Сачлы

Однако Нейматуллаев настойчиво навязывал братцу и шорбу и Манзар-ханум, полагая, что Гашем в конце концов не отвергнет дара, — «верблюд мечтает о дальнем луге, а пасется там, где ближе…».

Но, зевнув раза два подряд, Гашем-гага наотрез отказался и от шорбы, и от аппетитной ханум.

— Прокурор затевает дело, — как бы случайно обронил он.

— Что, или кошка отгрызла нам язык? Неужто мы бессловесные? — громовым голосом воскликнул Иейматуллаев, побледнев от возмущения.

— Дело не в языке, а в удобном поводе, — сказал Субханвердизаде, сильно закашлявшись. — Не забудь, братец: в чьих руках рукоять меча, тот и будет рубить в схватке!

— Это я понимаю, — с мрачным видом согласился кооператор. — Раскрыв пасти, как акулы, завистники хотят меня проглотить живьем!.. Да и взять ту же Афруз-баджи, супругу выскочки Мадата, — ведь она буквально на ножах с моей Манзар-ханум. Почему, дескать, жена кооператора меняет шелковые платья трижды на день? А могла бы догадаться, что ее Мадат только вчера начал работать, а я, как Фархад[35], столько лет дроблю ломом скалы в горах!.. Детей у нас нету, не благословил аллах! Куда же мне тратить свои законные премии, как не на украшение любимой женушки? Вот я сегодня привез тысяч на десять самых редких тканей, так неужто должен выложить их Аруз-баджи, а не обеспечить ими руководящие кадры?

На терраске раздались тяжелые твердые шаги.

Солидный житейский опыт заставил разговорившегося Нейматуллаева схватить отрез шевиота со столика.

— Куда спрятать, гага?

— Засунь поглубже под тюфяк, сын кяфира! — сердито прошипел Субханвердизаде. — Заморыш пустоголовый!.. Жаль, что Мелек Манзар со своей черной родинкой досталась такому слюнтяю в удел!

— Тоже скажешь, — подобострастно хихикнул кооператор.

Тем временем в комнате появился прокурор Дагбек Дагбашев. Он был заметно навеселе. Синие глаза его пылали, на щеках то вспыхивали, то исчезали багровые пятна. Бормоча под нос невнятные ругательства, он стянул забрызганную грязью шинель солдатского образца, бросил ее на стул.

— Уметайся! — шепнул Субханвердизаде.

— А как же дело? — И Нейматуллаев глазами показал на прокурора.

— Беру на себя.

— Значит, братец, я велю Мелек Манзар-ханум сейчас же приняться за стряпню, — ликующим голоском громко сказал кооператор, направляясь к выходу. Сварим для тебя шорбу с кислинкой. Плотно поужинаешь, пропотеешь, вот завтра и вскочишь с койки молодец молодцом!..

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

Субханвердизаде беседовал с прокурором.

— Где шлялся?

— Гостил у той самой старухи, которая ночью летает в ступе с метлой по поднебесью! — без должной почтительности хохотнул Дагбашев. — Сказал ей: «Бабушка, заклинаю тебя своей судьбой, считай, что я, вытянув ноги, умираю у тебя на глазах!..»

При этих щекочущих любопытство намеках Субханвердизаде жадно чмокнул губами.

— Ну и что-нибудь выгорело?

— Ого, еще как!.. Рыдала, заклинала, что готова служить верно и беспорочно до скончания века, лишь бы я выпустил из тюрьмы ее единственного брата!

— И ты уже выпустил? — заинтересовался Гашем. — Как говорится: «Увидал молла голубцы и забыл про Коран».

— Зачем же мне торопиться? — с удивлением сказал Дагбек. — Сто дней уламывал и упрашивал эту упрямицу… Какой же кяфир, сын кяфира, откажется от красотки Дильбар, не насытившись ее прелестью?

— Измена! — вскричал Субханвердизаде сдавленным голосом. — Злостное использование служебного положения!..

— Хе! — Дагбашев был настроен далеко не уступчиво. — Всегда рамазан один раз в году[36]. Не только старших, но и младших тянет на сладенькое.

— Стыдись! — сурово оборвал его Гашем. — Пользуешься в низменных целях своим положением, а делаешь вид, что стоишь на страже закона! Однако Сейфулла Заманов кое о чем уже догадывается.

У Дагбашева характер был покруче, чем у Гашема.

— Нужны, братец, доказательства! Требуются хотя бы три свидетеля. Без полноценных свидетелей вся эта болтовня — пустой орех… И красотки Дильбар Заманов никогда не доищется. На сто ворон достаточно одного меткого камня из пращи!.. Многие толкуют о распутстве Мелек Манзар-ханум, но я лично ее не осуждаю, ибо не имею доказательств.

Субханвердизаде гневно свел брови.

— Если твои глаза, пьяница, еще способны видеть, то взгляни как-нибудь на разбухшие папки у Заманова, — пригрозил он.

Дагбек с деланным изумлением оглянулся.

— Где же Нейматуллаев? Исчез, как просо в жерновах мельницы! А мне, признаться, захотелось полакомиться шорбой с кислинкой.

— Вот тебя Заманов и Гиясэддинов и смелют, как просо, — с истинным наслаждением пообещал Гашем. — Они тебе, племяннику кулака, привяжут бубенец на шею.

— Я юрист, — бесстрашно возразил Дагбашев. — Стращай этой девяткой[37] других! Никто за предков, а тем более за дядюшек не в ответе.

— Тебе же поручили дело Нейматуллаева, расхитителем его прозвали, хищником, — не унимался Субханвердизаде.

— Закон подобных поступков не допустит! Твой дядя ку-у-улак!.. издевательски пропел он, явно передразнивая Гашема. — А Нейматуллаев кристально чистый кооператор, и я не позволю Мелек Манзар-ханум оросить нежные щечки слезами! Как раз Заманов намекал мне, что в исполкоме творятся безобразия.

— Это он говорил о трех тысячах пособия, какие я вручил тебе, дармоеду, осклабясь, заметил Субханвердизаде.

— Все ответственные кадры получают пособия. Не станет он привязываться к бедняку пролетарию.

Да, такого смельчака было трудно смутить…

— Ты чего разошелся? — гаркнул Гашем. — Окати-ка голову холодной водой, авось поумнеешь!

— Справедливы твои слова, братец, — безропотно согласился Дагбек, твердыми шагами прошел в соседнюю комнату, шумно заплескался там под рукомойником. Вернувшись, он взбил гребешком волосы, потемневшие от воды, носовым платком тщательно вытер лицо и руки.

— Так что же делать? — спросил он.

Обрадовавшись, что привычное чинопочитание восстановлено, Субханвердизаде распорядился:

— Арестуй директора маслозавода. Он — старинный друг Заманова, всегда обедают вместе. Проведи внезапную ревизию. Безусловно, обнаружится нехватка!.. Не может быть, чтоб директор не сдабривал маслицем кушанья, подносимые Заманову. Вот мы и бросим тень на принципиального и неподкупного Заманова, мечтательно заметил он.

— Не годится, — подумав, сказал Дагбек.

— Почему же не годится?

— Потому что это пустяки, и никого они не заденут, не запятнают. — И Дагбашев встал, давая этим понять, что беседа окончена.

— Подожди, — схватил его за полу френча Субханвердизаде. — Куда? Видел нашего «лесного друга»? У Зюльмата был?.. Как, его все еще кормит и ублажает твой дядюшка, почтенный Гаджи Аллахъяр?

— Ну, был. Ну, видел, — нехотя ответил Дагбашев.

— Когда? Где? В котором часу? — Теперь Гашем и Дагбашев словно поменялись ролями.

— Я ехал мимо скалы Ак, пробирался сквозь густой можжевельник… Милиционера Хосрова я оставил в деревне.

— Так, так, — понукал его Субханвердизаде.

— Кругом густой лес, тишина. В ушах звенит… Смотрю, из-за камня торчит дуло винтовки. Признаюсь, испугался, придержал коня… Но протянуть руку к нагану уже поздно. Подумал: в горах «лесных братьев» немало, — кто в суматохе отличит меня от Заманова? Всадят вот сейчас в ребра пулю и унесут мою старенькую серую шинель. Да еще кожу с меня сдерут, набьют ее навозом. Сижу в седле неподвижно, боюсь пошевелиться, вот-вот конец…

— Э, не мямли, ради аллаха, не мямли!

— А со всех сторон в лесу слышатся посвисты, и, конечно, не птичьи… Окружают меня, берут в тиски. Даже небо вдруг почернело от страха за мою судьбу. Но дуло винтовки неожиданно исчезло, из-за кустов вышел Зюльмат, снял меня с седла, обнял и, будто соль с моего лица слизывал, всего покрыл поцелуями. Не мешкая, я отдал ему все полученные от тебя, братец, «зернышки»… — нараспев, словно урок отвечал учителю, рассказывал Дагбашев.

При этих неосторожных словах Субханвердизаде скривился, бросил тревожный взгляд за дверь.

— Зюльмат сказал: «Клянусь хлебом-солью Гаджи Аллахъяра, моя жизнь принадлежит тому человеку». Ну, значит, тебе, братец! — простодушно добавил Дагбашев, хотя объяснений тут не требовалось.

— А как он себя чувствует? Каково настроение?

— Ах, он ужасно изменился, — паясничая, вздохнул Дагбашев. — Усы его пожелтели и отросли до того, что их можно вполне закладывать за уши. Глаза будто провалились в колодец и сверкают оттуда, из мрака, битым зеркальным стеклом! За каждую щеку можно легко впихнуть по куриному яйцу, — так исхудал… От шинели остались одни лохмотья, на ногах чарыки, брючишки тоже в клочьях…

— Дальше, дальше! — И Субханвердизаде в изнеможении закрыл глаза.

— А дальше он сказал, что скитания в горах довели его до полного отчаяния, что переходить то и дело Араке, захлебываясь в волнах, невозможно, что колхозы-совхозы укрепились и крестьяне от них уже не отстанут. И если ты, братец, к тому же проведешь в горах шоссе, то нашему «лесному другу» придется незамедлительно поднять обе руки вверх и сдаться на милость победителей.

— Да ведь татарин расстреляет и его и нас! — бешено взвыл Субханвердизаде.

— Ах, как правдивы твои слова, братец! — восхитился Даг-бек Дагбашев. — Но не исключена возможность, что Зюльмата-то амнистируют, а тебя поставят к стенке.

Субханвердизаде так привык пугать людей, что не допускал мысли, что и его можно одним небрежно брошенным словцом привести в смятение.

— На что же надеется этот длинноусый бродяга?

— А он считает, что у советской власти сердце великодушное. Упаду, дескать, в ноги Демирову, попрошу у партии прощения, может, и сжалится… Сказал еще, что в Иране те самые, ну, толстопузые, непрерывно его обманывают, облапошивают, так лучше уж умереть в родном гнезде, чем нищенствовать на чужбине.

— У-у-у, дурак, безмозглый слизняк! — прорычал Гашем в бессильной ярости.

— Ну, так я ему не мог сказать, — пожал плечами Дагбашев; улыбался он наивно, совсем по-детски. — Я лишь напомнил пословицу: «Разводишь пчел, не жалуйся на укусы, — тебе же доведется облизывать пальчики!»

— А он? — продолжал допрос Субханвердизаде, прикидываясь невозмутимым.

— А он сказал, что терпит все напасти исключительно из-за Гашема, что фотографию Гашема-гаги ему показывали в Иране люди, разговаривавшие на английском языке… И он, значит Зюльмат, поклялся во всем слушаться товарища председателя исполкома.

— Что у тебя за отвратительная манера выражаться! — вспылил Субханвердизаде.

— Каков есть, — мерзко хихикнул Дагбек Дагбашев. — Похоже, что наш «лесной друг» сварит в кипящем котле наши головы, сожрет, обглодает их, а голые сухие черепа наденет на свой дорожный посох и поднимет высоко к небу! — плавно закончил Дагбашев.

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

Серебристый самовар шумел, плевался крутыми струями пара, подбрасывал дребезжащую крышку. Отправившись на базар, Афруз-баджи забыла о нем, не прикрыла конфоркой трубу.

Не обращая внимания на возмущенно бурлящий самовар, Мамиш и Гюлюш, проснувшись, откинули одеяльца и, с удовольствием болтая в воздухе голыми ножками, мирно беседовали.

— Все-таки мой автомобиль куда лучше твоей куклы! — серьезным тоном заявил мальчик.

Гюлюш не согласилась с таким утверждением, схватила со стула голубоглазую, русоволосую, с неправдоподобно красивым, личиком куклу и осыпала ее жаркими поцелуями.

— Твоя машина ржавая, грязная! — обидчиво выкрикивала она. Моя дочка нарядная, красивая, ласковая!.. Брат презрительно шмыгнул носом.

— Поеду на своей машине по улице, всю тебя вместе с куклой запорошу пылью!

— У моей дочки глазки, а твоя машина слепая, — уколола его самолюбие сестра.

Подумав, Мамиш нашелся:

— Нет, у автомобиля фары!

— Ночью же они не светятся, — рассудительно возразила Гюлюш.

Такого неслыханного поругания парнишка не смог стерпеть и с воплем: «Машина железная, а твоя дура — стеклянная!» — спрыгнул с кровати, вырвал из рук оцепеневшей от неожиданности сестры куклу и со всего размаха ударил ее об пол.

Черепки брызнули во все стороны, а на кровать к Гюлюш упали фарфоровые, бессмысленно нежные, связанные, как теперь оказалось, проволокой глазки ее ненаглядной дочки.

Характером Гюлюш выдалась в Афруз-баджи, — не в отца.

Захлебнувшись рыданиями, она разъяренной кошкой слетела с кровати и вцепилась острыми ноготками в щеки брата.

— Му-уу, ма-ма-ааа! — завыл Мамиш, даже не пытаясь сопротивляться.

Сцепившись клубком, брат и сестра выкатились сперва на терраску, потом по ступенькам во двор, не переставая кусать, царапать и колошматить друг друга.

Хотя Афруз-баджи решительно браковала все товары, после препирательства, обмена взаимными «любезностями» с продавщицами, бешеной тяжбы из-за каждого гривенника ей удалось набить зембиль мясом, маслом, сыром, медом.

Кесе к этому времени уже начала изменять обычная выдержка.

— Может, хватит, ханум?

— Как это хватит? А рис?! — возмутилась Афруз-баджи и сорвала все накопившееся раздражение на пригорюнившемся безбородом.

К счастью, у молчаливого мужчины с повязанной тряпкой головою рис оказался и литым, зерно к зерну, и сходным по цене. Афруз-баджи приобрела сразу пуд, вырвав не без труда у торговца скидку на оптовую закупку, и велела ссыпать рис в захваченную из дома ситцевую торбу.

— Взвали на спину и неси попроворнее! И без того задержалась, дома детишки без присмотра.

… Рухсара стояла у края извилистой дороги, плотно прижавшись спиною к широкому, в морщинах растрескавшейся коры стволу густоветвистого дуба, поджидала, когда шофер автомашины сменит внезапно лопнувшую покрышку. Широко открытыми глазами девушка жадно вбирала в себя тихую прелесть горного утра. Ее пошатывало от усталости: позади была бессонная ночь в ауле, у постели мечущегося в сорокаградусном жару больного крестьянина, заклинавшего Сачлы:

— Баджи, не дай помереть!.. Четверо ведь, мал мала меньше… На ноги бы поставить! Сжалься, красавица.

А в сенях всхлипывали женщины: жена больного, родственницы, соседки; смотрели они на юную Рухсару и со страхом, и с суеверным обожанием, по малейшему ее слову кидались, отталкивая друг друга, подать то горячей воды, то чистое полотенце.