НА СУШЕ И НА МОРЕ 1988

— Вот удача, — ликовала Флоппи. — Мы как дети в заколдованном лесу, ха-ха…

Жослены для них поистине находка. Особенно Жюли. До замужества она преподавала в Бретани, изъездила ее, исходила вдоль и поперек.

— Вы были в Карнаке?

— Нет.

— Пуф! Как не стыдно!

— Меня привлекает главным образом средневековье, — объясняет Ральф.

Жюли переводит, Лоран слаб в английском.

— Но надо видеть дольмены, чтобы понять традиции, — говорит он. — Например, здешние придорожные кресты…

— Они некрасивые, — вмешивается Флоппи. — Мы купили один. Он ужасно тяжелый. А деревянный старичок — душка. Правда, Ральф? Настоящий Санта Югаус. Хотите, покажем вам?

— Да, да, если хотите…

Они ведут нас к машине. Белый «пежо» с пятнами рыжей пыли, взятый напрокат. Ральф открывает багажник. Покупки в ящичках, в коробках — все, кроме темно-серого гранитного креста. Он не боится толчков. Толстый столб, действительно похожий на дольмен, заканчивается грубым распятием. Пятнадцатый век. Лоран датирует осторожно, оправдывается.

— Не мой век, собственно… Кстати, бретонская скульптура, каменная, почти вся под открытым небом. С древнейших времен…

Деревянный святой — тот украсил лет триста назад церковный алтарь или хоры. Флоппи выпростала его из тряпок и держит как ребенка. Угольная чернота бороды, желто-красное одеяние — яркие краски народной игрушки.

— Удивительно милый, — ликовала Флоппи. — Жаль, неизвестно, как его зовут.

— Придумай, — бросил Ральф.

— Вероятно, один из семи святых целителей, — заметила Жюли. — Допустим, Сент Ивертен. От головной боли…

— О, чудесно! Так мы и скажем — от головной боли… Платите за лечение!

Мы не очень-то прислушивались к болтовне Флоппи. Ральф распаковал свои приобретения и, глядя в рот Лорану, старательно записывал.

— Редкость? Благодарю вас… У нас старые вещи тоже поднялись в цене. Мой знакомый вернулся недавно из Европы, так он… Правда, шатался два месяца, во Франции, в Испании… Забивался в самую глушь.

Кемперские фаянсовые тарелки прошлого века, расписанные листочками, медная доска солнечных часов, каменная мадонна, каменный всадник — усатый, с огромным мечом, на крошечной сутулой лошадке.

— Он выручил… Сколько, он не говорит… Солидно выручил.

— Конечно, — ответил Лоран машинально. — Вот это ближе ко мне. Восемнадцатый век.

— Деньги теперь маловато стоят, — продолжал Ральф глубокомысленно. — Дьявол распоряжается на бирже. Вещи надо иметь, землю, дом…

Флоппи развернула кружево головного убора и спросила, как надеть. Жюли прикалывала и вспоминала, как она, живя в деревне, одевалась в воскресенье по-местному, шла к мессе, а вечером на посиделки. Потом мы помогали укладывать коллекцию обратно в багажник.

Коллекция… Это добропорядочное слово раздавалось часто. Мы расстались довольные друг другом. Австралийцы трясли нам руки, Жюли розовела от похвал.

Отрезвление началось часа через три. Жюли вдруг произнесла в пространство, пожираемое «симкой»:

— Флоппи пустышка.

И пяток километров спустя:

— Он тоже не бог весть какой интеллектуал.

— Австралия, — отозвался Лоран. — Что ты от нее требуешь, капустка моя?!

В гостинице, за обедом, обсуждение возобновилось.

— По-твоему, — негодовала Жюли, — кто слушает тебя, развесив уши, ах, интеллектуал! Наш комплекс… А Ральф просто спекулянт.

— Ну, совушка моя, нет оснований…

— Где он набрал столько? У антикваров? Я не убеждена. Мог и стащить. Доказать, конечно, нельзя, но ты помнишь, как он выведывал, где лучше проехать. Обожаю, говорит, колесить по глухим местам, уйти в рыцарские времена. Стоит крест у дороги, отчего не прихватить — бизнес выгодный.

— Почему же непременно украл? — заступился Лоран, крайне расстроенный. — Мог купить.

— Предположим, купил. Ворованное…

— В конце концов… Не исключено — искусная подделка… Антиквар содрал, небось…

— Ты отлично знаешь, кочешок мой, что это не подделка. Признайся!

Мы замолчали все трое, пристыженно.

Встреча с австралийцами забылась не скоро. Сейчас я снова вижу их, перечитав свидетельство Пьера Жакеза Элиаса.

«Вот уже лет десять как идет в Бретани охота за старыми святынями. Охота, по-видимому, организованная и не идущая в сравнение с мелким воровством, наблюдавшимся в начале века. Ухитряются сорвать с голгофы, вытащить из ниши, стащить с обочины пустынного шоссе статуи из дерева, из камня. Ягдташем охотника неизменно служит багажник автомашины. И что потом? Украшают ли эти трофеи жилище беззастенчивого любителя или попадают в сферу черной коммерции?»

То и другое, очевидно.

Счастливая гавань

— Как дела?

— Идут.

— Ловится что-нибудь?

— Не ахти что.

— «Черный прилив» навестил вас?

— Нет, не дошел.

Как догадывается читатель, это новая попытка разговорить бретонского рыбака.

— Чуть-чуть не дошел, — прибавил он с усмешкой. — Можно считать, мы счастливые.

— Я нахожусь в Лерке, где у Жосленов летний домик — одноэтажный, со светелкой и толстой кирпичной трубой, торчащей из соломенного шлема. Вчера вечером я выбрался, шатаясь от головокружения, из скоростной «симки», проспал часов десять и утром ощутил дикое желание ходить пешком.

Век бы не знать машин…

Пешеходу в Лерки привольно: городок тихий, раскидан среди лесопосадок на голом песчаном берегу. Здесь суровая Бретань невзначай улыбнулась. Золотой полукруг пляжа сжат с обеих сторон скалами, и, где достигла берега нефть из разломившегося супертанкера «Амоко Кадис», там на бурых гранитных срезах еще видны мазки «черного прилива».

Где-то на утесе — «Башня мертвых». Некогда на ней зажигали огонь за упокой души рыбака, не вернувшегося с промысла.

— Душа моего прадеда летела домой, на свет, — сказал мне почти серьезно Франсуа Шеню. Я застал его за ткацким станком — потомок мореходов нашел призвание, необычное для мужчины.

— Мир наших предков был полон превращений. Камни оживали, живое становилось камнем… Живет все кругом, меняя обличья. Теперь посмотрите на узоры.

Он увлеченно доказывает, что его коврики, дорожки, скатерти крупной вязки не порывают с народной традицией. Открывает альбомы с образцами, просит сличить.

— Видите — в основе спираль, исконная кельтская спираль. Рисунок непрерывный, динамичный, волна за волной… Все варианты — лишь превращения спирали.

Поток орнамента — то плавный, то бурный и будто вспененный. Но вот узор иного рода — строка угловатых значков, напоминающих клинопись. Быть может, и в самом деле начатки алфавита.

Покупателей у Франсуа почти нет. Но скоро сезон отпусков, народу в Лерки прибудет. А пока пляжи, обдуваемые прохладным ветром, безлюдны, и единственное бойкое место — порт. Маленький и какой-то легкомысленный с виду — нет ни бетонной стенки, ни кранов. Был отлив, когда я вышел на набережную, суда обсыхали на песке, десятки судов, пестрая флотилия, сдавшая свою добычу. Прилив подбежал, поднял их, и они потянулись на лов — «Дельфин» и «Радуга», «Хлыст морей» и «Котенок», «Прометей», «Упрямец», «Грозный»…

Два раза в сутки море набегает и откатывается, и два раза расходятся по своим участкам одномачтовые кораблики с потешными кличками — совсем недалеко от земли. Давно миновало время, когда зажигали огонь на «Башне мертвых». Промысел тут прибрежный, а случись буря, моторно-парусные кораблики быстро спрячутся в бухте. Поистине — божественная гавань… Добывают здесь знаменитые ракушки сен-жак и «морских пауков» — длинноногую породу крабов, тоже ценимую гастрономами. Это не треска, не сардинка, ради которых надо меряться силами с океаном.

Ракушки очень красивы — розовые, ребристые створки в форме веера, отличный сувенир. Я подбирал их на пляже, разумеется пустые, побывавшие в руках у ребятишек. Моллюски, размолотые со специями, фигурируют в сотнях рецептов французской кухни.

Наконец-то и я отведаю… Жослены сели за стол с видом друидов, приступающих к церемонии. Готовился акт посвящения новичка.

Я вонзил вилку в плотный, скользкий квадратик. Друиды смотрели на меня испытующе. Я вдумчиво задвигал челюстями, потом прикрыл глаза и закивал, изображая блаженство. Зрелище было, вероятно, глупое, и Жюли спросила мужа:

— Он не притворяется?

— По-моему, нет.

Деликатесный «фрукт» моря не поразил меня райскими вкусовыми ощущениями, но ведь я — недотепа — равнодушен к устрицам. Мог ли я огорчить милых моих друзей? Съел и прибавку, дабы устранить подозрения.

Есть неписаный закон гурманов — за едой говорить о еде. Обсуждать данный продукт со всех сторон. Я узнал, что Лерки — главный поставщик ракушек.

— Когда я был мальчишкой, — вздохнул Лоран, — они стоили гроши. Еда бедняков…

— После войны был один год изобилия, — сказала Жюли. — Ты помнишь? Лет двадцать назад…

Зима выдалась жестокая. Морские звезды, полипы гибли массами, а это самые прожорливые враги сен-жаков. И развелось их небывалое множество — рыбаки не успевали таскать. Понаехала публика из городов — адвокаты, хиппи, домашние хозяйки… Приспособление требуется нехитрое — драга, то есть сетка с граблями. Вози ее по мелководью и скреби песчаное дно. В тот год удачливый ловец набирал тонну ракушек за день.

Затем потянулись тощие годы. «Ракушечная лихорадка» разорила стойбище сен-жаков. До сих пор не оправились они от разбоя.

— По цене не уступают устрицам, — сетует Лоран. — Если не сумеем сберечь, станут музейной редкостью. Как, впрочем, и другие «фрукты» моря.

Вновь двинулись в атаку морские звезды, крепкими лапами разжимают тугие створки раковин, вырывают моллюсков. До сих пор рыбаки уповали на природу — сама-де восстановит потери. Увы, новая опасность, куда более грозная, вмешалась в расчеты. Нарастает загрязнение вод.

Кажется, безмятежен тишайший городок. Пульсация Мирового океана и смена сезонов искони регулируют его жизнь. Сейчас весна, и суденышки с бойкими кличками, снявшись по высокой воде, уходят за рыбой, за крабами. В плен их берет деревянная клетка, придуманная, верно, еще кельтами, — нет выхода из нее голенастому, польстившемуся на приманку. А сен-жаки только появляются на свет. Они еще в зародыше, в белой слизи, оседающей на водорослях. Вот одно из дивных превращений, поражавшее древних, — из икринки, неразличимой простым глазом, возникает малютка ракушка, с первой же минуты в броне. И глядь — уже плавает, работая створками… Рыбаки до осени дают ей расти и ловить начинают позднее, только в октябре. Сети с граблями те же, что и при дедах, но зубья велено раздвинуть — то промысловый надзор принимает меры для сохранения молодняка.

— А рыбак, случается, хитрит, — сказал мне и Лорану в суровом интерьере бретонской блинной обросший, басовитый мореход.

Судно и снасти у него свои. Мужичок на собственном плавучем хуторке — он ловит с сыновьями либо набирает в команду посторонних, за проценты с продажи. На берегу подстерегают скупщики. Ясное дело, купить норовят подешевле.

— В Бресте, слышно, рыбаки кооператив затеяли. Ну, у нас по-старому пока…

Мы сами по себе, слышится в подтексте. Между тем кооперированные выступают против скупщиков единым фронтом, сами назначают цену. Вообще широко замахнулись! Уже пытаются разводить сен-жаков…

— Да, представьте! Как устриц…

Еще римляне выращивали устриц, а во Франции благородная ракушка культивируется с четырнадцатого века. Сен-жаки ниже рангом. Ловцы полагались на природу, и она была достаточно милостива. До последних лет…

— Говорят, сеять надо на дне морском. Видали? Что ж, может, и придется… Непривычно как-то…

Техника «сева» на устричных садках отработана, в основном годится и для сен-жаков. Надо прежде всего сберечь икру — она ведь плавает свободно и часто, не встретив опоры, попадает в чей-нибудь рот. Спасительная конструкция несложна: это своего рода искусственные водоросли, заключенные в металлическую сетку, для хищников недоступную. Там наберется икра сен-жаков, носимая течениями, и станет местом рождения ракушек. Их снимут, уложат в мешок, подвязанный к коллектору, и снова опустят в воду. В конце лета, когда малыши подрастут и окрепнут, их высадят на дно — догуливать.

Не ведал рыбак таких забот. Изволь, стало быть, возделывать морскую ниву! Труда прибавится, да и расходов. На оборудование выкладывай денежки…

Проект составлен в Бресте, в Институте морского промысла, — одно это вызвало протесты. Ишь, наставники нашлись! Сказалось застарелое племенное соперничество. Молодого ученого Эрика Мориза сперва и слушать не хотели. С какой стати сует нос, чего высматривает! А он, носясь от сейнера к сейнеру, объяснял, убеждал, читал лекции о биологии сен-жаков, об опасности, грозящей ракушкам, а следовательно, и городу.

В Бресте кооператив, там легче… Там добровольными усилиями заготовили тысячи коллекторов и мешков — словом, всерьез взялись поднимать морской урожай. Объединившись, рыбаки подружились с учеными, заново вооружают свои суда. Последует ли за Брестом маленький Лерки или останется косным, упрямым захолустьем?

Морской волк, сидевший с нами в блинной, медленно цедил слова, отвечая Лорану:

— Руки ведь нужны. А сын не помощник — устроился на бензоколонке. Не жирно, да маяты меньше. Рыбацкое дело ненадежное — так он считает. Не достал нас «черный прилив», так в другой раз достанет — счастье выпадает лишь однажды. Отвернулась молодежь от моря.

На покосе

Раздирающий уши клекот раздался в саду. Я выглянул. В траве тускло блестело и трепыхалось нечто металлическое. Лоран держал рукоятку. Он то наваливался на нее грудью и толкал, то тянул на себя. Машина ревела, выла, густо воняла бензином. Созданная технической мыслью для кошения газонов, она, должно быть, хотела чего-то другого. Вероятно, помыкать человеком.

— Халтура, — сказал я, спустившись. — Из-за чего столько шума?!

Стебельки за спиной Лорана выпрямлялись, вставали высокой щетиной. Он утопал в резиновых сапогах, лоб блестел от пота.

— Мученье, — вздохнул профессор. — Но я не так богат, как Ренодель.

Вилла Реноделя рядом, за оградой. Он чем-то управляет, во что-то вложил деньги, и весьма умело. В море он не выходит, но щеголяет в морской фуражке, в «клубном» синем пиджаке с блестящими пуговицами и важничает. Жослены прозвали его «адмиралом». Оба они — Ренодель и его супруга — вчера явились с визитом. Сидели очень прямо, цедили вежливые слова, взирали, скрывая любопытство, на советского приезжего. Интересовались, какая в Ленинграде погода.

Ренодели наняли трех португальцев, и они в несколько дней привели сад в порядок. Жослены, видя гладко выбритый газон и прополотые клумбы, устыдились.

— Позор! Джунгли развели…

Мы начали «уламывать» передовую технику посменно. Она зверски сопротивлялась. Рослая сочная трава была ей явно не по зубам — косилка глохла в чаще и замирала безжизненной тушей. Участок Жосленов к тому же занимал склон холма — проклятая машина на спуске вырывалась, норовя скатиться вниз и протаранить забор, а на подъеме артачилась, гнала из меня пот ручьями.

— Заплатил я недорого, — поведал Лоран. — Соблазнился вот… Польстился на дешевку. Соберу средства, куплю модель поновее, полегче.

— Надо ли? — спросил я.