НА СУШЕ И НА МОРЕ 1989

Он снова лег на спину. Холод… Сколько ему еще ждать? Волны качают его, они увеличились, опускаясь вниз, он проваливается так, что замирает сердце… Ночной город, наполненный переливами огней. Он видит их не внизу, под собой, — они окружили его, уличные огни большого города, огни реклам и бегущих автомобилей. И толпы людей в шумной, прорезанной светом ночи… А здесь — здесь нет никого, он один в огромном черном пространстве. Что, если прорвется мешок? Тогда он умрет. Сразу его не найдут, скорее всего решат, что он утонул в прибое, — он никому не сказал, что отправился сюда, а лодку, наверное, выбросило уже на берег. Может, кто-нибудь потом наткнется на привязанную к камню веревку и вытащит его скелет, объеденный морскими тварями… Нет, к черту! Эта ночь, одна ночь, — пройдет и она. Он держится на воде и отвоюет у времени каждую нужную ему минуту, одну за другой, чтобы дождаться отлива и снова опереться о камень. Но холод… Холод и непрерывная качка. Иногда он чувствовал, как кружится голова, и, набрав в легкие воздуха, переворачивался на живот, стараясь побороть отнимавшую сознание тошноту.

Нужно считать: раз, два, три, четыре, — считать, чтобы ни о чем не думать. Считать и смотреть на спокойный свет Канопуса. Сейчас он сильно склонился к западу — это отчетливо заметно. А Орион и Телец? Филипп осторожно повернул голову. Что это? На всей северной половине неба возникли черные пятна, бездонные провалы, в которых исчезли звезды. Облака… Они быстро растут, меняют очертания и сливаются в сплошную пелену, темную, без проблеска света.

Раз, два, три, четыре…

Пенистый гребень с шумом перекатился через него. Филипп скорчился, судорожно схватившись за веревку, задыхаясь и выплевывая воду. И, подняв голову, почувствовал на лице холодные удары усилившегося ветра. Звезды погасли, и только на юге в те моменты, когда волна поднимала его на гребень, видел он полосу чистого неба. Но и она быстро тускнела, становилась все уже и наконец исчезла совсем. Шум моря изменился теперь, и темнота наполнилась миллионами голосов: низким и глухим, доносившимся издали ревом, пронзительным, прерывистым свистом ветра, шипением разливавшейся пены и звонкими воющими звуками, похожими на вибрирующий тон гибкого стального листа. Волны увеличились, и с их гребней непрерывно срывались потоки пены и брызг, заливавших лицо Филиппа. Ему казалось, что не воздух, а черная удушливая тьма, оставлявшая во рту горький вкус морской соли, врывается теперь в его легкие. Охваченный ужасом, с бешено колотящимся сердцем, он кружился в ревущей темноте и, забыв о мешке, взмахивал руками, стараясь держаться на поверхности. Хватая воздух, насыщенный водяной пылью, он незаметно для себя вскрикивал от резких рывков веревки, болезненно отдававшихся в его скованном холодном теле. Когда веревка натягивалась, волны перекатывались через него, и он уходил глубоко под воду, сжимавшую его тело. Цепенея от страха, чувствуя, что задыхается, он ждал смерти, как тогда, в падающем самолете. Но мешок снова выбрасывал его на поверхность. Собрав все мужество, Филипп боролся с собой, с беспорядочными обрывками мыслей, мутивших сознание. И, повинуясь неясному инстинкту, понял, что в тот момент, когда волна опускает его вниз, он должен подтягиваться к камню, набирая запас веревки и бросать ее, поднимаясь на гребень. Сжав зубы, Филипп с шумом втягивал воздух, выплевывая соленую воду. Он не отдавал себе, отчета, что движение разогрело его, и, целиком поглощенный работой, перехватывал и отпускал шнур, стараясь попасть в такт движению волн.

…Сколько времени треплет его океан? Час или два? Только бы не порвался мешок, и он продержится на воде, дождется отлива. Темно… Он словно слепой. Только звуки — шум океана. И волны качают его. Хорошо, что они идут теперь ритмично и ровно, одна за другой. Так легче перехватывать веревку, перехватывать однообразными дурманящими движениями, от которых мучительно ноют руки… Вдох, еще вдох. Волна, снова волна, и нет им конца.

Филипп чувствовал, что слабеет. Он смертельно устал, его мутило от непрерывной изнуряющей качки и соленой воды, которой он наглотался. Голова запрокидывалась назад, и ему казалось, что все тело сильно, до боли, стянуто тугими бинтами. Схватившись за веревку и выгребая рукой, он поворачивался так, чтобы волны набегали сзади и не били в лицо. Неожиданно он поймал себя на том, что стало легче дышать. Что произошло? Волны по-прежнему сильно раскачивают его, но буруны исчезли, и пена не обливает голову. Должно быть, утих ветер — он не чувствует его больше.

Филипп снова попытался лечь на спину, выпустив веревку из рук. Мучительная тошнота и головокружение одолели его. Стараясь побороть надвигавшуюся слабость, он стал дышать глубоко и ровно, защищая ладонями рот. Постепенно болезненные ощущения прошли, и он погрузился в странное, похожее на сон оцепенение. Не было ничего — ни холода, ни боли, ни собственного тела. Мысли смешались, и только отрывочные видения вставали перед ним: звездное небо, лазоревая раковина в его руке, ночной город, проплывающий под крылом самолета… Он тоже плывет сейчас, все дальше и Дальше, раскачиваясь и скользя в стремительном движении, бесшумном и плавном, словно полет во сне. Нимфа Калипсо, корабль, Уходящий от берега… И вдруг отчетливо и ясно, разрушив дремотное забытье, возникло сознание того, что он не чувствует больше рывков веревки. Филипп взмахнул отяжелевшей рукой, провел вдоль тела, нащупал узел на поясе. Нет, она здесь, он ощущает ее, но смутно и неуверенно, словно сквозь толстую перчатку. Почему она поддается так легко? Неужели выпал из трещины якорь? Повернувшись на бок, Филипп несколько раз перехватил веревку, быстро потянув ее на себя.

Сильный удар, вспыхнувший мгновенным испугом и болью, отбросил его назад. Он перевернулся на спину, и вода хлынула в рот, разрывая горло и легкие. Задыхаясь, он вылетел на поверхность и снова наткнулся на невидимую преграду, инстинктивно обхватив ее руками. И тотчас знакомое ощущение возникло в его распухших, стертых веревкой ладонях. Камень… Ошеломленный, всхлипывая от слабости и пережитого ужаса Филипп вполз на него, срываясь и царапая кожу об острые раковины.

…Он долго сидел, опустив голову на согнутые колени. Потом, дрожа и пошатываясь, встал на ноги, подставляя лицо спокойному ветру. Потрясенный, но уже овладевший собой, он ждал рассвета и, думая о дне, который настанет для него, смотрел в темноту и слушал затихающий шум океана.

Жан-Пьер Алле

ПОХОД

В ВЕЛИКИЙ ЛЕС «ИТУРИ»

Перевод с английского В. Панкратьева

Фото переводчика

Я бросил взгляд на карту. Мой маршрут пролегал мимо озера Киву к городу Гисеньи, далее на север к городу Бени и затем на юго-восток, в лес «Итури». Вскочив в кабину своего грузовичка марки «шевроле», я повел его строго на восток. Стоял июнь. В моем распоряжении был отпуск после двухлетнего пребывания в Западной Африке. Наконец-то я мог навестить родителей в Кисеньи, а заодно и побывать у пигмеев бамбути, о которых хранил воспоминания с детства. Мы с «шеви» пересекли по крайней мере сорок мостов и в трехстах километрах от Шабуды приступили к спуску к озеру Киву по спиральному пути с опасными поворотами. На его побережье, на пяти небольших полуостровах, раскинулись виллы и изумительные сады Букаву, который казался сверху зеленой рукой с пальцами, уходившими в воду. Здесь начинала свой стремительный бег река Рузизи. Видневшиеся вдали складчатые холмы Руанды вздымались из голубого озера. Я въезжал в зону Центрально-Африканского грабена, или в Центральную рифтовую долину — гигантский разлом в земной коре, простирающийся на тысячу четыреста километров от реки Замбези в Мозамбике до Нила в Северной Уганде. Эта обрамленная высокими горами и действующими вулканами громадная расщелина в земной поверхности шириной в сорок километров отделяет влажные экваториальные леса от восточноафриканских саванн. Между своими неровными стенами она вмещает длинную цепь Центрально-Африканских озер: Ньясу, Танганьику, Кивуидр. Дальше на востоке одиноко расположилось в отдельном бассейне самое большое на континенте озеро Виктория. К юго-западу также изолированно расположены мелкие заболоченные озера Бангвеоло и Мверу. Озеро Виктория представляет собой внутреннее море, превосходящее по площади территории Ирландии или Западной Вирджинии (США). Озеро Танганьика производит наиболее сильное впечатление: оно самое глубокое (1435 м) и протянулось в длину извилистой лентой на 670 километров. Озеро Киву — одно из самых малых. Его площадь в 2650 квадратных километров вдвое превосходит площадь Нью-Йорка. Зато оно расположено на рекордной высоте — 1460 метров. Для приезжих из африканской глубинки, таких, как я, побережье озера выглядело Швейцарией или даже французской Ривьерой, прохладным раем в нескольких километрах к югу от экватора.

Я повернул на Букаву и направился к восьми гигантским вулканам горной цепи Вирунга, находящимся к северу от озера Киву. Последнее извержение двух из них — Ньямулагира (3051 м) и Ньира-гонго (3470 м) — произошло в 1948 году. Остальные шесть вулканов — Карисимби (4507 м), Микено (4437 м), Мухавура (4113 м), Ви-соке (3711 м), Сабинио (3501 м), Гахинга (3475 м) — потухшие. Здесь же несколько сот мелких кратеров просматриваются по всей ширине рифтовой долины. Они разделяют бассейны рек Нила и Конго.

Я миновал Саке на северной оконечности озера. Далее дорога врезалась в черные волны застывшей лавы. Через шестнадцать километров появился приграничный город Гома. Я переехал на руандийскую сторону и спустя несколько минут остановил «шеви» перед провинциальным домом, оседлавшим небольшой холм, выглядывавший на озеро Киву в Гисеньи.

— Боже мой! — громко вскрикнула мать, вскочив из-за швейной машинки в «баразе» — гостиной дома.

— Боже! Это же Жан-Пьер!

Она бросилась вперед и заключила меня в свои объятия, поливая слезами и покрывая поцелуями.

— Здравствуй, — поздоровался я с улыбкой. — Ты прекрасно выглядишь! — Она благодарно улыбнулась и поправила прическу. Затем мы на цыпочках направились через весь дом к мастерской, где мой отец Андрэ Алле усердно трудился над очередной картиной. Он стоял перед мольбертом к нам спиной и, поглощенный работой, яростно наносил последние мазки на полотно картины «Танцор народности батутси». Я замер, любуясь его энергичными движениями. Неожиданно почувствовав, что кто-то наблюдает за его работой, а он этого не любил, отец гневно обернулся. Его косматые брови были грозно сдвинуты. Когда он узнал меня, сердитые складки на его лице разгладились, уступив место выражению недоверчивой радости.

— Какой сюрприз! — воскликнул он тихо и отложил в сторону кисть.

Мы провели вместе четыре замечательных дня. А затем я вновь устремился на север, гоня грузовичок по дороге, ведущей к национальному парку, горам Рувензори и великому лесу «Итури». Через семьдесят километров я миновал Рутшуру, оставив позади последние банановые и кофейные плантации. После пересечения с рекой Руинди дорога пошла вдоль водораздела между Конго и Нилом к горной цепи Митумба. Фантастически извиваясь, она карабкалась к перевалам Кабаша и Матембе на высоту 2499 метров над уровнем моря, пока не достигла бамбукового леса Алимбонго. В высокогорном местечке Луберо я полакомился свежей клубникой со сливками. Миновал плантации кофе и пиретрума подле Бутембо. Затем дорога побежала вниз. Через сорок минут я очутился в Бени, маленьком городке, с которым меня связывали шесть захватывающе интересных лет детства. Отсюда я продолжал свой путь на север и через каких-то двадцать километров очутился у цели: я увидел великий лес и прикоснулся к его деревьям.

Он раскинулся на громадной площади — от устья реки Арувими на западе и почти до склонов Рувензори на востоке, покрывая ее невероятно густой растительностью, через которую редко когда пробивается луч солнца. Здесь произрастают ценные породы черного и красного дерева, а также тикового, можжевелового, зонтичных деревьев с разными незнакомыми названиями. В основном это великаны, достигающие пятидесятиметровой высоты. На нижних ярусах в подлеске — цветущие лианы, пальмы феникс и рафия, древовидные папоротники, кустарники и лишайники. Основание леса покрыто влажным мхом. Этот громадный зеленый мир принадлежит лемурам, землеройкам, миниатюрным антилопам, броненосцам, леопардам, лесным слонам, красным буйволам, фантастическому разнообразию змей. В его темных укромных уголках живет редко встречающееся чрезвычайно осторожное животное окапи. Лес «Итури» является домом для самых низкорослых жителей планеты — пигмеев бамбути.

До недавнего времени пигмеи вели кочевой образ жизни, переходя с места на место каждые две-три недели, строя новые хижины на каждой временной стоянке. Такой образ жизни имел основательные преимущества для людей, которые психологически и физиологически полностью адаптировались к лесной жизни, лишенной санитарных и гигиенических удобств. Сейчас около восьмидесяти процентов пигмеев перешло к оседлому образу жизни. Они живут в постоянных лагерях «па» и находятся в той или иной степени зависимости от более развитых соседних народностей банту. Их поджидают опасности, с которыми они ранее не сталкивались. Растет смертность. Сокращается рождаемость по мере того, как банту все больше берут в жены трудолюбивых пигмейских девушек. В оседлых лагерях, расположенных близко к дорогам, пигмеи постепенно утрачивают навыки лесной жизни, не приобретая на должном уровне новых. Они с трудом поддерживают свое существование.

Я твердо решил помочь им. Но как это сделать? Любой серьезный подход к данной проблеме требовал личного ознакомления с обычаями, привычками и психологией бамбути. Очевидно, полезным источником информации могли стать немногие оставшиеся группы «свободных бамбути», живущих в глубине великого леса. Было необходимо завоевать их доверие. И я решил отправиться в одиночку на поиск не испорченных цивилизацией пигмеев, чтобы попытаться пожить их жизнью, разделить с ними горе и радость, стать самому на какое-то время бамбути[3].

Я успел поругаться со своим боссом, который наотрез отказал мне в командировке. Но я твердо решил осуществить свой план, невзирая на его угрозы.

— Оставьте в покое этих проклятых пигмеев и займитесь своими прямыми обязанностями, — недовольно сказал он.

— Если вам безразлична судьба бамбути, то не имеет смысла обсуждать мои предложения. Я еду! — упрямо сказал я.

_{Хижина пигмеев. Лес «Итури»}

— Вы напрашиваетесь на неприятности, месье Алле!

— Вряд ли здешние неприятности могут сравниться с теми, которые, возможно, поджидают меня в великом лесу.

— Вы еще пожалеете о своем неповиновении начальству!

— И все же я испытаю свою судьбу! — с этими словами я повернулся и вышел.

На следующее утро я запер свой белый домик под красной черепичной крышей, затем отправился на задний двор, где стояли клетки. Открыл дверцы и выпустил на волю бабуина, двух мартышек, броненосца, плюющуюся кобру и габонскую гадюку. Минуту наблюдал, как они стремительно удирают, поспешно шаркают и извиваются в направлении соседнего леса.

Я решил не брать с собой ни тропического шлема, ни ружья, ни фотоаппарата, ни часов, ни спичек, ни денег. Все это становилось ненужными вещами для той незнакомой лесной жизни, которую я собирался вести. Для чистоты эксперимента по испытанию пигмейского образа жизни я должен был отказаться от всех «подпорок» внешнего мира. Я проверил, пуст ли левый карман брюк, которым я пользовался. Улыбнулся, вспомнив, что мне говорил по этому поводу масайский старейшина пять лет назад.

— Если бы у меня были карманы, — говорил он, — то мне были бы нужны деньги и другая ерунда, которую вы кладете в них. Тогда бы начали возникать разные проблемы. Пришлось бы ходить на работу зарабатывать эти деньги, и мало-помалу я превратился бы в раба. Но как видишь, — он откинул свой плащ из неотбеленной ткани «калико», обнажив при этом свое старое тело, — у меня нет карманов и нет проблем.

Теперь мои карманы были пусты. Я оставлял банальные принадлежности цивилизованного мира, чтобы столкнуться со старейшей проблемой человечества — с борьбой за выживание против грубых сил природы. Передо мной простирался великий лес с запутанными лабиринтами, хранящий массу вопросов, которые настоятельно требовали ответа. И я вошел в него. Первым пунктом назначения был лагерь полуоседлых пигмеев в Мухекува. Я надеялся, что там мне подскажут, где искать одну из пигмейских кочевых групп, или, может быть, даже предоставят в мое распоряжение проводника. Но когда я добрался туда после трудного двухчасового перехода через густые заросли, то обнаружил, что почти все жители ушли на охоту и ежедневный сбор съедобных растений и насекомых. Лишь на заходе солнца вернулась шумная ватага охотников. Я оказался в кольце настороженно смотревших на меня людей. У них были большие выразительные глаза. Головы — относительно крупные и более округлые по сравнению с африканцами банту. Широкие и плоские носы с чувствительными ноздрями были отделены от лба глубокой переносицей. Рты — большие с довольно узкими губами. Бросалось в глаза своеобразие растительного покрова. Волосы на голове росли пучками, между которыми просвечивала кожа. У старейшины была небольшая бородка. Тело у мужчин было покрыто такой же пучкообразной растительностью. Грудь была хорошо развита. У женщин груди имели негроидную форму, но были меньше, чем у банту. У всех выделялись животы, что свидетельствовало о богатой крахмалом диете. Они не имели никаких украшений. Все они в упор рассматривали меня, как будто я был странным антропологическим чудом — громадной белой обезьяной с острым носом и непомерно длинными ногами. К своей радости, я обнаружил среди них двух знакомых юношей, с которыми ранее подружился. Это были доброжелательные, честные, быстро выполнявшие мои просьбы ребята. Они хорошо говорили на кингвана[4]. Я дождался, пока охотники разожгли костер и расположились вокруг него, и лишь после этого попытался разъяснить им свой план.

— Я хочу отправиться в глубь леса, — обратился я на кингвана, — и пожить с теми бамбути, которые придерживаются старых обычаев.

— Это очень трудно выполнить, — ответил один из пигмеев, почесывая от удивления затылок. — Почти все группы пигмеев связаны с поселениями банту. И ты знаешь об этом.

— Но еще осталось несколько кочевых групп. Где их отыскать? Может ли кто-нибудь из вас провести меня-к ним?

— Нет! Некоторые из них встречались с плохими белыми и боятся всех «уазунгу»[5]. Если ты им повстречаешься на охотничьей тропе, то они убьют тебя. Есть и такие, которые никогда не видели белого человека. Они могут принять тебя за большую белую обезьяну или даже за чудовище лулу и тоже убьют тебя.

_{Старейшина племени пигмеев с трубкой}

— Чудовище лулу? — это звучало как лесная версия снежного человека. Я был заинтригован и спросил, как он выглядит: — Что, я похож на него?

— Немного похож. Высотой оно с дерево, а шириной — больше дома банту. Оно злее гигантского дракона Китури и сильнее свирепого слона Пьомбо, который любит убивать людей.

— Где же оно живет?

— Его уже нет в живых, но мы не уверены, что оно исчезло насовсем, — пояснили мне бамбути.

Далее я услышал сказание о чудовище и смелом пигмее.

Это было давным-давно. Лулу сожрал всех людей, кроме одной пигмейской женщины, которая была на сносях. Ей удалось бежать. Она спряталась в самой отдаленной части леса. Когда же пришло время рожать, ребенок и говорит ей из живота, что не хочет выходить обычным путем и просит ее не удивляться, что бы ни случилось. Через некоторое время он появился сквозь маленькую дырочку в большом пальце ноги матери. Вот это было дело! К тому же он родился сразу взрослым. Он был ловким, храбрым и умел обращаться с копьем. Он спросил у матери про остальных людей, и ей пришлось сказать, что чудовище проглотило всех пигмеев. Тогда сын заявил, что отомстит лулу. И он отправился на поиски чудовища.

— Лулу оди авие! (Убийца лулу!) — выкрикивал он время от времени.

_{Охотник-пигмей из леса «Итури»}

Много ли прошло времени, мало ли… Появилось чудовище. Сначала оно даже не поверило своим ушам, так как думало, что съело всех на свете людей. Оно бросилось вперед по лесу, ревя, как торнадо, ломая на своем пути деревья. Оно широко разинуло свою громадную пасть, чтобы проглотить смельчака. И это было его большой ошибкой. Ибо пигмей метнул копье в кроваво-красную дыру и убил лулу. Затем он отрезал ему голову и вспорол копьем брюхо. Все пигмеи выползли через отверстие на волю и отправились в свой лес. Это произошло давным-давно, но некоторые считают, что чудовище еще живо.

— Это замечательная история. Но я почти уверен, что не буду принят по ошибке за лулу. Хотя я велик ростом, но все же ни один пигмей не уместится у меня в животе. Я хочу рискнуть. Пойду в глубь леса на поиск свободных бамбути.

На предложение присоединиться ко мне мои юные знакомые по имени Эбу и Еома поставили условие — захватить оружие и подарки для «свободных бамбути», чтобы задобрить их.

— Нет, я не намерен покупать их дружбу. И ружья не нужны даже для самозащиты. Если не хотите идти со мной, я пойду один.

Они молча смотрели, как я покидал лагерь. Минут через десять я услышал, как кто-то догоняет меня. Это был Эбу.

— Бвана! Бвана![6] — выкрикивал он возбужденно. — Я иду с тобой! Я не могу отпустить тебя одного!

И обретенный мной гид с луком в руке и колчаном со стрелами через плечо легко зашагал среди густых зарослей, в то время как мне приходилось продираться вперед, согнувшись пополам. Мы направились к пигмейскому посту, находившемуся в часе ходьбы. Но когда мы добрались до небольшой вырубки, то обнаружили заброшенные полуразвалившиеся хижины. Их обитатели перешли на новую стоянку.

— Куда теперь направимся, Эбу? — спросил я.

— Свободные пигмеи есть в Эбуйе. Но они очень свирепы.

— Далеко это?

— Пале, — показал юноша на запад.

Я улыбнулся, так как знал по опыту, что «пале» может означать и десять, и пятьдесят, и сто километров. Мы шли и шли. Казалось, что пути нет конца. Порой мы останавливались, чтобы сорвать фруктов или собрать грибов. Последние после промывки поедались сырыми. Эбу лакомился еще гусеницами, которых собирал с деревьев. Я же довольствовался жеванием сахаристых стеблей лианы «амниока». Приближался вечер, а пигмейского лагеря все не было.

Когда тропу стало совсем не видно, мы решили остановиться на ночлег. Эбу объявил о намерении строить хижину. Я принялся помогать, поражая его своими познаниями пигмейского домостроения. Эбу добыл огонь традиционным способом — трением палочек. Мы развели костер, который поддерживали всю ночь для отпугивания леопардов. Поднялись мы рано и упорно продвигались вперед около трех часов. Внезапно Эбу остановился и замер. Затем быстро пошел ко мне. В его глазах стоял ужас.

— Взгляни! — прошептал он, показывая на тропу. — Вон там! Только не подходи близко!

Я сделал несколько осторожных шагов и обнаружил воткнутую в землю палку, расщепленную на конце.

— Не прикасайся! — вновь предупредил Эбу. — Это метка лесных пигмеев. Так они метят свои охотничьи угодья. Того, кто зайдет за палку, ожидает большая беда.

— Но раз мы не охотимся, нет смысла нападать на нас. Пойдем, Эбу!

— Нет! Я не могу пересечь границу с таким знаком. Я буду ждать тебя на этом месте. Но вряд ли ты вернешься!

Я вошел на запретную территорию. Шел около получаса, внимательно следя за кустарником по обе стороны тропы, готовый в любой момент увернуться от отравленной стрелы или копья. Неожиданно я увидел трех пигмеев — старика и двух юношей, медленно идущих мне навстречу. Они остановились метрах в пятнадцати и уставились на меня. В руках у них были небольшие луки с легкими, плохо оперенными стрелами — оружие, поразительно точно бьющее в цель на дистанции до шести метров.

— Уэ, куэнда уапи? — спросил предводитель на ломаном кингвана. — Куда идти?

— Я хочу посетить ваш лагерь, — ответил я.

— Хапана! (Нельзя!) — резко бросил он в ответ.

— Сабаба гани? (Почему?)

Ответ был очень длинным и состоял из быстро выпаливаемых цепочек слов на кимбути[7], которые я не успевал ухватить. В попытке лучше понять его, я сделал несколько шагов вперед. Я увидел, как трое пигмеев поднимают луки. «Они всего лишь хотят попугать меня, — подумал я, двинувшись снова вперед. — У них нет оснований стрелять…» И как раз в этот момент в каких-то нескольких сантиметрах от моего левого плеча просвистела стрела. Это вынудило меня остановиться.

— Сабаба гани? (Почему?) — повторил я.

— Хапана! — крикнул старик. И чтобы подкрепить свое решительное «нет», он выпустил в меня еще одну стрелу.

На сей раз я увидел ее приближение. Увертываясь в сторону от нее, я прозевал две другие, выпущенные молодыми пигмеями, летевшие по перекрещивающейся траектории. Одна вонзилась в землю около левой ноги, другая пронзила правую штанину. Я выдернул стрелу из ткани и увидел, что ее заостренный конец покрыт свежим тонким слоем яда. Это оказалось весьма убедительным предупреждением для меня. Я попятился назад, чувствуя инстинктивно, что повернуться опасно. Стрелы больше не летели в меня. Трое пигмеев лишь сердито выкрикивали в мой адрес угрозы на кимбути.

После десяти шагов вспять я решил, что уже безопасно повернуться к пигмеям спиной и отступить с достоинством. Но как только я сделал это, мимо меня с каждого бока пролетело по стреле. Я вновь повернулся к пигмеям, и они прекратили обстрел. Странное преследование, напоминавшее кадры замедленной съемки, продолжалось около десяти минут. Затем мои нервы не выдержали. Я бросился опрометью к пигмейскому пограничному знаку. Удовлетворенные тем, что я покидаю их владения, пигмеи не стали преследовать меня.

— Бапа![8] Ты жив? — воскликнул Эбу. — Вскоре после твоего ухода пришел Еома. Я велел ему ждать, а сам пошел за тобой. Было очень страшно, но я шел по твоим следам. Когда появились те трое, я спрятался в кустах. Потом я увидел, как они стреляли в тебя, и побежал за Еома.

Я постарался успокоить ребят.

— Давайте разведем костер, — предложил я. Но когда мы устроились подле небольшого уютного костерка, оказалось, что обсуждать нечего. Эбу и Еома яростно протестовали против того, чтобы идти к лесному лагерю пигмеев, который, вероятно, находился не более чем в трех километрах от нас. После продолжительных споров мне удалось уговорить их идти дальше при условии, что я буду впереди, а мои гиды и толмачи позади, метрах в пятнадцати от меня. Если лесные пигмеи снова остановят меня, то Эбу и Еома будут вести с ними переговоры с безопасного расстояния.

На следующий день мы отправились в путь вскоре после восхода солнца. Лес казался мне спокойным. Однако через некоторое время мне послышался шорох в кустах. Вначале я подумал, что это антилопа или мартышка, полагая, что пигмеи выступят открыто против меня, как и в предыдущий день. Конечно же они поняли, что я не представляю для них какой-либо угрозы, особенно после позорного отступления. Их фантастическая враждебность оставалась необъяснимой загадкой для меня. Я сделал еще несколько шагов. Шорохи по обе стороны тропы усилились. Я остановился и в тот же миг увидел лицо пигмея, спрятанное в густой зелени буша, на расстоянии около четырнадцати метров. Всмотревшись повнимательнее, я заметил руку, державшую лук, а над ней и лицо. Очевидно, лесные пигмеи решили не тратить времени на разговоры.

— Вернись! — закричали мне Эбу и Еома.

К сожалению, я уже не мог сделать этого. С каждой секундой среди листвы появлялись новые и новые лица, выдвигались луки и поблескивавшие на свету копья. Я почувствовал, что пигмеи станут стрелять при первом моем движении вперед или назад. Поэтому я застыл посередине тропы, надеясь своим решительным видом произвести на них впечатление. Должно быть, прошла целая минута, пока полускрытые листвой охотники наблюдали за мной. Затем тишину прорезал резкий крик, очевидно, команда. И на меня с двух сторон обрушилась туча стрел. Я попытался увернуться. Но стрелы летели отовсюду, а я представлял довольно крупную мишень. Две из них достигли цели. Первая с семисантиметровым железным наконечником застряла в икре правой ноги. Было довольно больно. Но я не беспокоился, так как знал, что стрелы с металлическими наконечниками используются пигмеями при охоте на антилоп и никогда не смазываются ядом. А вот заостренный деревянный конец второй, воткнувшейся в голень, влажно поблескивал свежепокрытым ядом. Почти сразу я почувствовал сильное жжение в ране.