Чувство Магдалины

Так и кружил по городу на автопилоте, послушно останавливаясь на светофорах и пропуская пешеходов на «зебре». И ни о чем не думал. Казалось, если начнет думать – умрет. И если остановится – тоже умрет. И не заметил, как совсем стемнело, как город зажег огни…

Потом пришла в голову странная мысль – а что, интересно, делают рогатые мужья в таких случаях? Которые на колени не падают, которые говорят: уходи? Наверное, надираются в стельку. Вместе с лучшим другом, который понимает и сочувствует.

Да, это было бы хорошо – надраться в стельку с лучшим другом… Только вот незадача – друг у него всего один. Яриком зовут. Друг-предатель. Если друг оказался вдруг… И не друг, и не враг, а так.

Да и черт с ним, у него же братья есть. Старший Антон и младший Лео. Вот с Лео вполне можно надраться! Надо только в магазин заскочить, взять что-нибудь такое… Покрепче. Чтоб с ног валило.

Лео открыл ему дверь и даже не смог спрятать свою досаду, но эта досада была последнее время привычным явлением, никто на него даже не обижался. Понятное дело – у парня творческий зуд, ему не до гостей. Еще и выставку в Хьюстоне мать ему организовала, то есть ее муж организовал, конечно. Договорился со знакомым галерейщиком.

– Привет… Что-то случилось, Платон? – всмотревшись в его лицо, тревожно спросил Лео.

– Давай выпьем, а? Потом расскажу…

– Я не могу сейчас пить, времени просто нет. Если что-то случилось, ты так скажи.

– Да брось! Давай выпьем! Брат ты мне или кто, в конце концов?

– Брат, конечно. Платон, я правда не могу. В любое время, но только не сейчас.

– Почему? К свадьбе готовишься, да?

– Да к какой свадьбе… То есть свадьба будет, но после выставки. Мама уже все организовала, мы послезавтра летим. Послезавтра! Ты слышишь меня, Платон? А визы только завтра готовы будут!

– А Машенька тоже в Америку летит, стало быть?

– Ну да…

– Молодцы… Молодцы, ребята. И мама наша молодец, подсуетилась. А чего ты нервничаешь, если все так хорошо складывается?

– Я не нервничаю, я волнуюсь. Один день остался, а еще столько дел надо сделать! – признался Лео. – Самолет послезавтра вечером! Все впритык. Да, ты прав, я очень нервничаю… Не знаю, за что схватиться…

– Ага, – кивнул Платон. – И тут еще я со своим «давай выпьем». Понимаю, понимаю.

– Не обижайся, Платош! – попросил Лео. – Я ж объясняю – цейтнот. Извини, брат… Это моя первая выставка…

Лео проговаривал последние фразы уже автоматически, глядя поверх головы Платона. Говорил, а лицо было отрешенным, с приклеенной к нему виноватой улыбкой. Что бы Платон сейчас ни ответил – все равно бы не воспринял как надо.

– Ладно, пока. Счастливо тебе, Лео. Машеньке привет передавай.

– Извини, Платош… – снова извинился Лео. – Обещаю тебе – когда вернусь, обязательно напьемся.

– Ну, если повод не рассосется…

– А мы и без повода!

– Ну да…

Слегка похлопав Лео по плечу и стараясь изо всех сил улыбаться, Платон развернулся и пошел к двери. Лео двинулся было за ним, но Платон махнул рукой и проговорил не оборачиваясь:

– Не надо, я дверь за собой захлопну. Давай, счастливо тебе.

Усевшись за руль, он бросил пакет с выпивкой на заднее сиденье, потом вытащил из кармана телефон, кликнул номер Антона.

Антон не ответил. Номер Ольги тоже не отвечал. Позвонил на домашний номер – трубку взяла домработница Тамара, сообщила вежливо, что хозяева уехали по делам в Берлин. На неделю. С достоинством сообщила, будто хозяйский отъезд в Берлин был ее личной заслугой. Потом с таким же вежливым достоинством поинтересовалась, не передать ли чего.

Платон вздохнул с тоской – что я могу передать, милая? Что жена меня предала? Дорогая жена, свет очей, стерва моя любимая? Еще пару минут, и сдохну сейчас от горя? Да этой тоски никакими словами не передашь, милая…

Потом он долго еще сидел в машине, глядел, как моросит августовский дождь, как покрывается мелкими каплями ветровое стекло. Капли набухают и соединяются одна с другой, и стекают зигзагами вниз, и новые капли падают на их место. Картинка вполне успокаивающая, если ни о чем не думать, просто смотреть. А если думать…

А если не думать все-таки? Да, не думать. Просто взять и забыть, что случилось. А почему нет? Если сильно свою женщину любишь, если жить без нее не можешь… Мало ли, почему ты ей сказал – уходи? Да потому! Нервы не выдержали, достоинство взорвалось. Ну и черт с ним, и пусть взорвалось, пусть даже разлетелось на мелкие осколки. Некоторые всю жизнь живут без достоинства, и ничего… Может, и у него получится? Чем черт не шутит, надо попробовать…

Платон вздохнул, и стало легче, будто он принял для себя какое-то решение. Завел машину, включил «дворники», поехал в сторону дома. Да, надо попробовать, чем черт не шутит… Взять и забыть! Ничего не произошло, все идет по-прежнему! Ну, не будет в его жизни Ярика… И что? И хорошо, что не будет. Надо еще ему в морду дать, сказать что-то гадкое, чтобы после этого Ярик вообще никак не проявлялся… Исчез из их с Викой жизни к чертовой матери!

Когда Платон открыл дверь, то сразу понял, что в квартире пусто. Нет Вики, ушла. Совсем ушла. Медленно прошел по всем комнатам, зажигая свет и болезненно щурясь. Заглянул в спальню – дверцы платяного шкафа были раздвинуты, на перекладине сиротливо жались один к другому пустые «плечики». Почему-то вспомнилось, как Вика постоянно напоминала ему, что пора бы заняться перепланировкой квартиры и выделить для ее нарядов отдельную гардеробную. Не может уважающая себя красивая женщина обойтись без гардеробной комнаты, разве это не понятно?

Потом постоял у распахнутого настежь окна спальни, вдыхая в себя влажный воздух. Лучше не стало, наоборот, от воздуха внутри образовался плотный шар и давил на сердце, и норовил остановить его совсем, чтобы не бухало так болезненно и гулко. Наверное, надо выпить что-нибудь сердечное… Никогда сердце так не бухало. Вика, Вика… Что ты делаешь со мной, а? В кого я превращаюсь? Почему веду себя как неврастеник? Почему не могу справиться с этой подлой ситуацией?

Да, надо выпить. Только не сердечное лекарство, а что-нибудь покрепче. Много выпить. Разом. Чтобы оглохнуть, ослепнуть, ничего не чувствовать. Жаль, купленная бутылка в машине осталась, возвращаться за ней неохота. Но наверняка в баре виски есть или коньяк.

Платон закрыл окно, быстро прошел мимо раззявленного шкафа с его жалкими «плечиками», по пути в гостиную зачем-то заглянул в свой кабинет… Ох, лучше бы не заглядывал! Что, что она делала в его кабинете?! Ладно, шмотки свои забрала, но почему в его рабочем столе, в его святая святых, все ящики вывернуты наружу? Да когда это было, чтобы Вика вдруг проявила хоть какой-то интерес к его делам?

С недоумением принялся перебирать разваленные по столу бумаги… И вдруг догадался, в чем дело. Даже не догадался, а ужаснулся. Она документы украла. Те самые документы, с которыми он должен был необратимо выиграть процесс. Общий процесс с Яриком, только они были в этом процессе по разные стороны баррикад… Это что же, Ярик ее научил такой подлости?

Рука сама по себе потянулась во внутренний карман пиджака, чтобы достать телефон. Автоматически кликнул номер Ярика, и тот ответил сразу, будто ждал его звонка. И вопрос тоже прозвучал автоматически, таким, каким только что прозвучал в голове:

– Это ты ее научил такой подлости, да?

– Во-первых, добрый вечер, Платон, – обыденным тоном, как будто ничего не случилось, проговорил Ярик. – А во-вторых, я прошу тебя успокоиться, прежде чем мы станем говорить.

– Да? Может, и мне пожелать тебе доброго вечера, а? Во-вторых, я совершенно спокоен! Так спокоен, как может чувствовать себя человек, которого дважды предали! А в-третьих, ты не ответил на мой вопрос… Это ты научил Вику такой подлости, да?

– Подлости? Ты о чем, Платон? Ты о документах сейчас толкуешь? – переспросил Ярик, и в голосе его не слышалось никакой виноватости, только обычная деловая составляющая.

– Да. О документах я толкую, Ярик.

– Странно… Я думал, ты сначала про Вику спросишь.

– А чего спрашивать? И без того все ясно.

– Хм… А что, тебе документы важнее, чем жена? Значит, не любил ее, что ли?

– Ты хочешь, чтобы я тебе сейчас о своих чувствах к Вике рассказывал?

– Да нет… Это у меня такая защитная реакция, сам понимаешь. Когда человек делает другому человеку какую-то пакость, он должен быть готов к обороне. Тем более если без этой пакости обойтись нельзя, если она имеет для него жизненно важное значение. Иногда без пакости просто не обойтись, дружище. Просто не выжить, и все.

– Даже так?

– А ты думал – как? Если я точно знаю, что не могу проиграть этот процесс, права не имею… Если от этого зависит моя репутация, моя жизнь… Да что я объясняю, ты сам знаешь, какие деньги там задействованы, какие люди! Что мне оставалось делать, дружище?

– Ну, теперь точно не проиграешь… Дружище.

– Да, теперь не проиграю. И постарайся отнестись к моему поступку философски, Платон. Нет, я не прошу у тебя прощения, знаю, что это глупо звучит в данный момент. Но все-таки сам рассуди… Для тебя нет ничего ужасного в том, если проиграешь этот процесс, а для меня… Для меня это более чем ужасно.

– Что, на большой гонорар подписался, да?

– Не в том дело… Я еще раз тебе повторяю – ты знаешь, какие там люди завязаны. И мне эти люди нужны. Мне еще карабкаться и карабкаться вверх по этой лесенке… Чтобы быть там, куда ты на лифте поднялся с помощью маминых денег… Каждый в этой жизни использует доступные ему возможности, Платон. Ты использовал мамины деньги, я использую подлость. Все философски объяснимо, дружище. И всем одинаково хочется жить. Разве не так?

– А как же совесть, Ярик? А наша дружба?

– Ой, только не надо вот этого мушкетерства и благородства, умоляю тебя… Это жизнь, Платоша! Всего лишь жизнь!

– Это дерьмовая жизнь, Ярик. Я бы не смог.

– Ну, о чем речь… Конечно, ты бы не смог. Тебе сразу были даны все козыри в руки, чтобы не смочь. А ты попробуй без козырей, я тогда посмотрю… Какая у тебя будет жизнь, дерьмовая или не очень. И вообще… Это пустой разговор, Платон, потому что мы ведем его с разных позиций. Оставь весь этот пафос себе, ладно? А я как-нибудь обойдусь и без пафоса. Тем более – зачем он мне в дерьмовой жизни, сам подумай?

– Значит, это ты уговорил Вику, чтобы она украла у меня документы?

– Нет, я не уговаривал. Ты плохо знаешь свою жену, Платон. Она сама предложила.

– А ты, стало быть, не отказался?

– А я не отказался.

– Взял в качестве приданого, да?

Ярик хмыкнул:

– Как смешно звучит… В качестве приданого. Наверное, да, именно так все совпало. Я не хотел такого критического конечного результата, но Вика утверждает, что беременна от меня. Сам посуди, не могу же я как порядочный человек…

– Кто порядочный? Ты – порядочный?

– Ну ладно, ладно! Опять мы к пафосу возвращаемся. Давай я буду последней сволочью, а ты будешь порядочным. Если тебя это утешит…

– А я ведь считал тебя другом, Ярик, – с горечью произнес Платон. – Еще вчера. Странно, правда? И еще вчера у меня была жена…

– Ты чего хочешь, Платон? Да, ситуация ясна во всем ее мерзейшем многообразии. Да, как случилось, так случилось. И если уж честно тебе признаться, мне тоже не очень нравится то, что случилось. Это я так, бодрюсь… И нападаю, чтобы таким образом защититься. И поверь мне, Платон… Плавать в мерзейшем многообразии ничуть не легче, чем сидеть и смотреть на этот процесс со своего праведного берега.

– Ладно, плавай… Что я еще могу сказать?

– А я и плаваю. Что мне еще остается делать?

Сил больше не было слышать голос Ярика – Платон нажал на кнопку отбоя, сунул телефон в карман пиджака. И находиться дома тоже сил не было. Надо уйти, уйти отсюда быстрее… Да, что же он хотел еще сделать? Кажется, выпить… В машине бутылка есть – непочатая…

Что было потом, он уже плохо помнил. Вкус крепкого виски во рту – помнил. Капли дождя на ветровом стекле – помнил. Ночь, свет огней, мелькание домов и деревьев – помнил. А куда ехал – не помнил… И как оказался на трассе далеко за городом, и как врезался во встречную фуру – не помнил…

Очнулся утром, уже в больнице. Долго смотрел в потолок, пытаясь справиться с тошнотой и сильной головной болью. Попытался встать, но мешком свалился обратно – тело было вялым и неживым, будто в нем не оставалось ни капли крови. Среди всего этого ужаса выплыло вдруг девчачье лицо с испуганными глазами, в зеленой шапочке до бровей:

– Не вставайте, не вставайте, вы что… Вам нельзя, вы же под капельницей… Очнулись, и хорошо. Я сейчас врача позову…

Что ж, по крайней мере, сообразил, что в больнице. А вот и другое лицо проявилось – мужское, сурово снисходительное, тоже в зеленой шапочке до бровей.

– Как себя чувствуете? Говорить можете?

– Да… Я что, в больнице? Что со мной случилось?

– Ну, это я у вас хотел спросить, что случилось… Наверное, что-то из ряда вон, если, будучи за рулем, так набрались. Еще хорошо, что водитель фуры сумел вовремя затормозить и увернуться, вы по касательной его протаранили, потому без переломов обошлось, одни внешние повреждения. Но головой в стекло врезались основательно. Болит голова-то?

– Болит… – произнес Платон. – И тошнит очень сильно…

– Ну, это понятно. Будем лечить. Волшебная капельница с мексидолом делает чудеса, через пять дней на ноги встанете. А пока лежите, вставать вам нельзя. Да и не сможете, я думаю. Если нужду справить надо – не стесняйтесь, просите медсестру, пока родственники не появятся. Мы вашей жене уже отправили сообщение.

– Кому?!

– Жене. Ну, или я не знаю, кем она вам приходится… По крайней мере, у вас в телефоне обозначена как «любимая». Правда, почему-то любимая ваша трубку никак не берет… Звонили ей, звонили. Потом просто сообщение отправили – ваш муж в такой-то больнице, мол, приезжайте. И еще кому-то звонили, я уж не помню… В вашем телефоне большой список абонентов. Так что ждите, все равно кто-нибудь объявится.

– Да. Спасибо…

Платон закрыл глаза и чуть отвернул голову, давая понять, что больше не в силах говорить. А когда открыл глаза, врача рядом уже не было. Очень хотелось пить, но и медсестры в палате не оказалось. Сглотнул сухим горлом, застонал, снова впал в болезненное забытье… Но и через это забытье выплыла в голове картинка – как Вика получает сообщение на телефон, как читает его… И что дальше? Да, что она делает в этот момент? Хватается за голову? Звонит Ярику? Или бежит по лестнице вниз, прыгая через две ступеньки, а потом садится за руль и мчится к нему в больницу?

А может, она уже подъезжает? И сейчас войдет в палату? Надо только немного подождать. Да, она сейчас войдет…

И дверь действительно открылась. И вошла… Не Вика вошла, а Маша. Робко приблизилась к кровати, села на стул, испуганно глянула на штатив с капельницей.

Платон следил за ней, чуть приоткрыв веки. Пусть Маша думает, что он спит. Зачем обижать ее своим разочарованием. Немного придя в себя, спросил резко:

– Ты одна пришла, Маш?

– Одна… – вздрогнув, тихо проговорила Маша. – А я думала, ты спишь…

– Нет, я не сплю. А откуда ты узнала, что я в больнице? Тебе Вика звонила, да? Просила, чтобы ты пришла ко мне?

– Нет, что ты, Вика мне не звонила. Понимаешь, Лео рано утром по делам убежал, а телефон дома забыл. Ты же знаешь, мы завтра вечером улетаем, а дел несделанных еще много, вот он и забыл второпях. А я слышу – звонок! Взяла телефон, а там твой номер высветился. И ответила, думала, ты звонишь. И вдруг мне говорят – знаете вы владельца этого телефона? Я говорю – знаю, конечно, это брат моего мужа. Так вот, говорят мне, – ваш родственник сейчас в больнице находится, в аварию попал, на машине разбился. Ой, знаешь, как я испугалась? Надо отвечать что-то, а я слова не могу сказать! И Лео перезвонить не могу – телефон-то его у меня в руках! Так растерялась сначала…

– И что? Ты Вике, наверное, позвонила?

– Да, я звонила… Узнать, что да как… А она трубку не берет! Я решила, что она уже здесь, у тебя, и что ей не до телефонных звонков. И думаю – вдруг еще помощь нужна? Вот, вызвала такси и приехала. Так торопилась…

– Да… – как будто обращаясь к самому себе, проговорил Платон. – И прыгала по лестнице вниз через две ступеньки…

– Ну да, прыгала… А почему ты спрашиваешь?

– Да так, ничего. Спасибо тебе, Машенька. Добрая ты душа.

– Платон, я не поняла… – нахмурилась Маша. – А что, разве Вика не здесь, не с тобой?

– Нет, как видишь.

– А где она?