Чувство Магдалины

– Ольга умерла, Маша.

– Как – умерла? Боже мой, Антон! Как это – умерла?!

– Я и сам ничего не понимаю, Маш. С вечера было все в порядке, она ни на что не жаловалась, мы спать легли… А утром… Утром я не смог ее разбудить… Врач сказал, что тромб оторвался… Во сне… Сейчас проведут вскрытие, подготовят все бумаги для транспортировки тела. Сегодня, думаю, все успеют. Завтра я ее привезу, послезавтра будем хоронить. Да, думаю, они сегодня успеют. Но как же так, а?

Голос у Антона был хоть и горестным, но в то же время удивленным, и даже с нотками возмущения, будто он был отчаянно недоволен, что никто не может ответить на такой простой вопрос – как же так?

Но что ему ответишь? Смирись, мол? Да, вот так случилось, надо принять? Но как человек может смириться, если ему непонятно – как же так?! Не болела, не жаловалась ни на что, с вечера спать легла… А утром не проснулась, и все. Как же так-то? Как же так?!

Пока Маша кудахтала что-то невразумительное в трубку, похожее на это многократно повторяющееся «как же так», Антон немного собрался с мыслями, проговорил безжизненным сухим голосом:

– Хорошо, что я до тебя дозвонился, Маш. Ты скажи всем, ладно? Предупреди. А Платон где? У него телефон отключен. Почему у него все время отключен телефон, Маш? Ты скажи ему, чтобы не отключал!

– Антон… Я не знаю, где сейчас Платон и что он делает. Но знаю, что он всегда выключает телефон, когда идет судебное заседание.

– А, понятно… Ну да, как я сам не догадался… А когда он освободится, не знаешь?

– Нет, не знаю. Мы же с ним… В общем, к нему Вика вернулась. И мы…

– Ах, вот оно что! А как же ты? Ведь Лео тебя не простит… Он очень болезненно воспринял твой… Твое… Твой поступок… Что будет с тобой, Маш?

– Я не знаю еще, – ответила Маша. – С мыслями пока не собралась. Но это не важно, Антон. Мы не о том говорим сейчас…

– Да, не о том. Я вообще не понимаю, если честно, о чем мы сейчас говорим. О чем вообще можно говорить, когда… Я даже не знаю, что делать, кому надо звонить. Я уже ничего не соображаю…

– Возьми себя в руки, Антон. Я сама обязательно всем позвоню и все скажу, обещаю тебе. Ты держись, ладно? Когда ты прилетаешь? Хочешь, я тебя в аэропорту встречу? Вдруг больше никто не сможет тебя встретить?

– Спасибо, Машенька. Спасибо, милая. О, а вот и мама мне на вторую линию звонит, извини… Я потом тебе перезвоню, хорошо?

– Обязательно звони, Антон! И держись…

Маша нажала на кнопку отбоя и опустила руки, чувствуя во всем теле смертельную слабость, будто разговор с Антоном отнял у нее все силы. А может, не он отнял, может, сама отдала. Говорят, энергия искреннего сочувствия имеет свойство телепортироваться через любые расстояния, чтобы перенести физические силы сочувствующего к тому, кому они в данный момент более необходимы…

Потом ей позвонила Татьяна и долго сокрушалась горестной новостью, и так же, как Антон, задавала этот короткий вопрос – как же так, Машенька? Как же так? Маше даже пришлось перебить ее и задать вопрос более конкретный:

– Вы приедете на похороны, Татьяна?

– Да, я приеду, это даже не обсуждается, что ты… Ольга мне как родная была… А вот Лео вряд ли сможет приехать, у него открытие новой выставки через два дня. И вообще, он уже не в Хьюстоне, а в другом городе. Понимаешь, нельзя галерейщиков подводить, это может иметь последствия. Большие неустойки и все такое. Впрочем, чего я тебе объясняю что-то про Лео? Тебе ведь уже неинтересно все, что с ним происходит… Тебе теперь интереснее, как у Платона дела идут.

Маша хотела перебить ее и рассказать все как есть, но потом подумала – зачем? Не время сейчас для таких разговоров и объяснений. Прилетит – сама все увидит, сама все поймет. А Татьяна тем временем продолжила:

– И тем не менее, Машенька, я тебя очень прошу… Антон раньше меня прилетит, и вы с Платоном не оставляйте его одного, хорошо? Я понимаю, что Платон весь в делах и не может их бросить, но ведь у тебя больше времени, правда? Нельзя, чтобы Антон хотя бы минуту оставался в одиночестве. Он такой ранимый. С виду жесткий и насмешливый, а внутри… У него же психика, словно папиросная бумага! Ольга как-то умела быть ему незаметной опорой, а теперь… Боже, что с ним будет теперь! В любую минуту может сорваться и… бог знает, что натворить! Он так любил Ольгу, боже мой, так любил! Машенька, я очень прошу тебя, не оставляйте с Платоном его одного, пожалуйста! Пока я не прилечу!

– Хорошо, Татьяна, хорошо… Я обязательно… – принялась уверять ее Маша. – То есть мы, да… Не волнуйтесь…

Потом Маша позвонила Платону, чтобы сообщить ему о случившемся. Платон уже знал – Антон таки до него дозвонился. Маша спросила сухо:

– Ты в аэропорт завтра поедешь?

– В аэропорт? А зачем?

– Антона встречать…

– Ах да. Конечно. Конечно, я поеду. Совсем ничего не соображаю, прости. Конечно, надо его встретить. Спасибо, что напомнила… До сих пор не могу в себя прийти – как же так получилось? Вот так живешь себе, живешь… Все под богом ходим, да…

Он говорил, и Маша слышала виноватые заискивающие нотки в его голосе. Отчего-то было ужасно неприятно их слышать. Будто он не по Ольге горевал, а за себя извинялся.

В аэропорт Маша приехала раньше Платона. Он нашел ее в зале прибытия, лицо его было растерянным и гневным одновременно. Впрочем, причина гнева тут же и выяснилась.

– Прибытие рейса задерживается на три часа, представляешь? Я мчался как сумасшедший, думал, опаздываю, а они прибытие задержали! Не представляю теперь, что мне делать?

– Что делать, что делать… Ждать… – тихо ответила Маша, не глядя на Платона.

– Но дело в том, что я не могу ждать! Никак не могу! Мне на процессе через два часа надо быть, иначе никак! Иначе я людей подведу. Никак, понимаешь? Ну что ты молчишь, Маша? Да, пусть я в твоих глазах сволочь последняя, но – никак! Профессия у меня такая – хоть умри, но на процессе надо быть обязательно!

Наверное, со стороны они представляли собой странную пару. Маша стояла молча, как соляной столб, смотрела прямо перед собой, а Платон размахивал руками, приседал и мотал головой, повторяя свое «никак, никак». Наконец Маша произнесла тихо, не поворачивая головы:

– Уезжай, Платон. Да, я все поняла. Ты не можешь, у тебя процесс.

Платон вдруг замер и побледнел, будто она произнесла что-то для него оскорбительное. Потом сощурил глаза, шагнул к ней… Казалось, он вот-вот крикнет что-нибудь гневно уничижительное, возмущенное ее холодным спокойствием, что-нибудь из разряда неконтролируемого базарного хамства – да кто ты, мол, вообще такая, чтобы…

Не выбросил, сдержался. Да и не смог бы, наверное. Выдохнул, отер влажные щеки тыльной стороной ладони, произнес хмуро:

– Ладно, я поехал. Передай Антону, что позвоню, как смогу.

– Хорошо, передам, – тихо отозвалась Маша.

Платон ушел, а она так и осталась стоять на прежнем месте, вглядываясь в толпу людей, скопившихся на выходе из зала прилета. И стояла до тех пор, пока не услышала, как вежливый голос диспетчера объявил о прибытии рейса из Праги.

Антон вышел к ней бледный, горестно возбужденный, с красными от бессонницы глазами. Заговорил торопливо, проглатывая концы слов:

– Ты меня встречаешь, да? А где Платон? Не смог? Ладно, это не важно… Сейчас мне надо в морг поехать, проследить за всем… Как привезут, как выгрузят… Потом в похоронное агентство. Ты за рулем, Маш?

– Нет, я на такси приехала… – удивленно пожала Маша плечами. Антон даже не помнил, что она отродясь не водила машину.

– Хорошо, я тоже такси возьму. Ну что, идем?

– Идем. Я с тобой поеду, Антон.

– Конечно, со мной. А как же иначе?

– Нет, ты не понял… Я везде поеду вместе с тобой. И в морг тоже. И еще, куда нужно будет. Хорошо?

– Да, конечно… Спасибо, Машенька. Если честно, уже не могу находиться один. Это как сумасшествие… Представляешь, я сам с собой разговаривать стал. Может, я и впрямь схожу с ума, а?

Маша глянула на него сбоку, и все в ней сжалось то ли от боли, то ли от страха. Антон и впрямь походил на сумасшедшего. Глаза горели белым огнем, кожа на лице неровно переходила от сине-бледной у подбородка к желто-зеленой под глазами, всегда аккуратно зачесанные волосы топорщились в разные стороны седым ежиком. И даже эта свежая седина не так пугала, как выражение его глаз, как отрывисто истерическое бормотание…

– Я вдруг понял, Маш, что совсем не умею жить без Ольги. Мы же с ней со школы, с пятого класса. Срослись телами и душами, как сиамские близнецы… А теперь что? Да, тела можно разъединить, наверное. А с душами-то, с душами что делать? Ты мне только правду скажи, Маш… Скажи, я тебе верю, ты не обманешь. Я схожу с ума, да?

– Нет… Нет, что ты, – поспешила заверить его Маша. – Это горе, Антон. Это ужасное горе, что Ольга умерла, но горе потом уйдет, и тебе легче станет…

– Нет, не станет. И зачем я потащил ее в Прагу, зачем? Только из Берлина прилетели, там такие трудные переговоры были с поставщиками, она не отдохнула совсем… А я ее через две недели в Прагу потащил! А она перелеты туда-сюда плохо переносит! Может, этот проклятый тромб и образовался в ней из-за этих перелетов! Но я ж не знал! Да если б я знал…

– Тебе что, врач про это сказал? Что тромб из-за перелетов образовался?

– Нет… – покачал головой Антон. – Нет, это я сам так решил…

– Перестань себя казнить, Антон. Ты ни в чем не виноват. Перестань…

Они вышли к стоянке такси, уселись в первую попавшуюся машину, поехали в город. Антон сидел рядом с Машей на заднем сиденье, снова говорил без умолку, и было видно, как водитель прислушивается к его речи с опаской.

– Да, Машенька, я и сам себя боюсь, все время себя обвиняю, сам себе приговор выношу… Это я виноват, я! Надо было ее беречь, а я… Наверное, я тоже умру. Я так думаю. Такой холод внутри образовался, и все растет, растет… Да, я думаю, что умру. Никуда не денешься. Мы же как сиамские близнецы были. Один умирает, другой тоже не живет…

Маша взяла его за руку и снова ужаснулась – ладонь была ледяная и твердая, как у покойника. Пока ехали до города, она изо всех сил сжимала его ладонь, чувствуя, как перетекает ее тепло в обезумевшего от горя Антона…

Когда надо было выходить, он вдруг повернул голову и произнес уже намного спокойнее:

– Спасибо, Маш. Мне рядом с тобой легче, правда. И тогда тоже… Когда я тебе из Праги звонил… Сразу стало легче. Ты держи меня за руку все время, ладно? Не отпускай…

И, помолчав, добавил в тихом недоумении:

– Надо же… Жил и не знал, что я такой слабый на самом деле… Как дед Иван говорил – недотык…

И потом, где бы они ни находились, он все время искал ее руку. Маша и сама себя чувствовала почти бескровной, но впереди еще были похороны, и надо было как-то держаться. Чтобы отдать тепло, надо уметь аккумулировать его в себе, хотя бы подсознательно. Хотя бы силой воли. Или божьим даром… А как еще?

Татьяна успела прилететь на отпевание и похороны и, казалось, по праву должна была занять свое законное место рядом с сыном. Она же мать, в конце концов.

Но не тут-то было. Антон все равно выискивал Машу глазами, и она двигалась на его горестный зов, как сомнамбула. Вставала рядом, касалась его руки, и Антон успокаивался, если можно так сказать о человеке, который переживает горе. Его ведь тоже можно переживать по-разному. Можно сгореть в нем полностью, а можно зацепиться за эту каплю спокойствия, как утопающий цепляется за соломинку.

Поминки устроили в городской квартире Антона. Вика с Платоном посидели немного и быстро ушли, сославшись на плохое Викино самочувствие. Она и впрямь выглядела измученной, все время выбегала из-за стола в ванную. Платон, пока ее не было, сидел, опустив глаза в стол, прислушивался болезненно к звукам, доносящимся из ванной. Понятное дело, переживал. Как любящий муж и потенциальный отец. На Машу не взглянул ни разу, будто ее совсем не было.

Последние поминающие собрались уходить, и Антон вызвался проводить их до машины.

– Иди, сынок, иди… Подыши немного воздухом, – согласилась Татьяна и многозначительно взглянула на Машу – вот теперь-то, мол, мы и поговорим…

– Ну что? Видела, как Платон со своей Викой носится? – спросила грустно, когда за Антоном и гостями захлопнулась дверь.

– Видела… – тихо подтвердила Маша, пожав плечами.

– Научилась чему-нибудь наконец? Больше не захочешь принести себя в жертву?

– Я вовсе не жертва, Татьяна. По крайней мере, я таковой себя не чувствую.

– Да мало ли, что ты чувствуешь или не чувствуешь, я не о чувствах твоих сейчас говорю!

– А о чем?

– А о том, что нельзя так поступать, девочка. Надо уважать себя, понимаешь?

– Но это не жертва, это… Это другое что-то. И это помимо меня происходит, будто само собой так получается. Не знаю, как объяснить…

– Да, ладно, я ж понимаю, что ты. Только, знаешь… Хорошо понимать по большому счету, в общем и целом, а когда оно вот, рядом, на твоих глазах происходит… Да, действительно, много на свете женщин, жертвенных по природе. И ты из таких, видимо. Не буду тебя судить. Кто я такая, чтобы судить? Просто мне жалко тебя, и все.

– Не надо меня жалеть, – произнесла Маша, – я и впрямь не чувствую себя жертвой. Жертва же всегда обижена и слаба, а я никого не обвиняю. И я сильная. Я чувствую, какая я сильная. И в то же время сама себя до конца не понимаю, вы правы…

– А человек редко сам себя понимает. Иногда до конца жизни не понимает, только вдруг ощущает в одночасье, что не своей природой живет. А ты… Ты больше о себе понимаешь, чем некоторые…

Татьяна не успела договорить – в прихожей хлопнула дверь, вернулся Антон. Зашел в гостиную, пробежал взглядом по их лицам.

– Я вам помешал, да? У вас был какой-то важный разговор? – спросил он нервно.

– Нет, сынок, что ты… – тут же торопливо заговорила Татьяна. – Нам и говорить-то, собственно, не о чем. А вот с тобой мне надо поговорить. Маша сейчас уйдет, и мы поговорим.

– Она никуда не уйдет, мама. Я не хочу, чтобы она уходила.

Татьяна застыла, словно ей в лицо бросили оскорбление, и Антон глянул на Машу, попросил тихо:

– Не уходи, пожалуйста, хорошо? Прошу тебя. Я умру, если ты уйдешь. Ты же знаешь…

– Сынок, но как же так? Я летела сюда, чтобы поддержать тебя как-то… Я думала, что поживу у тебя…

– Мам, да ты живи конечно. Сколько тебе надо, столько и живи.

– Мне?! Мне надо? А тебе разве не надо?

– Мам… Я повторяю тебе – живи сколько надо. А со своими проблемами я сам разберусь, хорошо?

– С проблемами? Ты называешь все это проблемой, сынок? Всего лишь проблемой?

Татьяна снова застыла, глядя, как Антон встает с дивана и пытается удержать за руку Машу, собравшуюся уходить. Как сильно держит ее за предплечье, как усаживает рядом с собой на диван… Потом усмехнулась и спросила с вызовом, глядя на Машу:

– И ты с ним останешься, да? Тебе не кажется, что это уже перебор, девочка? Тебе не хватило Платона, да? Неужели ты ничему не научилась?

Маша снова сделала попытку подняться, но Антон удержал ее около себя. Руки его снова дрожали, на лбу появилась холодная испарина.

– Ему же плохо, Татьяна. Как же я могу… – только и смогла произнести Маша, чуть не плача.

– А я не мать, да? Я не вижу, что моему сыну плохо, да? Я для своего сына ничего сделать не могу? Так, по-твоему? Или ты думаешь, я никуда не годная мать?

– Мам… Она останется. Я хочу, чтобы она осталась. Мы сами разберемся, ладно? – снова тихо повторил Антон.

– Маша, детка… – взмолилась Татьяна, с отчаянием глядя на Машу. – Опомнись, прошу тебя! Это же безумие, то, что сейчас происходит. Неужели ты сама этого не понимаешь? Или я одна схожу с ума от этого дежавю?

Маша ничего не ответила. Антон тоже молчал, глядел в сторону, будто ждал, что материнская истерика иссякнет сама собой. Татьяна всплеснула руками, потом поднесла их к лицу, будто собиралась заплакать. Но не заплакала, а только произнесла медленно, будто говорила сама с собой:

– Что ж, сынок, тебе виднее… Да и что я могу по сути? Разве я могу это безумие запретить? Видимо, сама виновата, если вы такими выросли. Бедные, бедные мои мальчики, простите меня… И закажи мне билет на первый же рейс, Антон, я не буду на все это смотреть. Увольте меня, ради бога!