времени остатки пяти тысяч, принесенных некогда Бесиратом Нейматуллаевым. — Но положите подарок в чемоданчик — благоразумно заметил он, — чтобы собака не учуяла и не залаяла!..

Рухсара окончательно растерялась, не сознавала, как ей вести себя: то ли благодарить, то ли рассердиться.

— Охвостья буржуазии разлагаются, как падаль, и отравляют чистый горный воздух тлетворным запахом! — безумолчно стрекотал Гашем. — И посему кое-что нужно держать в секрете, сестрица Сачлы… Таковы уж законы жизни. И муж, даже самый любящий, вынужден хранить в тайне от жены некоторые свои деяния… и дражайшая его супруга тоже не распускает языка, отмалчивается, хоронится! А ведь еще существует и государственная тайна. Так и получается, что тайна основа основ, фундамент общества. И тот, кто умеет беречь тайну, — ангел, тот, кто трезвонит на перекрестке о великом или малом, — шайтан. Вероятно, вы еще не убедились в этом на собственном опыте, детка?

У Рухсары закружилась голова, и, чтобы хоть чем-то заняться, она потянулась к своему чемоданчику, сказала деловым тоном:

— Доктор Баладжаев говорил, что вам и сегодня нужно поставить банки!

— Ах, ханум, я и без того причинил вам столько хлопот! — с виноватым видом пролепетал Субханвердизаде. — Безгранично признателен вам, сестрица Сачлы!.. Я так хотел бы помочь вам, но, на беду, человеческое сердце тоньше и нежнее папиросной бумаги! Умоляю вас, дочка, закажите себе костюм «чарльстон». Вам, сестрица, нужно иметь много новых, самых модных костюмов и платьев, ибо мы… мы в райкоме и райисполкоме советовались и пришли к выводу, вполне разумному и обоснованному, что именно вы должны возглавить райздравотдел. Ах, как обрадуются этому трудящиеся района!.. И в самом деле, кто такой Баладжаев? Неповоротливый буйвол!.. Нет, я не отрицаю, что он обладает солидными знаниями, опытом, но ведь, как говорится, «умирать на груди красавицы тоже счастье…».

— Если банки ставить не нужно, то, может быть…

— Безусловно нужно! — отрезал Субханвердизаде, сразу же прикинувшись немощным. — Но только запомните навсегда, ханум, что и материал, и деньги на портниху — это государственное вспомоществование. Вы ж видели, что даже заявление ваше я пустил тю официальной линии, по журналу входящих и исходящих документов исполкома! Учтите, что я строжайше соблюдаю все священные советские законы.

Эти серьезные слова не помешали ему бросить жадный взгляд на прикрытые салфеткой на подоконнике бутылку коньяку, рюмки, блюдо с жареными цыплятами.

— Я к вашим услугам! — И, повернувшись вверх спиною, он продекламировал: «Я — несчастный страдалец, кровоточат мои раны!..»

Когда Рухсара через несколько минут закончила свое дело, сняла банки, спрятала их в чемоданчик, Гашем решил действовать напролом. И, ловко схватив с подоконника рюмку, наполнил ее янтарным напитком, предложил девушке:

— Отведайте, сестра, хлеба-соли в моем доме! В доме вашего братца! Гаги!.. Умоляю, выпейте хоть капельку!

И, крепко сжав ее нежную мягкую руку, он вложил в ее персты рюмку.

Рухсара волей-неволей должна была удержать ее, чтобы не пролить. С молниеносной быстротою в ее затуманившейся голове проносились мысли: а может быть, так принято в доме председателя исполкома?.. Но разве мама благословила бы ее на столь легкомысленный поступок? И вдруг об этой рюмке проведают Гюлейша и Беюк-ханум Баладжаева?

А очумевший Гашем уже совал в ее ладонь ножку цыпленка, уговаривая:

— Закуси-ка этим сочным кусочком!

— Я ничего не хочу! — жалобно воскликнула Рухсара, и слезы брызнули из ее очей, но в этот момент отвердевшие, Как бы железные пальцы Субханвердизаде разорвали ее шелковую блузку.

— Ма-ма-ааа! — вырвался протяжный стон из груди девушки. За дверью, на терраске кто-то громко закашлял.