Чувство Магдалины

Он вдруг зарычал и с силой ударил кулаком по тонкому березовому стволу, и деревце закачалось, задребезжало испуганно. А Платон продолжил с прежним хриплым и хмельным отчаянием в голосе:

– Да, я ревную ее, я слежу за каждым ее шагом… И я подозреваю, что у нее кто-то есть. Да, это была бы не Вика, если бы мне еще и рога не наставила, конечно! Как бы я хотел разорвать этот порочный круг, как бы мечтал бросить ее, уйти, больше не видеть, не слышать, никогда, никогда… Но не могу, понимаешь? Знаю, что сил не хватет. Вместо этого сам трясусь от страха, что она меня бросит. Вот сука, а? Да что это такое? Заколдовала она меня, что ли? Я умру, если она меня бросит… Я точно знаю, что умру…

Маша остановилась и с испугом слушала Платона. Потом оглянулась в надежде увидеть Лео – в какой-то момент ей показалось, что Платону совсем плохо… Прислонившись спиной к березовому стволу, он медленно осел вниз, закрыл лицо руками, засмеялся хрипло, потом повторил сквозь этот безумный смех последнюю фразу:

– Я точно знаю, что умру, да… Я точно знаю…

И замер, не отнимая рук от лица. Маша подошла, присела на корточки, осторожно погладила его по плечу, проговорила тихо:

– Все образуется, Платон, вот увидишь. Вика любит тебя, все образуется…

Она снова обернулась – сквозь деревья мелькнула синяя рубашка Лео, он поднял руку, помахал ей издалека. Маша отчаянно махнула ему в ответ – иди, иди быстрее сюда… И снова погладила Платона ладошкой по плечу. И вздрогнула от неожиданности, когда Платон резко отнял руки от лица, схватил ее ладошку и приник к ней горячими губами, успев проговорить отрывисто:

– Спасибо! Спасибо тебе, Машенька, милая… Спасибо, что выслушала, что поняла меня, что пожалела. Спасибо…

Услыша сзади шаги Лео, Маша быстро отдернула руку, поднялась с корточек. Повернувшись к Лео, проговорила озабоченно:

– Платону плохо стало… Помоги.

– Что, Платош? – склонился к брату Лео. – Перепил, да?

– Да нет… Все нормально. Так, прихватило чего-то… – проговорил Платон, поднимаясь на ноги. – Все нормально, пошли к реке…

– Может, вернемся, а?

– Нет, нет! Дойдем до реки, я умоюсь, и все как рукой снимет…

Когда они возвращались с прогулки, увидели, как в ворота заехала машина Антона. Потом и Татьяна спустилась вниз, и долго еще сидели за столом на лужайке, пока не легли на лес нежные апрельские сумерки. Лео и Маша засобирались домой…

А дома Лео устроил ей сцену ревности. Первую за их совместную жизнь. Маша сидела на диване, поджав под себя ноги, а Лео ходил по гостиной из угла в угол, спрашивал так, будто сам себе задавал эти ревнивые вопросы:

– О чем ты разговаривала с Платоном, а? И почему сидела перед ним на корточках? И я видел, как он тебе руку целовал! Почему, почему он целовал твою ладонь, он что, в любви тебе объяснялся, да?!

– Лео, ты что! Какая любовь… Ты же знаешь, как он любит Вику! Что ты говоришь, Лео?

– Я знаю, что говорю! Я сам видел! Да, мне неприятно, да я ревную, черт возьми! Потому что ты моя женщина! Ты моя жена, в конце концов! Ну, невеста, не важно. Ты можешь мне объяснить, почему он так жадно целовал твою руку?!

– У Платона неприятности, ему плохо, он очень страдает…

– А ты его пожалела, да? У него своя жена есть, вот пусть она его и жалеет!

– Лео, ну что ты говоришь… Какие глупости ты говоришь… Твоему брату было плохо. И я не могла…

– Что? Что ты не могла? Или ты и впрямь вообразила себя святой Магдалиной? Ты всех любишь и жалеешь, кому плохо, да?

– Лео, ну зачем ты… – у Маши не было сил оправдываться, так она оказалась удивлена и расстроена. – Я сейчас заплачу, Лео…

Она и впрямь заплакала, закрыв лицо руками. Лео остановился напротив, глядел на нее испуганно, потом шагнул к дивану, сел рядом, вздохнул виновато:

– И правда, чего это я… Прости меня, Маша, сам не понимаю, куда меня понесло. Просто я очень люблю тебя. Вот и померещилось черт знает что. Ну не плачь, Маш, пожалуйста! Ну все, все…

– Хорошо, я не буду… – отняла она ладони от заплаканного лица. Хлюпнула носом, улыбнулась, проговорила сквозь слезы: – Не буду, не буду… А только, знаешь… Платона все равно до ужаса жалко, правда.

Глава 3

Платон долго не решался открыть конверт с фотографиями, и мужчина, сидящий против него за столиком, смотрел куда-то в сторону, будто не хотел обнаружить на лице выражение искреннего, но такого обидного для клиента сочувствия.

Впрочем, к подобным ситуациям этому мужчине было не привыкать – каждый второй заказ в его детективном агентстве сводился к одной и той же цели – застать свою благоверную на месте преступления, то есть в объятиях счастливого соперника. И каждый раз ему хотелось произнести вполне искренне – да брось ты, мужик… Не парься из-за бабы, чего ты. Баб на свете больше наплодилось, чем мужиков, и если не эта, то будет другая… И третья, и четвертая будет, если захочешь…

Но здесь был явно не тот случай, и такое сочувствие могло вызвать вполне себе неадекватную реакцию. Вон, как заказчик перетрусил, еще и конверт не открыл, а уже ревнивая кровь бросилась в голову. Покраснел, дышит тяжело. Любит, наверное, свою бабу-изменщицу.

Детектив снова глянул на перетрусившего заказчика и вздохнул про себя – ладно, торопить не будем. Но и время зря терять нечего. Хоть кафе и затрапезное, но запахи со стороны кухни текут вполне аппетитные. Обернулся, махнул рукой официанту, и когда тот услужливо подскочил, проговорил тихо:

– А пообедать у вас можно? Не отравите, надеюсь?

– Что вы! У нас очень хороший повар! – воскликнул официант, изобразив на лице степень крайнего недоумения.

– Хм… Если повар хороший, то почему на кондиционерах экономите?

– Не вижу связи… – пожал плечами официант. – Тем более сейчас в кондиционерах нет острой необходимости, летняя жара ушла, конец августа на дворе.

– Для хорошего заведения это дело принципа – чтобы кондиционеры были. Понимаете?

– Понимаю, – кивнул официант. – Но вопрос не ко мне. Так вы обедать будете или нет?

– Буду, буду… Что у вас там есть самое подходящее?

– Рекомендую взять солянку и эскалоп, уверяю вас, что не пожалеете!

– Ну, давайте солянку и эскалоп… – согласился детектив и, тронув ладонь задумавшегося клиента, предложил вежливо: – Вы как насчет обеда, Платон? Не возражаете?

– Что? – поднял на него измученные глаза Платон. – Вы что-то сказали сейчас?

– Да… Пообедать, говорю, не мешало бы…

– Что ж, обедайте…

– А вы?

– Нет, я не буду. Я… Дайте мне еще какое-то время, пожалуйста. Или вы очень торопитесь?

– Нет, я не тороплюсь. Просто по-человечески вам советую – загляните в конверт. Чем больше вы оттягиваете этот момент, тем хуже для вас. Вернее, для вашего эмоционального состояния. Зачем лишнюю неврастению на душу мотать? Оно вам надо?

– Да… Да, вы правы, – вздохнув, согласился Платон, прижимая плотной ладонью конверт к столешнице. – Я примерно так же своим клиентам всегда говорю – надо все из себя вываливать сразу, больше пользы для дела будет. Да…

– Простите, а кто вы по профессии? Впрочем, если не хотите, можете не отвечать…

– Нет, почему же? Я адвокат. Практикую давно и с успехом. Потому сами понимаете, как мне непривычно быть в роли клиента, причем такого вот клиента… С довольно унизительным заказом…

– Ой, да бросьте. Подумаешь, какое страшное унижение! Всякое в семейной жизни бывает. Не будете же вы сами все передвижения своей жены отслеживать!

– Да. Да, конечно, – быстро-быстро закивал Платон. – Но я прошу вас – не торопите меня.

– Да я не тороплю… – улыбнулся детектив. – Тем более еще обедать буду. Может, мне за другой столик пересесть, чтобы не раздражать вас беззаботно жующим видом?

– Нет, вы меня не раздражаете, – отозвался Платон, но тут же изменил свое решение: – А впрочем… Если вам не трудно…

– Да без проблем, что вы! – подскочил со стула детектив, отыскивая глазами свободный столик. – Я вон там сяду, у окна! Если что, дайте мне знак! И свой обед я позже доесть могу!

Платон кивнул сухо, снова разгладил пальцами конверт. Дождавшись, когда детектив сядет за другой столик, осторожно выудил из него несколько фотографий, всмотрелся болезненно.

Да, там была Вика. Безмятежная, улыбающаяся, надменная, хмурая, расслабленная… Разная, в общем. Только одно в ней было неизменно – ощущение собственной вседозволенности и самоуверенности, всегда удивлявшее его и, стыдно сказать, всегда подавляющее его чувство собственного достоинства. Да, эта женщина не знала, что такое долг, совесть и стыд… Хотя о каком долге он сейчас толкует, боже мой? О долге супружеском, что ли? А о какой совести? И тем более о стыде?

Он даже не смог сразу разглядеть своего соперника на фотографиях – так захлестнуло болью. А когда разглядел, боль стала вовсе невыносимой, и захотелось разорвать себя изнутри, чтобы она вышла наружу яростью, эта проклятая боль… И бушевала бы тут, в захудалом кафе, и опрокидывала столы, и била бы стекла на окнах, и все бы прятались от нее испуганно, и звонили в полицию… Нет, пусть бы кто-нибудь другой был на фотографиях рядом с Викой, любой лощеный хлыщ, любой безмозглый мажор, но только не Ярослав… Ярик, Ярик, что же наделал-то, а? Да как же ты мог, сука… Да ты же… Ты… Знаешь кто ты после этого, а?!

Проговорив про себя все оскорбительные прозвища в адрес Ярослава, Платон аккуратно сложил фотографии обратно в конверт, сцепил пальцы в замок и выдохнул тяжело, чувствуя, как боль внутри забирает последние силы. Уж лучше бы он отпустил ее на свободу, ей-богу. А так… Сил нет даже на то, чтобы расцепить пальцы и дотянуться до стакана с водой. Ах, Ярослав, ах, сука… Я ж доверял тебе, как самому себе, и даже больше… Почему, почему я так тебе доверял, а?

Хотя как это – почему… Потому, вот почему. Потому что ты был моим другом и однокашником. Потому что мы занимались одним делом, потому что всегда помогали друг другу и давали дельные советы… Да, тебе тяжелее пришлось, потому что ты сам везде пробивался, своим умом и своей изворотливостью. Мне в этом смысле больше повезло – мои тылы мать обеспечила, дав первоначальный капитал на открытие своей конторы. Но ведь потом… Мы ведь сравнялись с тобой потом, Ярослав! Мы не переставали быть друзьями и однокашниками, даже когда сталкивались интересами в процессах – ты адвокатом одной стороны, я – другой! Да, мы соревновались, но соревновались честно, не нарушая такого хрупкого в этих отношениях чувства порядочности… Как же случилось, что ты меня предал, Ярослав? Зачем, зачем тебе Вика? Ты же знаешь, как я люблю ее! Ты знаешь, какую власть имеет надо мной эта женщина!

Женщина, женщина. Надо срочно посмотреть ей в глаза, бросить ей в глаза всю правду. Пусть они будут лживыми и надменными, но пусть они возьмут в себя эту правду. Да, надо срочно…

Платон достал бумажник, торопливо отсчитал влажными пальцами пять стодолларовых купюр, успев подумать мимолетно – какая странная цена за жестокую правду… Всего пятьсот долларов. Пару дней работы этого хмыря, который сейчас с аппетитом уплетает свою солянку. Может, бросить все к чертовой матери да тоже заняться подобным бизнесом, голова меньше болеть будет? И контору свою бросить, и Вику бросить…

Гневливая боль снова зашевелилась внутри, засмеялась истерически – ага, размечтался! Может, контору и бросишь, это да! А Вику – ни за что не бросишь! Потому что слабо тебе! Потому что ты полностью принадлежишь этой бабе, вместе с потрохами, гневливостью и своей адвокатской конторой! Потому что любишь ее слишком сильно, слишком болезненно… И смирись уже с обстоятельством, если попал в это дерьмо раз и навсегда…

Он схватил салфетку, торопливо отер влажные ладони, потом встал из-за стола, шагнул к столику, где сидел детектив. Молча положил перед ним деньги и также молча пошел к выходу, подумав про себя – можно ведь было сразу это сделать, не ждать, когда придут силы открыть конверт… Видимо, вошел в ступор от страха, так боялся увидеть, что там, в этом конверте.

Детектив что-то проговорил ему в спину – слов было не разобрать. Да и не важно, в общем, что он сказал. Теперь уже ничего не важно. Теперь бы силы найти, чтобы пережить эту проклятую правду. И силы найти, и выход найти. Но где, где он, этот выход?

На улице вечерело, августовские сумерки наплывали теплым влажным туманом, окрашенным в желто-зеленый цвет. Вернее, что-то среднее витало в сумеречном фоне, застывшее между зеленью и желтизной. Красиво, наверное. Хорошо, когда красоту чувствуешь, когда она входит в тебя безмятежно. И он тоже чувствовал ее – когда-то. А теперь… Теперь только раздражающая неопределенность – между зеленью и желтизной. Неопределенность жизни. Потому что нет жизни без Вики. Но ведь и с предательством – тоже нет…

Он подошел к машине, смахнул с ветрового стекла редкие листья – те самые, застывшие цветом между зеленью и желтизной. Несозревшие, но уже отвергнутые. Сел за руль, развернулся на пятачке, поехал домой – выяснять отношения. Смотреть в подлые и лживые Викины глаза. Интересно, как они поменяют свое подлое и лживое выражение, когда он предъявит ей содержимое конверта?

Вика была дома, сидела в спальне перед зеркалом – в халате, с тюрбаном полотенца на голове, аккуратно наносила на лицо маску темно-зеленого цвета, вся отдавшись этому занятию, вложив в кончики пальцев огромную любовь и нежность к своему лицу. Раньше Платон всегда умилялся этому трепету, и собственное чувство бесконечного к Вике обожания не казалось таким стыдливо сопливым, а принимало чуть насмешливую спасительную тональность. Казалось, что в умилении и есть его сила. Да, только сильный человек может себе это позволить… Смотреть, умиляться, обожать. Искренне, всей душой, всем сердцем. Без страха и упрека. Да, именно сильный человек, а не жалкий подкаблучник…

Вика повернула к нему голову, глянула равнодушно и продолжила свое занятие, аккуратно размазывая густую зеленую массу по лицу. Он сел на кровать, глядел молча. До тех пор, пока, приблизив лицо к зеркалу, Вика не спросила:

– Что-то случилось, Платоша? Процесс проиграл, да?

– Нет, почему же… – ответил Платон тихо и отвернулся, не в силах больше выносить своего лживого спокойствия. Хотя, разве это можно назвать спокойствием? Это лживая трусость, а не спокойствие.

– Но я вижу – что-то случилось! Давай, выкладывай, чего там! И учти, у меня мало времени, я ухожу скоро!

– Куда уходишь?

Вика снова повернулась к нему и на сей раз глянула более заинтересованно. Наверное, удивилась незнакомым ноткам в его голосе. И вопросу вкупе с этими нотками удивилась – раньше он никогда не спрашивал с такой горечью: куда уходишь.

– С девчонками в кафе посидим, давно не встречались… – медленно произнесла она, будто с трудом подбирая слова. – Тем более повод есть – Ленкин муж кандидатскую защитил. Ленка по этому поводу прыгает от счастья, а я не понимаю – зачем ему эта кандидатская… Как был идиотом, так и остался. Но если ей так хочется отметить это событие, что ж… Ты не против, надеюсь? Мы ведь сегодня никакой совместный семейный поход не планировали? Или я что-то забыла?

– Нет, мы ничего не планировали.

– Ну, вот видишь…

Можно было и дальше вести диалог в этом духе. Можно было улыбнуться саркастически и помолчать немного, а потом спросить в лоб: с какими это девчонками, мол, на встречу собралась? А может, все ты врешь про девчонок, Вика? Старательно заливаешь и про Ленку, и про кандидатскую ее мужа, получение которой надо отметить в кафе? Может, скажешь сама всю правду, а?

Да, можно было свести этот диалог на тропу обычной ревнивой ссоры. И оставить все как есть. И Вика бы ушла, не сказав никакой правды. Зато потом вернулась бы. Да, потом бы вернулась…

– Почему ты молчишь, Платон? Мне не нравится, как ты молчишь! У тебя все-таки что-то случилось, да? – переспросила Вика, начиная злиться.

Вместо ответа он молча достал из внутреннего кармана пиджака конверт с фотографиями, протянул ей.

– Что это? – спросила Вика осторожно, глядя на конверт с опаской.

– Открой, и увидишь… – произнес Платон устало.

Пока Вика перебирала фотографии, повернувшись к нему спиной, Платон ничего не чувствовал, кроме этой вдруг навалившейся смертельной усталости. Наверное, ни от чего так сильно не устаешь, как от перспективы горькой потери. И от невозможности предотвратить эту потерю.

Наконец Вика пересмотрела все фотографии, аккуратно сложила обратно в конверт и повернулась к нему, гордо выпрямив спину и подняв зеленый подбородок. И произнесла с вызовом:

– Да, все так, Платон! И что?

– Да ничего… – пожал он плечами. – Это я должен спросить у тебя – и что?

– Ты имеешь в виду, что будет дальше? А я тебе скажу… Я сейчас встану и уйду, вот что! Да, уйду! Потому что я давно тебя разлюбила, Платон! И да, я люблю Ярика! И я бы никогда тебе в этом не призналась. Но как случилось, так и случилось, значит, так и надо! Ты сам этого захотел! Тем более я беременна от него, понял?

– Беременна? – поднял на Вику измученные глаза Платон.

– Да, беременна! И ты все сделал, чтобы я… Надо же, еще и детектива нанял… Мог бы не суетиться, просто спросил бы… Я не хотела тебе говорить, но ты сам виноват, Платон!

– Беременна… – не слушая ее, эхом повторил Платон.

– Да, я беременна! От Ярика! И мне очень жаль, что я говорю тебе это вот так, походя! Но ты сам в этом виноват, сам! Я по-другому хотела… Я поговорить с тобой хотела, сама собиралась все рассказать честно и откровенно, а ты…

– Заткнись… Заткнись, Вика. Пожалуйста…

Да, это был удар ниже пояса. Удар, от которого невозможно оправиться и встать на ноги. Господи, как же Платон долго ждал, когда его жена произнесет эти заветные слова! «Я беременна, Платон!» У нас будет малыш, какое счастье!

Значит, беременна. От Ярика. Да…

Нет, это непереносимо, это просто пытка какая-то. Надо пересилить себя, призвать на помощь остатки достоинства.

– Уходи! – произнес хрипло и громко, глянув на Вику с яростью. – Уходи… Иначе я тебя просто убью… Уходи, слышишь?

Слово не укладывалось в сознании, оно выскочило из него, как теннисный мячик. Более того, он и сам ужасно испугался, что произнес это слово. А еще более испугался того, что сейчас упадет на колени, обхватит Викины ноги и будет выть как загнанный зверь – не уходи, не уходи! Пожалуйста!

Встал с кровати и задержался на миг, потом все-таки медленно попятился к двери шаг за шагом. Будто решал для себя – может, еще не поздно упасть на колени… Шажок, еще шажок. И последний – за дверь спальни. Потом неизвестно откуда прыть взялась – выскочил из квартиры, сжимая в ладони ключи от машины. Сел за руль, резко рванул с места, вусмерть перепугав двух почтенных дам, вальяжно идущих по тротуару. Выехал со двора, повернул направо и помчался куда глаза глядят. Хотя они и не глядели никуда, они вообще перед собой ничего не видели.