НА СУШЕ И НА МОРЕ 1989

Я стоял потрясенный, разглядывая торчавшие под прямым углом стрелы. Зная, что яд, используемый бамбути, смертелен, я все же не мог смириться с мыслью о смерти. Я перевел взгляд на пигмеев, державших наизготове луки, и обратился к ним на кингвана:

— Я пришел сюда, чтобы помочь вам.

Еома и Эбу перебили меня, громко прокричав что-то на кимбути со своей отдаленной позиции. Лесные пигмеи ответили длинной непонятной тирадой.

Я терпеливо ждал, стараясь сохранить спокойствие несмотря на боль.

— Эбу! — крикнул я во время небольшой паузы в потоке слов на кимбути. — Что они говорят?

— Я сказал им, что знаю тебя. Что ты добрый и никогда никого не ударил. Они не хотят верить мне. Повторяют, что ты враг и должен умереть.

Тот самый старик, который возглавлял атаку, вышел вперед, потрясая заряженным луком.

— Ми уа уэ! (Моя убивать тебя!) — выкрикнул он на ломаном кингвана.

Неожиданно Эбу и Еома бросились на мою защиту, угрожая старейшине лесных пигмеев своим оружием.

— Бросьте сейчас же луки! — закричал я. — Сейчас же! Так вы не поможете мне. Я не хочу, чтобы вы погибли со мной.

Неохотно они бросили оружие на землю. А я стал ожидать своей последней стрелы. Но к моему удивлению, старик пигмей опустил лук. По-видимому, на него произвел впечатление мой неожиданный приказ. Он внимательно изучал меня, а я, не мигая, смотрел на него. Его взгляд переместился на мою искалеченную руку. Обратившись к Еома, он спросил что-то на кимбути.

— Он хочет узнать, как это случилось, — пояснил юноша.

Торопясь, я решил упростить изложение длинной и сложной истории.

— Скажи, что я пытался достать рыбу с помощью динамита для умиравших от голода людей. Произошел сильный взрыв.

— Он не знает, что такое динамит. Я скажу, что тебя ударило молнией, когда ты добывал рыбу.

Последовал новый обмен фразами на кимбути. А я тем временем прислушивался к пульсации и дрожи в раненой ноге.

— Он не знает, стоит ли тебе помогать, бапа. Он говорит, что пигмеи не любят рыбу.

«Черт побери! Так можно отдать концы, пока они рассуждают о рыбе», — подумал я.

— Но он признает, что они совершили ошибку в отношении тебя. Один пигмей недавно вернулся из Эбикебы и сообщил, что ты хочешь заставить бамбути работать и платить налоги. Они испугались, что ты хочешь превратить пигмеев в рабов.

— В рабов? Объясни им, что это нелепо!

— Конечно, бапа. Я сказал им об этом. И старый пигмей ответил, что сожалеет о случившемся. Но он не знает, как помочь тебе. Та стрела смазана соком каго. Через несколько часов ты должен погибнуть.

Оба моих друга бросились ко мне на помощь, забыв об осторожности. Эбу начал вытаскивать стрелу, в то время как я корчился от неожиданно захлестнувшей меня новой волны боли. Он рассматривал расширившимися глазами ее отравленный конец. Впервые до него дошло, что это означало.

Он поднял умоляющий взгляд на старого пигмея и обратился к нему с длинной речью, заканчивавшейся словами: «Бапа — нда — бамбути». Юноша назвал меня отцом пигмеев. Пока продолжались переговоры, вокруг нас постепенно все теснее смыкалось кольцо любопытных.

Наконец ко мне приблизился очень старый пигмей. Он внимательно осмотрел мою ногу и ощупал кожу вокруг раны. Затем он сказал что-то главе отряда охотников. Они задумчиво почесали затылки и посовещались с Еома.

— Старика зовут Мутуке, — возбужденно сообщил юноша. — Он говорит, что нет растений, которые можно было бы использовать как противоядие. Но все же есть шанс спасти тебя. Он знает, что надо делать в таком случае. Сядь на землю, бапа, и он начнет.

Я уселся посреди тропы и сразу почувствовал некоторое облегчение. Мутуке же взял остро отточенный наконечник стрелы и провел по отравленному участку голени, погрузив на сантиметр в ногу. Затем он полоснул по коже снова, сделав крестообразный разрез, и взглянул на результат своей работы. Очевидно, его не удовлетворяло то, что рана недостаточно кровоточила. Он тыкал наконечником в рану снова и снова, пока кровь свободно не заструилась по ноге. Он одолжил у одного из зрителей пояс и наложил жгут на верхнюю часть бедра. Затем он показал жестом, что надо лечь. Я покорно выполнил его приказ. Когда я оказался на спине, он вновь принялся орудовать наконечником, выпуская отравленную кровь из раны. Все его действия были вполне рациональны. Они были направлены на то, чтобы свести к минимуму распространение яда из пораженного участка по всему телу. И все же меня одолевали сомнения. Я думал, что этот простой способ вряд ли достаточно эффективен. Сок каго — экзотического представителя молочаев — чрезвычайно сильный яд, поражающий нервную систему. Его действие, думал я, замедлилось лишь потому, что я получил относительно небольшую дозу в одну из конечностей.

Через минуту Мутуке повернулся к Еома и отрывисто сказал что-то.

— Он говорит, что тебе нужно идти в лагерь, — перевел юноша. — Он не может делать здесь «большую штуку».

Я с трудом поднялся, размышляя над тем, что за «большую штуку» уготовил мне Мутуке. Последний отрезок пути занял каких-то двадцать минут. Но он показался мне бесконечной пыткой. Я брел на ватных ногах, оставляя на тропе кровавый след. Происходившее напоминало мне кошмар инцидента со взрывом динамита, когда мне, раненому, с оторванной кистью руки, пришлось продираться через заросли буша к своему грузовичку. Когда я наконец добрался до лагеря, у меня уже не оставалось сил. Я попытался сесть, но в изнеможении плашмя повалился на землю. Не желая сдаваться, я приподнялся, опираясь на локти, и осмотрел раненую ногу. Увиденное не давало повода для особых надежд. Кожа вокруг раны постепенно краснела. Участок вены рядом с ней распух и потемнел.

Мутуке склонился надо мной. И я наблюдал, как он ощупывает ногу, следуя по раздувшейся вене быстрыми маленькими пальцами. Подняв уголек с земли, он отметил черточкой верхнюю границу потемнения. Затем подвернул повыше мою правую штанину и затянул ослабевший во время ходьбы жгут. Прошла всего лишь минута, когда он кончил возню со жгутом и вернулся к ране. Но за это время потемнение продвинулось вверх сантиметра на полтора. На лице старого пигмея появилось выражение ужаса, когда он заметил это. Но, поняв, что я наблюдаю за ним, он через силу улыбнулся мне ободряющей улыбкой. Это была классическая улыбка врача, не желающего выдавать пациенту плохие новости. Он сообщил что-то Еома.

— Он хочет резать ногу, бапа, — показал юноша на мое бедро.

— Спроси, как он собирается резать? — спросил я.

— Он говорит, что, может быть, и не отрежет ее совсем.

Такое разъяснение произвело угнетающее впечатление на меня.

— Слушай, Еома! Я уже потерял правую руку, — заявил я. — Думаю, что с меня этого предостаточно. Пусть Мутуке оставит меня в покое!

— Но он говорит, что ты умрешь, если не резать ногу.

— Еома, спроси, что он намерен делать, и переведи слово в слово.

После краткого совещания Еома пояснил: — Будет резать очень медленно и только то, что нужно. Постарается не отрезать ногу совсем.

У меня не было иного выбора, как рисковать потерей еще одной конечности или наверняка распрощаться с жизнью.

— Скажи ему — пусть режет, — бросил я отрывисто.

Мутуке отдал распоряжение своему помощнику, и через несколько минут тот вернулся с хирургическим инструментом — массивным наконечником копья размером около сорока сантиметров, предназначенным для охоты на слонов. Медленно, сосредоточенно, уверенно, со знанием дела он проверил ногтем остроту лезвия. Его морщинистое лицо слегка разгладилось в легкой, удовлетворенной улыбке. Затем на нем появилось выражение решимости. Я почувствовал некоторое уменьшение тревоги, когда старик потребовал принести воды. Я вообразил, что он собирается помыть руки или, может быть, попоить меня. Однако принесенная в старом треснувшем горшке вода была грязной и отвратительно пахла. Я мрачно наблюдал за тем, как Мутуке взял старый вылущенный початок кукурузы, окунул его в воду, повалял по земле и стал энергично тереть им лезвие копья, особенно около заостренного конца. Потом он вытер пальцами стекавшие по лезвию черные капли грязи.

«Жан-Пьер! Это посланное тебе испытание ты вряд ли перенесешь», — мрачно подумал я.

— Попроси его помыть руки, с мылом, если оно есть, — нервно сказал я.

— Он не слышал о мыле, бапа. И он не понимает, зачем мыть руки. Но раз ты хочешь, он сделает это.

Стараясь ублажить меня, Мутуке широко улыбнулся мне и потер маленькие руки в той же грязной воде, а затем вытер их о кусок материи из луба фикусового дерева. Через минуту он передал эту тряпку моим друзьям, чтобы они обтерли пот с моего лба. Мутуке поднял наконечник копья. Еома и Эбу одновременно взяли меня за руки. Я нервно повел плечами. Юноши пристально посмотрели на меня. Их глаза были полны сочувствия. Пришлось расслабиться и позволить Еома обхватить мою голову, а Эбу вцепиться в руки. Я стал ждать начала пигмейской операции, не предоставлявшей благ анестезии. Теперь вдруг занервничал сам Мутуке. По-видимому, его волновала перспектива разрезания незнакомой странной белой кожи. Он раздраженно посмотрел на толпу любопытных и потребовал, чтобы все отошли подальше. Затем помощники стянули с меня брюки, и Мутуке погрузил острие копья в мой правый пах.

Я стиснул зубы, когда он начал орудовать лезвием то в одну, то в другую сторону, расправляясь с моим бедром, точно с жестким бифштексом. Я содрогнулся, почувствовав, как глубоко погружается лезвие в мою плоть. Возможно, из-за близости к половым органам эта часть тела имеет повышенную чувствительность. Бьющая по нервам боль пронизала меня. Большего кошмара мне не приходилось испытывать. Хватая ртом воздух, я попытался сесть, но был водворен на место. Мутуке вновь погрузил копье, на сей раз еще глубже, и начал дальше взрезать мою ногу. Я чувствовал, что из бедра бьет фонтанчиками кровь, сбегая ручейками вниз, в то время как Мутуке разрезал сосуды, стараясь не задеть артерии. Затем лезвие чиркнуло по кости. Я испытывал адские муки, но отказывался отключиться и мрачно наблюдал сквозь пелену боли, как Мутуке отделяет вену во вскрытом бедре и массирует ногу, пытаясь удалить остаток крови, содержащей яд. Через минуту он свел ладонями края громадной раны и пробормотал что-то на кимбути.

— Он говорит, что не будет больше резать, — пояснил Эбу с явным облегчением.

Однако на этом мои мучения не закончились. Закрытие раны оказалось столь же болезненным. Мутуке массировал ногу по обе стороны зияющего разреза, стягивал его края и энергично встряхивал соединение. Процедура была прескверной. Но я понял, что это еще не самое худшее, когда помощник принес коричневато-серую болотную соль. Мутуке расслабил пальцы, стягивавшие рану, позволив ей свободно кровоточить. Он выждал минуту и начал посыпать закрытую поверхность раны солью, мешая ее с кровью тыльной стороной ладони и превращая в густую пасту. Затем он приподнял кожу на краях раны, и соленая смесь проникла внутрь. Пигмейский метод антисептической обработки ран оказался не легче самой операции. Затем Мутуке вновь свел концы кожи на разрезе и отдал новый приказ помощнику.

— Что он хочет теперь?

— Он просит принести листья, бапа, — пояснил Эбу. — Хочет закрыть ими рану.

Не успел я облегченно вздохнуть, как Мутуке начал задумчиво посыпать солью вторую рану. Было больно, но вполне терпимо. Мой пигмейский доктор терпеливо ждал, пока не вернулся помощник с листьями и тыквенной флягой, наполненной водой. Он смочил листья подорожника и налепил их прямо на рану. Сверху он сделал прокладку из листьев большего размера, обернул все это материей из луба фикуса и закрепил ротановым шнуром. Затем Мутуке ослабил жгут, чтобы обеспечить приток крови, и, отступив на шаг, критически осмотрел свою работу. Я поблагодарил его слабым голосом на кингвана. Но старый пигмей ничего не ответил. Он пошел к своей хижине, сел у входа и закурил трубку.

— Как ты себя чувствуешь? — с тревогой спросил Еома.

— Скверно! Мне требуется отдохнуть. Не могу же я валяться на голой земле посередине лагеря!

— Хочешь в хижину, бапа?

— Меня нельзя сейчас переносить.

Эбу понимающе улыбнулся:

— Это не проблема. Попросим женщин построить дом вокруг тебя.

— Построить дом вокруг меня?! — воскликнул я, оценив смекалку своего друга.

Через полчаса я с восхищением наблюдал, как несколько пожилых женщин сноровисто сооружают остов хижины над моим простертым телом. Я лежал точно тропическое подобие Гулливера, а надо мной постепенно ряд за рядом поднималась зеленая стена из широких листьев дерева мангунгу[9]…

Я заснул, ощущая сильный жар. К вечеру температура стала опасно высокой, и я начал волноваться. Мутуке принес мне какую-то зловещего вида жидкость. Это был экстракт неизвестного мне корня, очень горький на вкус. Я выпил его через силу. Спустя некоторое время жар стал спадать, и я почувствовал себя лучше.

За стеной моей хижины шел громкий спор, продолжавшийся довольно длительное время. «Интересно, о чем они там гомонят», — подумал я. Узнал я об этом несколько позже, когда мои юные друзья протиснулись ко мне через узкий вход.

— Они пытаются понять, кто ты и что тебе все же надо? Сначала говорили, что, по-видимому, тебе хочется сделать из бамбути рабов. Другие утверждали, что это не так и что ты — «ави мусои». Это значит «пумбаву» — сумасшедший, — сказал извиняющимся тоном Еома. — Мутуке очень рассердился, когда услышал это. Он сказал, что ты проявил стойкость, когда он резал тебя. И старик Мвенуа, который хотел прикончить тебя, сказал, что ты очень храбрый. Поэтому он и изменил свое решение. Они долго спорили, пока не пришли к выводу, что ты такой же человек, как и пигмеи. Поэтому ты можешь оставаться здесь и быть пигмеем столько, сколько тебе захочется[10].

Я пришел сюда с намерением доказать, что существующие представления о пигмеях неверны[11]. По иронии судьбы пришлось сначала самому доказывать право носить звание Человека. Для бамбути самым высоким человеческим качеством является храбрость. И этим они напоминают мне масаев. Но при этом они, как никакой другой африканский народ, ценят настойчивость и дерзость. По их меркам я уж точно был пигмеем[12]. А по моим критериям пигмеи конечно же были такими же людьми, как и все[13].

Руальд Даль

АФРИКАНСКИЙ

СЮЖЕТ

Рассказ

Перевод с английского Геннадия Дмитриева

Художник Ю. Авакян　

Война началась в сентябре 1939 года. Жители Англии узнали о ней тотчас и сразу же принялись готовиться. До отдаленных мест известия о начале войны доходили с некоторой задержкой, но и там они побуждали людей к соответствующим действиям.

В Восточной Африке, в колониальной Кении, жил в ту пору один молодой человек — белый охотник, любивший африканские просторы и долины и прохладные ночи на склонах Килиманджаро[14]. Его весть о войне тоже не обошла стороной, и сборы его были недолги. Добравшись до Найроби, он явился там на призывной пункт военно-воздушных сил Великобритании и попросился в пилоты. Его приняли и заставили постигать летное дело в местном аэропорту на малюсеньких бипланах «тайгер-мот».

На шестой неделе обучения он стал жертвой собственного любопытства и едва не угодил под трибунал. Поднявшись в воздух, он не захотел отрабатывать положенные по программе штопоры и ранверсманы, а направился в сторону Накуру в надежде полюбоваться на диких зверей, гуляющих по африканским равнинам. В поле его зрения оказалась черная лошадиная антилопа — животное весьма редкое, и пилот снизился до бреющего полета, желая получше разглядеть ее. Наблюдал он за антилопой елевой стороны кабины и поэтому не заметил жирафа справа от себя, аэроплан же летел так низко, что передней кромкой его правой нижней плоскости жирафу отрезало голову. В результате было повреждено крыло, но все же пилоту удалось вернуться в Найроби, где, как уже говорилось, он чуть не попал под суд, потому что подобную аварию никак не объяснишь столкновением с большой птицей, когда всем ясно видны прилипшие к плоскости и застрявшие в расчалках куски жирафьей шкуры.

В начале седьмой недели подготовки ему было разрешено совершить самостоятельный перелет из Найроби в Элдорет — маленький городок на западе, в горной части страны, расположенный на высоте восьми тысяч футов. И снова ему не повезло. На этот раз из-за попадания воды в топливные баки у самолета заглох мотор. Пилот не растерялся и, не повредив машины, произвел вынужденную посадку в малонаселенной местности неподалеку от небольшой хижины, сиротливо стоявшей на высокогорном плато.

В хижине пилот обнаружил одинокого старика, у которого только и было всего что крохотное бататное поле, несколько бурых кур да черная корова.

Старик отнесся к нему с добротой. Он накормил его, напоил молоком и отвел место для ночлега. Пилот жил у него два дня и две ночи — пока не прибыл поисковый самолет. После того как была установлена причина отказа мотора и к хижине доставили чистый бензин, пилот смог взлететь и вернуться в Найроби.

Пока же он гостил в хижине, старик, много месяцев ни с кем не общавшийся и страдавший от одиночества, радовался его обществу и возможности поговорить. Говорил старик много, а пилот все слушал. Старик рассказывал об окружающем его безлюдье, о приходивших по ночам львах, о слоне-отшельнике, обитавшем за горой к западу от хижины, о дневном зное и безмолвии, наступающем с полночной стужей.

О себе старик заговорил на второй вечер. Он поведал своему гостю длинную и странную историю, и пилоту казалось, что этим рассказом старик облегчает себе душу. Закончив повествование, старик признался, что об этом он еще никому не говорил и ни единой душе больше не расскажет.

Пилоту эта история показалась настолько необычной, что, вернувшись в Найроби, он сразу же записал ее — не теми словами, которыми она ему была передана, а по-своему, как бы рисуя картину, потому что писать лучше всего именно так. До этого он ни разу не писал рассказов, и, естественно, его рукопись была не без изъянов. Он даже не подозревал о существовании особых приемов, словесных ухищрений, пользоваться которыми для профессионального литератора столь же естественно, как для живописца — подбирать и смешивать краски. Тем не менее, когда он закончил писать и положил карандаш, решив, что пора наведаться в столовую летного состава и выпить там пинту пива, на столе остался лежать необычный и впечатляющий рассказ.

Две недели спустя пилот разбился во время учебного полета; перебирая оставшиеся после него пожитки, мы нашли этот рассказ в чемодане. Родственников у пилота не имелось, а мы с ним дружили, поэтому я взял его рукопись и в память о нем распорядился ею.

А записал он вот что:

«Старик вышел из двери и на минуту остановился, опершись на палку. Он огляделся, часто моргая от яркого солнечного света, затем склонил голову набок, поднял глаза и стал ждать, не повторится ли звук, только что послышавшийся ему.

Старик был малорослый и коренастый, ему перевалило уже за семьдесят, но выглядел он еще старше — на все восемьдесят пять, и ревматизм навязал на его теле узлов. Одна половина заросшего седыми волосами лица была парализована. На голове он всегда — ив помещении, и вне дома — носил грязный тропический шлем.

Неподвижно стоя под яркими солнечными лучами, старик щурил глаза и прислушивался. Да, звук повторился снова. Голова старика резко повернулась в направлении крохотной деревянной лачужки, стоявшей на пастбище в сотне ярдов от него. Теперь сомнения быть не могло: он услышал жалобный собачий визг — высокий и пронзительный звук, издаваемый животным, которое испытывает мучительную боль и смертельную опасность. Более тонкий и пронзительный, чем прежде, звук этот словно бы выплеснулся из собачьей глотки каким-то внутренним органом и был схож теперь скорее с воплем, нежели с визгом.

Старик повернулся и направился, ковыляя по лугу, к деревянной лачуге; приблизившись к ней, он толкнул дверь и вошел внутрь.

Его взору предстала маленькая белая собачка, лежавшая на полу, над ней, широко расставив ноги, высился Джадсон; на красное продолговатое лицо этого человека беспорядочно падали черные волосы; долговязый и костлявый, он что-то бормотал самому себе, сквозь засаленную белую рубаху обильно проступал пот. Его нижняя челюсть как-то неестественно, безжизненно отвисла, точно была для него слишком тяжелой, с подбородка медленно стекала слюна. Джадсон не сводил взгляда с белой собачки у его ног и одной рукой крутил себе ухо, в другой держа толстую бамбуковую палку.

Не обращая внимания на Джадсона, старик опустился на колени подле собаки и осторожно потрогал ее своими ревматическими руками. Она не шевелилась и глядела на него слезящимися глазами. Джадсон не двигался с места, наблюдая за стариком и собакой.

Медленно, тяжело опираясь обеими руками на палку, старик с усилием поднялся на ноги и оглядел помещение. В дальнем углу валялся грязный измятый тюфяк. На столе, сколоченном из деревянных ящиков, стояли примус и покрытая щербинами синяя эмалированная кастрюля, грязный пол был усеян куриными перьями.

Старик увидел то, что искал взглядом, — прислоненный к стене возле тюфяка тяжелый железный прут, и заковылял к нему, глухо постукивая своей палкой по дощатому полу, а глаза собаки неотступно следили за его движениями. Старик переложил палку в левую руку, правой взял железный прут, вернулся, волоча ногу, к собаке, неожиданно замахнулся и с силой ударил животное прутом по голове. Затем он отбросил прут и посмотрел на Джадсона, который продолжал стоять на широко расставленных ногах, пуская слюни по подбородку и подергивая уголками глаз. Старик подошел к нему и заговорил очень тихо и медленно, сдерживая сильный гнев, губы у него при разговоре шевелились только на одной половине лица.

— Ты убил ее, — сказал он, — ты сломал ей хребет.

По мере того как гнев его перерастал в ярость, придавая ему сил, старик находил новые слова и, задрав голову, выплевывал их в лицо долговязому Джадсону, который, подергивая уголками глаз, отступал к стене.

— Вшивый ты, подлый и трусливый живодер. Это моя собака. Какое ты чертово право имеешь бить мою собаку? Отвечай мне, слюнявый псих. Отвечай!

Ладонью левой руки Джадсон медленно потирал рубаху на груди, теперь у него подергивалось все лицо. Уставившись в пол, он ответил:

— Она все время лизала одно место у себя на лапе, и я не мог вынести этого звука. Ты же знаешь, что я терпеть не могу таких звуков, а она все лизала и лизала. Я велел ей прекратить это, а она посмотрела на меня, помахала хвостом и снова принялась лизать. Я не вытерпел и побил ее.

Старик ничего не сказал. Сперва могло показаться, что он готов ударить Джадсона. Он даже поднял руку, но тут же опустил ее, плюнул на пол, повернулся, вышел, сильно прихрамывая, из двери на солнечный свет и направился через луг к тому месту, где в тени низкорослой акации жевала свою жвачку черная корова; та стояла и смотрела, как он ковыляет к ней, но жевать не перестала, двигая челюстью механически-размеренно, словно в такт медленно работающему метроному. Старик остановился возле коровы и погладил ей шею, потом, прислонившись к ее плечу, почесал ей спину концом своей палки. Он долго чесал ей спину, время от времени очень тихим голосом, точно по секрету, произнося ласковые слова.

Ему приятно было стоять в густой тени акации, обозревая вокруг обильную после долгих дождей растительность, — в это время года напоенная влагой трава в горных районах Кении выглядит не менее зеленой, чем в любом другом крае земли. На севере высилась гора Кения, от ее снежной шапки к небу поднималась легкая белая дымка, создаваемая бушующими студеными ветрами, которые сдувают снег с вершины. Внизу, на склонах горы, обитали слоны, оттуда по ночам иногда подавали голос львы, рыкающие на луну.

Проходили дни; Джадсон безмолвно и машинально продолжал выполнять свою работу на ферме; он собирал кукурузу, выкапывал бататы и доил корову, а старик большую часть времени оставался у себя в хижине, прячась от жестокого африканского солнца. Лишь в конце дня, когда воздух начинал резко охлаждаться, старик выходил наружу и неизменно брел к своей корове, возле которой в тени акации ежедневно проводил не менее часа. Выйдя однажды из хижины, он увидел рядом с коровой Джадсона: выставив ногу вперед и медленно теребя себе ухо, тот рассматривал животное странным взглядом.

— Что это на тебя опять нашло? — спросил старик, ковыляющей походкой приблизившись к нему.