Кто на свете всех темнее

Солнце перекатилось за отметку полудня, но до вечера еще далеко. Я иду вдоль дверей, заглядывая в комнаты, — дом реально очень большой, а та комната, что отвели мне, явно принадлежала хозяйке дома. И вопрос, зачем понадобилось оставлять здесь мебель — и ладно бы мебель, она антикварная, но тут шкафы, набитые вещами прежней хозяйки. И что потом со всем этим делать, как в этом доме жить? Тут вообще вопрос пока остается открытым.

Хотя, конечно, это не моя головная боль, но мне любопытно.

— Вот черт, я не знал, что здесь кто-то есть.

Я вздрогнула и обернулась.

В конце коридора открыта небольшая дверца, а за ней, оказывается, есть чердачная лестница. И в проеме открытой двери сейчас стоит парнишка с чемоданчиком, в каких носят ноутбуки, и с ящиком для инструментов, который стоит у открытой двери. Его появление здесь для меня тоже неожиданность — Людмила о нем не говорила. Или она не знала?

— Извините, я вчера должен был прийти, но не успел. Мне сказали, что в доме пока никто не живет, и я решил, что нет разницы, в какой день я приду, раз никому не помешаю.

— Вы мне не мешаете.

Он высокий, светлые волосы аккуратно подстрижены, длинная челка падает на правый глаз, одет в темные джинсы, темную майку и клетчатую рубашку. Обычный парень, нордический типаж, как раз в моем вкусе. Другой вопрос, что все эти танцы вокруг «нравится — не нравится» меня не интересуют, потому что я избегаю эмоций, но констатация факта — это не эмоция.

— Нет, просто я… Извините.

У него зазвонил телефон, и он, выудив трубу из кармана, вернулся на чердачную лестницу.

Где-то в доме звучит рояль, но тут уж без вариантов — рояля я пока нигде не видела, но это ничего не значит, я же пока не обследовала дом, особенно помещения первого этажа и подвала… Тут точно есть подвал, в таких домах он всегда есть, и по закону жанра именно там расположены неучтенные трупы. И рояль этот… Думаю, в доме есть еще кто-то, о ком Людмила мне почему-то не сказала. И я правильно сделала, что сняла то роскошное платье, хороша бы я была — в чужом-то платье, причем вечернем! Учитывая, что сейчас не вечер, а у меня нет ни прически, ни подходящих туфель, полная нелепость.

— Я протянул кабель, теперь в доме есть Интернет и работают наружные камеры. Вернее, они уже есть, нужно просто включить. — Парень поднял с пола ящик с мотками кабеля и инструментами. — Я прошу прощения, а можно мне воды?

Ну да отчего ж нельзя, надо только найти, где она, и постараться не слушать то, о чем она говорит.

— Мне сказали, что кухня внизу, но я пока ее не видела, так что давай вместе поищем, — предлагаю я.

Парень озадаченно смотрит на меня, но я не собираюсь объясняться, я и сама не в курсе, что я здесь делаю. Людмила сказала, что кухня внизу, значит, она внизу. Первый этаж я еще не обследовала.

— Я инструменты у входа поставлю, ладно?

— Мне-то что, ставь. — Ситуация мне в целом не нравится. — Вряд ли они там кому-то помешают, тем более что, кроме нас, тут никого нет.

Я хочу попасть в кухню и вооружиться ножом, потому что парень вполне может оказаться убийцей-психопатом, и в его ящике сто пудов есть нож, а то и что похуже. А я точно знаю, что может натворить парень с ножом.

Кухня оказалась не совсем кухней. Большое светлое помещение с рабочей стенкой, красивым полом и светлыми панелями, посредине стол и стулья из какого-то тяжелого светлого дерева, викторианские комоды, высокое венецианское окно выходит во внутренний дворик, выполненный в стиле итальянского патио.

Глупость какая-то.

Вот и холодильник, и в нем есть газировка, а еще какие-то закуски, молоко и апельсиновый сок. Все отчего-то свихнулись на апельсиновом соке, а лично я больше люблю яблочно-виноградный.

— Мне воды. — Парень заглядывает через мое плечо. — Ишь, сколько тут всего!

— Хочешь есть — ешь.

Людмила сама сказала, что можно пить и есть все, что имеется в холодильнике, а значит, я имею право угостить любого, кто попросит его угостить.

— Вы уверены? Я, честно говоря, сильно проголодался, с утра тут ковыряюсь, напарник приболел, и…

— Много текста. Ешь, что приглянулось.

Я подхожу к окну и смотрю на обустройство внутреннего дворика. Плиты пола либо реально выковыряли и перевезли из какого-то старого замка, либо искусственно состарили. Я, например, поначалу думала, что этот дом новый, просто стилизованный под старину, а оказалось-то совсем наоборот. Дом старый, и эти платья в шкафу, которые, спустя много лет, до сих пор хранят запах хозяйки… Жутковато, конечно. Словно она сама тоже здесь, просто вышла ненадолго, а тут какие-то левые люди ввалились в дом, роются в шмотках… Так, а я же не нашла гардеробную. В спальне шмотки, так сказать, экстренные, у меня тоже так было — в спальне я хранила то, к чему хотела иметь постоянный доступ, а в гардеробной все остальное. Вот и у Линды, скорее всего, тоже было заведено именно так — шляпки, обувь, сумочки, пальто и шубки она хранила в отдельной комнате, и я хочу на это посмотреть и примерить тоже хочу. А потом верну обратно, мне чужого не надо.

Ладно, время есть.

— А вы здесь живете?

Парню явно хочется поболтать, а вот мне — нет.

— На данный момент — да.

Странно, что меня поселили именно в бывшую спальню хозяйки дома. Мысль о том, что мне придется спать на кровати, где покойная предавалась пороку с кучей разных мужиков… На порок-то мне плевать, а вот мысль о том, что все они трогали эту кровать, оставляли биологические жидкости, микроскопические клетки эпителия наверняка еще находятся в волокнах ткани, разлагаясь там, ну и прочее… В общем, это не слишком интересная перспектива — провести ночь в кровати сто лет назад умершей шлюхи. Даже если это роскошная кровать в голливудском стиле, все равно.

— Интересный дом, как в старом американском кино. — Парень с видимым удовольствием поглощает какие-то бутерброды, запивая их шипучкой. — Я хотел его получше рассмотреть, честно говоря.

— Ну, так рассмотри, кто тебе мешает?

Оставаться здесь одной мне, если честно, не слишком хочется — пока светло, еще ничего, а ночью… Кто знает, что будет ночью? Я не верю ни во что иррациональное, но дело в том, что иногда оно происходит. И тогда я просто стараюсь об этом не думать. В этом я, наверное, похожа на историков-ортодоксов, которые делают вид, что не существует никаких артефактов, полностью опровергающих официальную версию истории, потому что иного объяснения у них нет, и если принять за основу неудобные на данный момент факты, то всю историческую науку можно свободно выбросить на помойку.

Я тоже поступаю аналогичным образом по отношению к сверхъестественному просто потому, что берегу свои нервы.

Но я осознаю, что в какой-то момент удельный вес накопившегося иррационального заставит меня изменить точку зрения, и оттягиваю этот момент как могу. Я ничего не люблю менять.

— Это ваш дом?

Нет, вы видели такое? Он просто переполнен вопросами!

— Нет. Но на данный момент я здесь живу.

Самое смешное, что это чистая правда.

— Не хотите перекусить?

Я сомневаюсь, что готова есть или пить хоть что-то находящееся в этом доме. На меня вдруг напала паранойя, и я начинаю думать о том, что я здесь нахожусь для некоей тайной цели. Кто, кроме Людмилы, знает, что я здесь?

А никто, вот в чем дело.

И этот парень, так кстати появившийся из ниоткуда, и звуки рояля, возникающие то и дело в глубине дома, — это как-то неправильно. Кстати, рояль я пока не видела, как и гостиную. Наверху одни спальни, их там целых восемь — кроме той, в которую поселили меня, она самая большая.

— Нет, спасибо, я не голодна.

Самым разумным поступком будет сейчас просто взять и уйти, но по многим причинам я не могу этого сделать. Людмила наступила на больную мозоль: она посулила мне восстановить мои документы. Как она сделает это, мне, в принципе, неинтересно, при наличии денег и нужных связей можно раздобыть любые бумаги, а уж восстановить прежние — и подавно. С документами я получу доступ к своему банковскому счету и забуду о невзгодах, я накопила достаточно, чтобы жить безбедно и продолжать зарабатывать. По крайней мере, квартиру я себе куплю точно — вот только карточка моя в доме у Бурковского, как и ключ от сейфа. И документы тоже там, я уже говорила, но поныть-то мне можно? А пробраться незамеченной я туда пока не могу, как и попросить кого-то вскрыть мой тайник — ну, просто некого просить.

И они знали, что я ни за что не откажусь от такого шанса. Кто — они? Понятия не имею, но вряд ли Людмила, похожая на тролля, придумала все это сама.

Точный расчет, вот что это такое.

Но я ни за что не подам виду, что предполагаю нечто подобное. Я вообще умею смирять свои параноидальные порывы. Вот мой папаша не мог — алкоголь выводил из строя его слабую тормозную систему, так что в какой-то день чудовища подошли совсем близко.

И это хорошо, что они сожрали и его самого тоже, но лучше бы это случилось до того, как он убил мою сестру.

Я не такая, мои чудовища прочно заперты, но кто знает, когда замки ослабеют? Может, и никогда — но я бы на это не слишком рассчитывала. Если в человеке есть такие гены, рано или поздно они дадут о себе знать. Пусть не сразу, но никуда их не денешь, а потому нужен постоянный контроль. Я раньше думала, что это мать помешана на контроле, но дело в том, что я на этом помешана в гораздо большей степени.

Откуда, по-вашему, взялся Джек-потрошитель? То-то. Все дело в контроле.

— А чей это дом?

Да что ж такое, просто ходячий опросник, а не парень!

— Я не знаю.

Людмила сказала, что это ее очень близкий человек. Если принять во внимание ее странную внешность, то это, скорее всего, родственник или друг детства, но никак не романтически настроенная особь любого пола. Хотя справедливости ради надо отметить, что сексуальные пристрастия граждан варьируются очень широко, включая в себя трупы, резиновых кукол и собак. В данном случае пострадавшей стороной я считаю только собак.

Но мне почему-то кажется, что Людмила мне солгала.

— Так ты делал разводку под камеры слежения и Интернет?

— Ну да. — Он кивнул, пытаясь проглотить кусок, — рад, что я с ним заговорила. — Сами камеры уже есть, но подключения пока нет… Вернее, все работает, просто пока выключено. Интернет тоже пока ни к чему не подключен, ведь нет компов, но разводка сделана, роутер установлен, сервер тоже, все работает, если включить. Серверная и остальное расположены на чердаке, там помещение оборудовали с отличным кондиционированием.

— А с кем ты договаривался?

— Шеф договаривался, я просто исполнитель. — Парень отхлебнул шипучку прямо из бутылки. — Наряд получил позавчера, но захворал напарник, и я на предыдущем объекте работал вчера один, потому задержался так, что сюда уже не успел. Но шеф сказал — ничего, дом стоит пустой, езжай завтра… Ну, сегодня то есть. А сегодня дом оказался не совсем пустой.

— На меня не обращай внимания, ты мне совсем не мешаешь.

Я понятия не имею, что мне теперь делать, — никаких призраков я не вижу, да и увидеть не смогу, как можно видеть то, чего нет?

Снова зазвучал рояль, и меня начинает раздражать эта внезапная музыка, то и дело возникающая где-то в недрах дома. Кто-то ее генерирует, а значит, в доме есть, по крайней мере, еще один человек, и я собираюсь его найти прежде, чем наступит ночь.

Не потому, что я боюсь, а так, для порядка.

8

Когда мы поселились в доме у Бурковского, я старалась ни к чему не привыкать. Просто потому, что давно усвоила: хорошее быстро закачивается, но, пока оно длится, нужно извлечь как можно больше пользы для себя.

И это не то чтоб эгоистический расчет, просто обо мне, кроме меня самой, никто не позаботится.

Бурковский жил в большом доме недалеко от Набережной. Он всегда говорил, что загородные поселки не для него, он сугубо городской житель, и тут я с ним соглашалась, когда вокруг бесконечно кипит город, как-то спокойнее на душе.

Дом Бурковского оказался добротным и большим, и он поселил меня в том же крыле, что и Янека. Комната у меня оказалась шикарная, даже кровать как у принцессы, с балдахином — сейчас я думаю, что Бурковский тогда специально оборудовал эту комнату для меня, потому что во всем доме больше не нашлось похожей комнаты, а у меня была и эта кровать, и светлые шкафы, комоды, большой телик и комп, и прочее, что, по мнению Бурковского, могло мне понадобиться, а самое главное — моя собственная ванная, уж тут я была в восторге, конечно. И за все это я Бурковскому благодарна — по справедливости.

В первый же день он поручил своей экономке поехать со мной по магазинам и купить мне одежды. На что я резонно заметила, что сопровождающие в таком деле мне не нужны, я отлично справлюсь сама. Бурковский очень удивился, но выдал мне денег, дал машину с водителем и послал со мной Янека. Я думаю, ему просто хотелось, чтобы мы подружились.

Но дело в том, что я не собиралась дружить с Янеком.

Вот если бы Маринка была жива… Но из-за матери она погибла, и толковать больше не о чем.

Янек вызывал у меня тревогу. Он молчал и пялился на меня, как дебил. Он был симпатичным — если вам нравятся парни с очень светлыми волосами и синими глазами, и мне такие вроде как нравятся, — но отчего-то в его присутствии я чувствовала себя дешевкой, а я не люблю это чувство. Уж очень он был лощеный, словно целый взвод стилистов и парикмахеров следил за ним ежедневно. Ну, а я… Конечно, я не такая замарашка, как моя мать, а все ж. И потому взгляды Янека меня смущали, и хотя мне тогда было тринадцать лет, я уже отлично понимала разницу между нами.

Но деньги Бурковский выдал мне.

И я нырнула в знакомые бутики, где можно было купить нормальные шмотки и обувь — только теперь зашла в главную дверь, а не через черный ход. Если Бурковский ожидал, что я стану покупать бархатные платья с подолом, украшенным шитьем, и поясом, завязывающимся сзади на бант, то он тогда сильно просчитался. Я купила нормальную одежду, а не обмундирование для ботанки — родительской гордости, и эту одежду я хотела носить. Правда, Бурковский оказался в шоке от моих джинсов, маек и блестящих курток, но он ничего не смыслил в том, что носят девочки моего возраста, если не хотят стать всеобщим посмешищем.

Вообще одежда для подростка — это некая униформа, по которой распознается свой-чужой. Особенно если подросток ощущает себя не защищенным со стороны семьи, он ищет определенности своего положения в стае сверстников. В этом сапиенсы мало отличаются от животных, все эти бои за статус в итоге определяют мироощущение и то, какое место особь займет в дальнейшем в обществе себе подобных. Ну, и право территории — самые сильные беспрепятственно топчутся по чужой территории, самые слабые могут находиться только в своем дворе, например, — и то постоянно ожидать нападения какого-нибудь держиморды, у которого острее зубы и длиннее когти.

Собственно, зачем я рассказываю о том, что было раньше?

Дело в том, что «раньше» есть у всех, и от него очень сильно зависит то, что есть сейчас — а «потом» будет вообще не у всех, а даже если будет, то зачастую такое, что лучше б не было. Просто граждане стараются об этом не думать, и, надо сказать, на протяжении веков весьма в данном деле преуспели, некоторые так и вообще перестали думать.

Но я-то нет.

Я постоянно думаю о куче самых разных вещей, которые часто между собой вообще не связаны, у меня множество вопросов, на которые я постоянно ищу ответы. Ну, и думаю о том, что делать, — сколько себя помню, я постоянно думаю о выживании, придумываю новые способы, корректирую планы — в общем, я собираюсь нормально прожить свою жизнь, не то что мать. Ей-то в конце концов встретился Бурковский, который упорядочил ее жизнь, — она нуждалась в ком-то, кто станет ею руководить и контролировать ее. Но я-то не такая, мне никто не нужен, чтобы рулить моей жизнью. Мне такой гражданин, как Бурковский, в жизни вообще ни к чему, слишком он любит командовать.

А я терпеть не могу, когда мною принимаются командовать.

Так что у нас с Бурковским в результате всех попыток общения получилась коса на камень, пока до него начало доходить, что меня лучше оставить в покое и позволить жить так, как я считаю нужным. Будь я его родной дочерью, он бы, конечно, воспринял данное обстоятельство болезненно, да только я просто довесок, прицеп к его распрекрасной и такой несчастной, ужасно пострадавшей жене. А потому он дал мне определенную свободу действий, в душе надеясь, наверное, что я, предоставленная сама себе, быстро сторчусь от наркоты и воткну. Да только я не дура, наркота для меня табу, как и любые другие дурманящие вещества — вдруг они действуют на меня так же, как действовали на папашу? Мне совсем не улыбается умереть во цвете лет в луже собственной крови, мочи и блевотины. Да и не во цвете тоже.

Но тьма, в которой я живу, так и остается тьмой.

Я понимаю, что я вам не нравлюсь, так ведь я не сто долларов, чтобы всем нравиться. Нет, если мне будет надо, я стану такой милашкой, что все растают от моей улыбки, но на самом-то деле я по-настоящему не улыбаюсь. И я не знаю никого, кто делает это по-настоящему, — кроме Маринки, уж кто-кто, а она улыбалась миру искренне. Просто по малолетству не понимала, какое это поганое местечко.

Только Маринки больше нет.

И теперь я в странном доме, в компании абсолютно случайного чувака, с ножом, спрятанным за поясом, сижу на чужой кухне, думая о том, что чувак этот, возможно, самый настоящий призрак. Или я умерла и попала в другой мир, или… Вариантов множество, и большинство из них мне не нравится, но еще меньше мне нравится ночевать на улице или в гараже, слушая, как за дверями серолицые обдолбанные зомби пытаются открыть дверь, чтобы наброситься на меня кучей. Добыть меня у них стало неким спортом и точкой психологического залипания, в связи с этим в данном случае даже такой дом пока меньшее из зол, хотя может статься, я переменю свое мнение на этот счет еще к ночи.

— А что ты делаешь здесь?

Некоторые люди для удовлетворения своего нездорового любопытства готовы бесконечно задавать вопросы, не думая о том, хотят ли с ними вообще разговаривать. Я ненавижу отвечать на вопросы, особенно если ответы на них для меня не очевидны. Я без понятия, что я здесь делаю, но у меня имеются версии.

— Меня наняли для выполнения одной небольшой работы.

И это чистая правда, собственно. Как ни странно, я не люблю лгать. Нет, время от времени я лгу, конечно, если это зачем-то мне нужно, и тем не менее процесс не люблю. Ложь — это как липкая паутина, один раз влез, и выпутаться очень трудно, одна ложь тянет за собой другую, ну и помнить, что и кому солгал, очень сложно, а записывать — опасно. В общем, я предпочитаю обтекаемые формулировки либо уж вовсе промолчу.

В данный момент я вообще могла бы ничего не отвечать.

Я думаю о том, что сейчас попала в дурацкое положение. С одной стороны — я одна в этом доме, и мне это совершенно не нравится. Отчего-то я чувствую тревогу и считаю, это обоснованно, потому что если вдуматься в ситуацию, то мне надо было послать Людмилу с ее посулами еще на складе.

Но мне, блин, очень нужны документы.

Наш мир — мир бумажек, подтверждающих очевидные вещи. Этот бумажный вихрь человечество довело практически до абсолюта, а там, где абсолют идеи, до абсурда полшага, и мне иногда кажется, что эти полшага мы уже сделали. Вот почему я сейчас в этом доме — без документов меня просто нет, и я была бы не против, но мне нужен доступ к моему счету и сейфу, а это можно сделать, только имея документы, хотя в банке меня отлично знают. Вот почему я говорю об абсурде, проистекающем из любого абсолюта. И я останусь здесь и сделаю то, что обещала, а в награду, как дополнение к документам, попрошу зеленое платье, оно хорошо сидит на мне, а Линде уже не нужно, Линда превратилась в кучку праха сто лет назад.

— А какую работу ты должна выполнить?

Нет, вы видели такое? Ну трындец!

— Нужно осмотреть все комнаты и учесть содержимое комодов и шкафов.

— Так ты горничная?