Помоги проекту - поделись книгой:
— У вас в Париже ничего подобного нет, — внушительно произнес другой моряк.
Витрина музея бросилась мне в глаза прежде, чем вывеска дядюшки Дигу, — что-то жемчужно переливалось за стеклом. Рыбы в подводных недрах, водоросли, спущенные рыбацкие сети… Все сделано из сырья, поставляемого океаном, а умелец находчив, использует все, что можно взять из владений Нептуна.
— У меня ничего не пропадает, — сказал он мне, и морщинистое лицо осветилось улыбкой — хитрой и немного задорной. Он припас сюрприз для гостей издалека и не прячет радости. Да, музей, созданный простым, неученым человеком. Получив четыре франка, он без улыбки, многозначительно вручает билет, отпечатанный в типографии, — и мы, мол, не хуже других.
Несколько комнатушек, точнее, одна большая, размежеванная перегородками так, что посетитель движется по кругу. Или, легко вообразить, плывет в подводном царстве, встречаясь с разной живностью и со сказочными ее владыками. Свет неяркий, лампочки заслонены, зеленоватое сияние исходит от витрин, пахнет йодом и солью.
— Я не подкрашиваю, — спешит пояснить Дигу. — Все натуральное.
— Славный он парень, мой дядя Пьер. Я так его окрестил. Почему? Не знаю, просто так…
И тетушка Анна для мастера — как живая. Старая бретонка в очках, с кружевной наколкой. Огрубелые руки держат вязанье.
— А дольше всего я делал эту кошку. Привязался вот… Самому странно — кошка ведь не морское животное. Крутится около рыбы, это да.
Моделью послужила домашняя Мими, любимица жены. Дигу увеличил ее раз в пять, использовав тысячи ракушек — белых, желтых, черных.
Иногда он пробует свои силы в мозаике. Портовый город у густо-синего моря, белые небоскребы, пальмы, суда у причалов.
— Гонконг, — говорит он смущенно. — Правда, я там никогда не был. По картинке…
Дальше Бреста не довелось ходить. Два-три раза покачало — и все. Кончился моряк Дигу. Трагично — семья ведь испокон веков морская. Отец плавал, дед плавал… Говорят, дети рождаются с морской солью на губах, морская болезнь им не страшна.
— В кого же я уродился? Вопрос, мсье… Я же люблю море. Я чуть не помешался с горя, когда меня списали. За что же море-то меня не любит? Стал служащим таможни. Так судьба приказала. Но я отомстил судьбе.
Отомстил, создав свой морской мирок. Очарованный художник, он полон замыслов. Заперев музей, он перейдет в ателье. А завтра встанет рано и отправится к знакомым рыбакам. Они чистят сейнер и обещали снабдить ракушками, теми, что прилипают к корпусу.
— Золотые они для меня. Оттенок у них… Вернемся к дяде Пьеру…
Но некогда возвращаться, показывать. Мы и так слишком долго прощаемся, стоя в передней, под многоцветной ракушечной люстрой. Снаружи, у кассы, кучка туристов. Но гость из Советского Союза — редкость.
— Хорошо, — произносит он по-русски. — Я не забыл? Времени-то утекло…
Война, плен, лагерь в Саксонии. Советских боши ненавидели особенно, издевались, как могли.
— Про ваших мальчиков плохого не скажешь. Товарища не выдадут, хоть и тяжело самим. Славные мальчики. Постойте, я еще вспомнил. До сви…
— До свиданья, — помогаю я.
— Видите, не забыл. Здоровья вам… И чтоб не было больше мерзости этой… Войны то есть…
Колокола легенд пели во мне всю дорогу до Кемпера. За окнами автобуса карликовые джунгли вереска сменялись яблоневыми садами. Мелькали столбы с рекламой сидра и придорожные распятия, размытые непогодой и временем. Кельтские названия на указателях тревожили воображение — Бег-Мейл, Керрест, Плогастел, Локронан…
Кемпер слывет духовной столицей Бретани. В отличие от административного ее центра — промышленного города Ренн — он невелик, не ведает смога, сохранил провинциальный уют. Рядом с главной площадью зеленой шапкой вздымается холм и шумливая речка Оде, суетясь у его подножия, мелодично подражает морскому прибою. Океан — в полусотне километров, его дары — на рынке, самом тихом из рынков Франции, ибо не всякий осмелится перечить королеве, снизошедшей до лотка, надменно молчаливой, в порфире из кружев.
Лоран обещал мне приехать ко второму завтраку и дал адрес блинной — самой лучшей во всей Бретани. Иного места для встречи он и не мог выбрать, мой парижский друг, эрудированный гастроном. Блины истинно гречневые, без обмана, заверил он меня. И точно — я вдыхал аромат отечественный, сидя в зале темно-коричневого тона, без украшений, за дубовым столом без скатерти, в кельтском стиле. Жослены опаздывали, я читал и перечитывал меню, отчего ожидание становилось невыносимым. Блины с маслом, блины с ветчиной, блины с шоколадом… Ничего рыбного к блинам кельты, очевидно, не признавали, решительно расходясь по данному пункту с нашими предками. Однако через четверть часа голодовки я был готов на все.
Стоит приняться за еду, как опоздавшие тотчас являются. Примета, проверенная неоднократно, оправдалась. Жослены расположились напротив и глядели на меня с состраданием.
— Бедняга, — сказал Лоран.
— Он похудел, — подхватила Жюли.
Читатель еще не знаком с супругой Лорана. Пусть он представит себе твердое яблоко без румянца, допустим антоновское. Примерно таково личико этой энергичной маленькой женщины, блестяще освоившей две профессии — учительницы английского языка и шофера при собственном муже.
— Ну, что же ты видел в Бретани? — скорбно вопросил Лоран. — Что ты мог успеть?
— А что он мог? — воскликнула Жюли. — Торчал в Кемпере.
Мой рот был занят, и я позволил им несколько минут торжествовать над человеком, оказавшимся без машины.
— Финистер, — выговорил я с достоинством, — Конкарно. Мало вам?
— Невероятно!
— Пешком, что ли?
Все равно время я потратил зря, по их мнению. Поезда, автобусы действуют, по слухам, но ходят, конечно, не туда, куда нужно. Теперь я спасен.
Поев, мы склонились над картой. Жюли — командор всех пробегов в оранжевой «симке» — начертала маршрут. Он уперся в океан восточнее Конкарно.
— Обедаем в Локмариакере, — заявил Лоран.
— О, Гаргантюа! — вскричала Жюли. — Владимир же не ест фрукты моря.
— Ракушки сен-жак он съест.
Жюли уступила. Последнее слово в сфере питания — за Лораном. Ему лучше известно, где вкусно кормят. Кроме того, ему в пути доверяется карта. Он должен следить за дорогой — Жюли, упиваясь высокими скоростями, пропускает повороты.
Пока мы выбирались из города, она, угнетаемая светофорами, нервничала, а Лоран, благодушно развалившись, вспоминал блины.
Ликующий возглас, раздавшийся вскоре, означал, что Жюли вырвалась из опостылевшего города. Стрелка спидометра рванулась вправо. Бретань понеслась по сторонам шоссе двумя потоками красок, смутными пятнами возникали и исчезали дома, деревья, встречные машины. Небось уже забыла неистовая гонщица программу показа, заготовленную для меня… Но нет — «симка» подкатила к одинокому строению на опушке леса.
— Типичная бретонская ферма, — сообщила Жюли голосом гида.
Ферма — прямо с открытки. Обвисшая солома крыши над оконцами подрезана, они выглядывают с сонным удивлением. Вышел маленький мальчик в красной рубашке. Он тоже не понимал, зачем мы остановились.
— Три минуты, — предупредила Жюли.
Мне уже попадались такие старые сельские жилища, но я промолчал. Не признался и в том, что я всегда рад прервать бешеную гонку. Жослены не поняли бы меня.
— Времени в обрез, — пояснил Лоран. — У нас на сегодня дольмены и менгиры.
— Это далеко?
— Без машины немыслимо.
Они искренне радовались, милые мои парижане: не видать мне без них ни менгиров, ни дольменов.
Спидометр снова получил нагрузку.
— Направо, совушка, направо! На Кернаскледен. Кстати, — и Лоран повернулся ко мне, — «кер» — это «дом» по-кельтски. «Лок» — место. А Кемпер, между прочим, слияние рек. Основал город епископ Корантен — слыхал про него? У него была живая рыба в тазу. Отрежет кусочек — и целый день сыт. А наутро она целехонька — угощайся снова.
— Капустка моя! Ты опять есть хочешь.
— Вовсе нет, малышка. Владимир интересуется легендами, — сказала Жюли.
— Эту ему не следует публиковать. Плохой пример. Гнусно так мучить несчастную рыбу. Ой, совушка, прости меня, мы пролетели…
— Пуф! Так я и знала.
Мы развернулись и вонзились в лес. Услужливый столбик стрелкой извещал: «Дольмен».
— Десять минут, — распорядилась Жюли.
Она осталась в машине. Мы с Лораном двинулись по тропе в чащу. Кто-то слегка расчистил ее вокруг дольмена — он возник в прогалине как нагромождение больших замшелых камней. Потом обнаружилось: шесть плоских глыб, врытых стоймя, образуют три стены. На них взгромоздили перекрытие — обтесанный кусок скалы весом, надо полагать, несколько тонн. Сделали это три-четыре тысячелетия назад, а может быть, раньше.
Мы обошли строение. Неясный рисунок как бы просвечивал сквозь бледный лишайник. Я вгляделся. Спираль, символ кельтов… На миг встрепенулась во мне радость открывателя. Я забыл о протоптанной тропе.
Дольмен стоял здесь задолго до кельтов. Они приспособили его к своему культу, так же как потом римляне. А окрестные жители скажут, что здесь некогда уединился отшельник. Кто-то втиснул под Кровлю пучок лесных фиалок.
Видимо, дольмен служил первоначально погребальной камерой. Мы невольно смотрим туда, где лежали останки и доспехи вождя неведомого племени. Смотрим молча. Дольмен так осязаем, так весом, что ощущаешь чье-то присутствие.
Жюли, разрезавшая тишину безжалостным гудком, прогнала призрака.
— Ну что, Владимир, вы довольны? — спросила она. — Вы поняли, что без машины нельзя?
Минуту спустя мы миновали остановку рейсового автобуса. Жюли не заметила ее.
«Симка» почти летела, приближаясь к океану. Вырос и пропал за обочиной менгир — щербатый каменный зуб. Осмотром его не удостоили — мы в цейтноте. Впереди побережье, считавшееся, должно быть, священным — оно густо усеяно памятниками прошлого.
Менгиры-одиночки, менгиры по два-три в ряд. Менгиры-обманки у крыльца богатой виллы. На большой скорости отличить подлинное от модной имитации невозможно. Скоро поселок Карнак, известный скоплением менгиров. Там наконец передышка…
— Мальчики, — слышу я. — Сперва объедем Киброн. Вам необходимо, Владимир…
Я смотрю на карту. Длинной остроносой ладьей, ткнувшейся в берег, вытянулся полуостров Киброн. Перегон в полсотни километров…
Похоже, Киброн весь занесен песком. Травы не видно. Растут лишь вечнозеленые тамариски. Разлохмаченные океанским ветром, податливо гнутся, машут мягкими хвойными лапами. Кажется, чары древних богов перекинули нас в Африку.
Несомненно, местность у основания полуострова, открытая, слегка приподнятая, богам полюбилась. Почему — сказать теперь трудно. Менгиров тысяча девяносто девять, они стоят правильными рядами на протяжении в километр.
— Мальчики, мы опаздываем!
«Симка» рванулась, менгиры отступили смятенным воинством и вскоре поднялись снова. Городок Локмариакер — «Место, где дом Марии» — окружен ими и захвачен, столбы разных форм — четырехгранные, округлые, плоские — засматривают в окна. Уже восемь часов, время обеда, но надо потерпеть.
— Покончим сегодня с менгирами, мальчики. Завтра некогда.
Путеводитель велит посетить «Стол купцов» — громадную кровлю дольмена, погруженного в толщу холма. Вблизи оказывается — «досок стола» три, а «ног» — семнадцать. Холм насыпной, раскопанный археологами, внутрь, под стол, ведет галерея, и я увидел, подняв голову, фрагменты изображения, высеченного на камне, — повозку, копыта лошади. Невдалеке «Большой менгир», крупнейший в околотке. Он лежит, расколовшийся на куски, — ствол в три обхвата, двадцатиметровый, весом триста пятьдесят тонн. А некогда ведь стоял…
— Луксорская игла в Париже, — заметил Лоран, — потребовала сложных инженерных приспособлений. Между тем она гораздо легче.
Менгиры, дольмены, курганы… Результаты раскопок — посуда, оружие, украшения — скупо приоткрыли завесу тайны. Не высветили происхождение прабретонцев, не открыли смысл всего ими воздвигнутого.
До чего она хрупкая наша «симка», остывающая у гранитного исполина, под охраной некоего существа, выдолбленного на грани, почти стертого временем… Менгир караулил вход в отель «Менгир», маленький, уютный, популярный среди гастрономов. Меню обеда у двери гласит: все «фрукты» моря.
Довольствуясь сосисками, я с опаской смотрел на «фрукты», поданные Жослену, — глазастые, усатые, хвостатые, с клешнями, с присосками.
За едой французы не спешат. Неизменный сыр, яблочный пирог на десерт, затем чай — часа полтора ушло на то, чтобы просмаковать все компоненты обеда по отдельности. Супруги решили идти спать. Я вышел на улицу — идол, охранявший «симку», властно позвал меня.
Солнце уже село. Ветер вымел тучи, городок затих под высоким прохладным фарфоровым небом. Домики с померкшими оконцами нахохлились — жалкие жилища-однодневки, затерявшиеся среди каменных богатырей. Мнилось, они растут, тянутся к диску луны, еще прозрачному, ждут, когда он вспыхнет. Я тоже ждал и был вознагражден. Камни осветились точно изнутри, наполнялись жизнью…
Скатерть на траве, бутыль молока, сыр, плотное масляное бретонское печенье…
Проносясь мимо ресторана, мы бросали на него взгляды презрительные, а Жюли однажды показала язык. Второй завтрак, купленный в каком-нибудь «Супермаркете друидов», обходился в несколько раз дешевле. И был вкуснее — с приправой из свежего воздуха.
— Зато у нас в Лерки будут ракушки сен-жак, — говорил Лоран, хотя в утешении я не нуждался.
Иногда мы долго колесили, выискивая живописный уголок и натыкаясь на бирки с надписью «Частная собственность». На севере, ближе к Ла-Маншу, вмешивалась непогода. Туча, угрожавшая дождем, вынудила нас устроить пикник в городке Сен-Тегоннек, на площади.
Зодчий обильно и чрезмерно нарастил топорные башенки, претендующие на изящество, однако делал это, сдается мне, с душой горячей, и декор не оскорбляет вкус, подкупает провинциальной наивностью. Но шедевром трогательной, хочется сказать первобытной, простоты явилась Голгофа.
Три креста на высоких колоннах, ангелы на рострах под распятием, собирающие кровь Христа, множество фигур внизу, на пьедестале, изображающих хождение по мукам, торжество палачей, скорбь и гнев праведных, беспечный страж, уснувший у гроба в момент воскресения. В нише пьедестала — святой Тегоннек и волк, которого он запряг в свою повозку взамен задранной лошади. Все персонажи, вырубленные из гранита, сильно и словно наотмашь, чем-то напомнили мне изваяние древних — добродушного идола в Локмариакере. Я удивился, прочитав в путеводителе, что создатель Голгофы жил всего четыреста лет назад. Исправный католик, небезразличный к урокам Возрождения, этот безымянный бретонец сохранил верность давней языческой первооснове.
Память человечества безгранична…
Мастер крепко сидел на «коне гордости», противился диктату общепринятого, стремясь выразить что-то свое, впитанное им из родной почвы.
Искусство сурово-монументальное выросло на ней. Гранитные многофигурные сельские голгофы в центре и на севере Бретани поражают так же, как застывшие полчища дольменов на юге, и, как они, не имеют равных в Европе.
— Хелло! Я помогу вам.
Жюли вскочила, отложив бутерброд. Я обнаружил, что мы не одни на площади в Сен-Тегоннек, отмеченном в путеводителе двумя звездочками. В пяти шагах от нас молодая пара громко и озабоченно говорила по-английски. Ветер рвал из рук мужчины карту.
Им нужно в Руан. На пути — платная автострада. Как избежать ее? Иностранцы взирали на Жюли с надеждой. Ее речь педагога, отработанная в классе парижского лицея, лилась полнозвучно.
— Вы англичанка?
— Француженка. А вы?
— Из Австралии.
— О!
Еще несколько «о» с обеих сторон, и мы познакомились. Разбитная хохотушка Флоппи и долговязый, меланхоличный Ральф с ходу понравились. Интеллигентные молодожены, забравшиеся в такую даль. Экономят франки, чтобы побольше увидеть. Подсели к нам, затормошили вопросами.
Поделиться книгой: