Кто на свете всех темнее

Климат и ментальность диктуют архитектуре, а не наоборот.

— Приехали. — Людмила подхватила пакеты с вещами и кивнула в сторону дома. — Ступай.

Дом и правда оказался красивым. Я отчего-то сразу была предубеждена и против дома, и против хозяина — ужасно не люблю, когда меня нагибают, а в данном случае меня именно нагнули, и хотя посулили разные плюшки, это не меняет дела, но дом все равно красивый, я за справедливость. Может быть, хозяин и сукин сын, дом тут ни при чем.

Дом выглядит старым, но не ветхим.

Что-то меня тревожит во всей ситуации — и неожиданная доброта Людмилы, посулившей мне документы в любом случае, и все эти дорогие шмотки, инструменты, серебряная, блин, чаша… Что-то здесь не так. Слишком гладко, слишком все хорошо и просто, чтобы оказаться правдой. Ну, ладно, ребята, кто не спрятался — я не виновата. Мой папаша был чокнутый убийца-социопат, и если вы решили, что я лучше его, то я на вас улыбаюсь, ей-богу.

Я просто не пью, и оснастка корпуса у меня другая, естественно, да только в этом и вся разница.

Дом каменный, с двускатной крышей и колоннами, высокие окна, забранные фигурными решетками, увиты плющом, как и весь фасад.

— Решетки поставили, когда консервировали дом, новый хозяин их снять не успел. — Людмила открыла дверь своим ключом и кивнула мне. — Входи.

Я шагнула за ней в гулкую тишину, звякнула связка ключей, которую Людмила бросила на стол, расположенный посредине холла. Но все равно ясно, что дом совершенно пуст.

— Никого нет…

Холл, из которого наверх ведет широкая лестница, раздваивающаяся в районе второго этажа налево и направо, пуст — а ведь должен быть, например, дворецкий. В таком доме без дворецкого никак — слишком уж все торжественно и напоказ. Бурковский в этом вопросе более демократичный, прислуга у него в доме есть, конечно, но это не выглядит нарочито, а тут все как на картинке в журнале о богатеях: круглый стол посреди холла, на столе ваза с красивенным букетом, состоящим из лилий, круглый ковер и блестящий пол, лепнина под потолком и прочие пафосные штуки, кричащие об успехе и деньгах.

И никакого, даже самого завалящего дворецкого.

Вообще никого.

Людмила кивает мне в сторону ступенек, и я плетусь за ней. Если они думали ошеломить меня красотой обстановки, то должна сообщить, граждане, что я не ошеломлена. Видала я и дома побольше, и обстановку покруче, так что впадать в экстаз и таращиться в сакральном восторге я не стану.

Чтобы меня впечатлить, нужно что-то гораздо более экзотическое, чем старый дом.

Тем более что дом пуст и похож на декорацию из фильма ужасов — ну, знаете, когда кто-то покупает дом, даже совсем не мрачный, а вполне хороший, но по смешной цене, и радуется своей удаче. А потом ночью — хрясь! — и в подвале зомби, или вампиры, или просто призраки из-за спрятанных в стенах трупов, и вообще в этом доме когда-то произошло убийство, или размещалось похоронное бюро, или пропали бесследно сироты, а потом вдруг появляется призрак кошмарной девочки в старомодном окровавленном платье и мишку за лапу держит, для пущего когнитивного диссонанса… Этот дом похож на такой, и если тут под половицами труп или в подвале зарыты несчастные сиротки, я вообще ни разу не удивлюсь. Посольство тут было или что, старые дома много чего помнят. Убийство может произойти когда и где угодно, даже в посольском особняке.

— Вот твоя комната. — Людмила открывает тяжелую дверь. — Здесь ты можешь остаться, еда и напитки внизу на кухне.

— А хозяева?

— Хозяева здесь не живут. — Людмила покачала головой. — Вот в этом-то все и дело.

Комната полукруглая, ситцевые обои, белая мебель, кровать с пологом, и разрази меня гром, если все предметы здесь не настоящий антиквариат, привезенный издалека.

— Дом был построен по чертежам аналогичного дома в Лос-Анджелесе. — Людмила укладывает пакеты в кресло. — Построен в сорок шестом году прошлого века, земля была выделена для американского посольства. Когда дом перестали использовать, охрана оставалась, но сам дом был законсервирован вместе со всем содержимым вплоть до прошлого года. Составлена опись содержимого, дом заперли, а в прошлом году продали с торгов.

— Прямо так, со всей начинкой?

— Конечно. — Людмила хмыкнула. — Существует некая мода — покупка дома как есть. То есть покупателю дают план участка, фотографию фасада и опись содержимого, хочешь — покупай.

— Не глядя?

— В этом и смысл. Когда дом был куплен, стало ясно, что жить в нем пока нельзя… по определенным причинам.

Лично мне было бы противно и стремно жить в чужом доме, спать на кровати, на которой до этого сто пудов спали покойники, ходить по коридорам, по которым прошли сотни чужих ног, и все они давно истлели и обратились в прах. Зачем люди делают подобное, я представить не могу, но, судя по всему, новые хозяева дома не знали, на что подписываются.

— Этот особняк был построен когда-то как копия особняка Линды Ньюпорт, голливудской актрисы тридцатых-сороковых годов. Не слишком знаменитой как актриса, но очень знаменитой в другом смысле — среди ее любовников были самые знаменитые и богатые мужчины того времени. Она иногда жила здесь, когда приезжала в нашу страну якобы для концертной деятельности или съемок, но ни в каких съемках не участвовала, а все концерты были прямо тут, и заключались они в вечеринках и приемах, которые Линда устраивала каждый день, ну и, наверное, крутила романы — точно известно, что ее любовником был тогдашний глава службы безопасности при посольстве Соединенных Штатов. Я в Интернете много чего о ней прочитала, когда увидела этот дом. Линду также подозревали в шпионаже, но тогда всех иностранцев подозревали. Впрочем, я считаю, что подозрения относительно Линды были не беспочвенны: известно, что у нее было здесь несколько очень высокопоставленных поклонников, в том числе и среди высших чиновников, а также и среди высокопоставленных посольских сотрудников других стран. Они покупали ей недвижимость и драгоценности, меха и роли в европейских фильмах, но актриса она была весьма посредственная, играла маленькие роли, чего не скажешь об остальном. На мелочи эта дама явно не разменивалась. Умерла она в пятьдесят четвертом году прошлого столетия, в возрасте тридцати четырех лет, вот в этом самом доме. Ходили слухи, что ее отравили, но тогда в США о ней мало знали, а у нас ее вообще никто не знал, и смерть актрисы никто не расследовал, потому что случилась она фактически на территории другого государства — любое здание, принадлежащее посольству, считается территорией той страны, чье посольство. Ну а что они там расследовали, я не знаю, тем более что дом юридически ей не принадлежал, а ее заокеанская недвижимость, я думаю, отошла государству. Именно после смерти Линды дом был законсервирован и более не использовался, хотя я подозреваю, что дом пытались использовать, но не смогли. Так он и стоял все эти годы, но в свете последних событий было принято решение выставить на торги, никому не нужен мертвый актив. Так что полтора месяца назад дом был куплен как есть, со всеми потрохами, ничего с тех пор не трогали, просто уборку сделали и модернизировали водопровод, ванные комнаты и кухню.

— Мило.

Могла бы просто сказать, что дом принадлежал богатой шлюхе. И раз ей дарили дома и бриллианты, между ног у нее, ей-богу, было что-то выдающееся.

— Это все, что ты можешь сказать? — Людмила хмыкнула. — Негусто… Что ж, может, оно и к лучшему, что ты не слишком эмоциональна. Как бы там ни было, спустя почти сто лет особняк приобрел один мой хороший друг, но дело в том, что жить здесь нельзя.

У этого друга, должно быть, полно наличных, если он вслепую купил такой дом и не почесался.

— А почему просто не выбросить весь хлам, принадлежащий прежней хозяйке?

— Вся мебель, ковры, занавески, посуда — да что там, все вещи в шкафах и комодах — все было куплено вместе с домом. — Людмила вздохнула. — Это представляло интерес для человека, которому дом предназначался в подарок. Но когда в доме решили немного пожить, то внезапно оказалось, что это невозможно. Что-то здесь есть, понимаешь? Что-то такое… Короче, никто так и не смог находиться здесь достаточно долгое время, чтобы… Ну, чтобы что-то предпринять. А теперь обстоятельства изменились полностью, но все равно нужно выяснить, что здесь происходит. А здесь… неспокойно.

— Не понимаю, что значит — неспокойно.

— Побудешь здесь — поймешь. — Людмила нервно оглянулась. — Я надеюсь, у тебя получится разобраться. Возможно, вся здешняя кутерьма — просто чья-то глупая шутка.

Как же, шутка. Думаю, толстосум, купивший дом, нанял дивизию спецов, чтоб выяснить, кто же над ним шутит, да только никого они не нашли.

Вы спросите, верю ли я в призраков, и я скажу вам: что-то в этом есть.

— Зачем все это могло кому-то понадобиться — ну, шутить над вами? И в чем заключается беспокойство и кутерьма? Если в доме нельзя жить, почему бы его просто не продать? Он ведь стоит кучу денег, даже в том виде, что сейчас.

— Дом, скорее всего, действительно в ближайшее время будет продан, обстоятельства изменились, но мой друг — честный человек, и он при продаже не сможет умолчать о том, что в доме… происходят некоторые необъяснимые вещи. На карту поставлена его репутация, понимаешь? И если ты сможешь…

— Да я ничего не смыслю в этом, вам надо нанять специалиста. Ведь есть же специалисты? Все эти битвы экстрасенсов, например… Почему я?

— У богатых свои причуды, и мой друг предпочитает нанять тебя. Учитывая, что телешоу — это просто телешоу, постановка для планктона. — Людмила взглянула на настенные часы. — Как я уже говорила, тут успели произвести кое-какие переделки — водопровод заменили полностью, как и систему отопления, на кухне поставили технику, в нескольких ванных установили стиральные машины. Также полностью поменяли проводку во всем доме, очень осторожно, конечно, чтобы сохранить колорит и аутентичные материалы, а потом… В общем, сама все увидишь. Твоя задача заключается в том, чтобы проверить, что с домом не в порядке. Ты можешь открывать все сундуки, шкафы и комоды, брать любые вещи, но главное — проблема в том, что в этом доме есть… Ну, что-то есть. Не могу объяснить. Это нужно видеть, чтобы описать, дело в том, что каждый видит что-то свое.

— Вы что, собираетесь меня здесь оставить?!

— Идея была именно такая. — Людмила усмехнулась. — Послушай меня, девочка. Просто сделай то, что сделала в квартире у Валентины, получится — отлично, не получится — ну, значит, так тому и быть.

— Тогда мне нужен план дома.

— К сожалению, его нет. — Людмила развела руками. — Не сохранился, и мой друг только собирался его заказать, но не успел. Да зачем тебе план? Ты сама все рассмотришь. Надеюсь, у тебя получится сделать то, что хочет мой друг.

— Да что здесь такое происходит?

— Ты это либо увидишь, либо нет. — Людмила снова взглянула на часы и заторопилась. — Я не хочу, чтобы ты была предвзятой, так что сама поймешь… Или нет. В общем, попробуй, и если выйдет — благодарность хозяина дома будет весьма существенной, и это помимо восстановленных документов.

Мне больше нечего сказать. Да и стоит ли что-то говорить? Говорят, кальмары весьма любопытны — тут у нас есть нечто общее, я тоже любопытна. Но дело в том, что я, в отличие от кальмаров, осторожна, да и сама затея кажется мне весьма сомнительной.

Зачем я им понадобилась, если до этого они меня знать не знали?

На лестнице затихли шаги Людмилы, хлопнула входная дверь.

Я взяла пакет с одеждой, срезала бирки со всех вещей и отправилась искать ванную. Людмила сказала, что установлены стиральные машины, а я все новые вещи обязательно стираю, надеть что-то, предварительно не постирав, для меня немыслимо. Это пошло еще с тех времен, как я ошивалась в подсобках магазинов — видела, как хранятся вещи, сколько раз их примеряют самые разные люди. А ведь до этого ткань везли, фасовали, перефасовывали и разгружали, что-то шили, паковали, везли на склады, снова паковали и снова везли… Пока джинсы дойдут до конечного потребителя, их коснутся сотни рук, оставив на них свои эпителиальные клетки и ДНК.

В ванной, несмотря на то что сохранили всю старую обстановку, действительно установлена современная стиральная машина, и я запихнула в нее вещи, всыпала порошок и запустила программу с сушкой. С некоторых пор превыше всего я ценю возможность помыться и постирать одежду.

Блага цивилизации начинаешь ценить тогда, когда их теряешь.

Большая ванна, стоящая на золоченых ножках, словно сошла с фотографий столетней давности. Я нашла в шкафу полотенца и решила принять душ. Вода зашумела, и в ее шуме я услышала смех, голоса, звуки джаза — ощущение, словно где-то работает телевизор. Но это для меня не новость, я и раньше в шуме воды всегда слышала голоса и смех.

Вернувшись в комнату, я прислушалась к дому — тишина запредельная.

В ванной мерно гудит машина, а я, завернувшись в полотенце, пытаюсь решить, что же я надену, ведь все обновки пока в стирке, а надевать на чистое тело одежду, в которой полдня фасовала арнаутку на пыльном складе, неохота.

Я открыла шкаф, стоящий вдоль стены. Людмила сказала, что я могу это сделать — так почему бы и нет.

Шкаф набит одеждой, пахнущей какими-то сладковатыми духами. Вечерние платья из шелка и бархата, расшитые стеклярусом или украшенные мехом, — я вспомнила свои вечерние платья и сняла с вешалки синее длинное платье. Оно выполнено из тонкого бархата, украшено кружевами, на корсаже блестит брошь. Ощущение, что его только что сняли и повесили в шкаф — запах до сих пор ощутим, едва уловимый.

Следующее платье зеленое, как эльфийский луг, — тоже бархатное, украшенное золотистой вышивкой, рукава из тонкого крепдешина точно в тон, тоже затканы золотистыми цветами… Мне очень хочется примерить его, и оно, в отличие от предыдущего платья, не сохранило запаха прежней хозяйки.

Я сбросила полотенце и надела платье.

Оно подошло, словно было сшито на меня — отчего-то меня это не удивило, а ведь должно было удивить.

В шкатулке на туалетном столике обнаружились драгоценности, и я выбрала набор из янтаря — изумруды слишком тривиальны и ожидаемы, а бриллианты тяжеловесны.

Наверное, комично я выгляжу — в элегантном бархатном платье, в шикарном янтарном ожерелье и босиком.

Где-то в доме зазвучал рояль.

Ей-богу, как в дурацком фильме ужасов.

7

Когда-то я смотрела некую передачу об одной великой актрисе. Кто знает, что она была за человек, но актриса замечательная, не то что эта Линда Ньюпорт, о которой я впервые услышала сегодня.

У актрисы была прекрасная квартира, наполненная антиквариатом, куча нарядов, шуб, драгоценностей, и сама она выглядела отлично, несмотря на почтенный возраст. И муж у нее был хорош. Но всему хорошему приходит конец, актриса умерла. Она прожила отличную жизнь: состоялась в профессии, добилась признания и славы, а на склоне лет, похоже, обрела и женское счастье, но все умирают, хотя ей умирать было, наверное, обидно.

Но природа взяла свое, Жнец махнул косой — и огромная квартира, в которой она жила и которую любовно украшала, превратилась в наследство.

Оказалось, что у актрисы есть дочь — страшная, беззубая, усатая тетка с грязными ногтями, оплывшей бесформенной фигурой, недобрым пучеглазым взглядом и сальными спутанными волосами. Зачем-то засняли, как она с боем прорывается в квартиру матери и начинает лихорадочно шарить по шкафам и комодам, восклицая: «О, какая чашка! А где бархатный пуфик? А вот эта сумочка из набора! Где зеркальце? Здесь было зеркальце!»

И лощеный адвокат вторит ей, и уж ему-то в такой момент должно было быть стыдно, но не было.

Я так и не поняла, зачем эта страхолюдина разрешила телевизионщикам снимать неприглядный процесс взятия боем наследства. Камера беспристрастно засняла, как она сладострастно громоздит на столе какие-то чашки, тарелки, флаконы, жадным взглядом съедая все, что есть в квартире, и ей плевать, что это вещи ее матери, помнящие ее руки, несущие на себе отпечаток ее эмоций, — у нее одно желание: хватать и тащить в свою нору все, что, по ее мнению, имеет ценность. Шубки, в которые она даже при огромном желании не влезет, потому что актриса была стройна и элегантна, а эта жуткая мымра даже миловидной никогда не была, и эти шубки, даже если бы она каким-то чудом втиснулась в них, смотрелись бы на ней как на корове седло.

Она рылась в вещах матери, нагромождая то, что она хотела забрать, на полированном столе. А все эти предметы что-то значили для ее матери — не в материальном смысле, но для нее это просто наследство, халява, принадлежащая ей вроде как и по праву, но когда смотришь, как она, дорвавшись до вожделенных чашек и сервизов, сгребает их дрожащими ручонками, создается впечатление, что ей все эти годы не из чего было напиться воды. И очень заметно, что на смерть матери ей плевать, главное для нее в этот момент — забрать, утащить, унести и спрятать в свои кладовки все эти чашки, сервизы, зеркальца и бог знает что еще, спрятать, и пусть оно лежит. Наследница регулярно вспоминала о камере, потому что время от времени пыталась делать постный вид и блеять о том, как она любила покойную маму, что-то бормотала о каких-то духовных семейных ценностях, попутно интересуясь, куда же подевались драгоценности и деньги со счета, но эта мерзкая суета вокруг тарелок, цацек и шуб выдавала ее с головой.

Это было настолько отвратительное зрелище, что я, помнится, долго не могла избавиться от ощущения гадливости. Не знаю, каким человеком была сама актриса, мы ведь на сцене видим не актера, а того, кого он играет, — но дочурка у нее, по ходу, получилась полнейшее дерьмо.

У Линды Ньюпорт, видимо, наследников не было. И когда ее не стало, все ее вещи были беспристрастно переписаны государственным исполнителем, занесены в реестр и сохранены. Это были просто вещи, которые покупала Линда или получала в дар, — ее они радовали, но для посторонних людей это было выморочное имущество, подлежащее реализации в доход государства.

И я сейчас, роясь в ее шкафу, ничем не лучше дочери этой самой актрисы — нет, внешне я, конечно, лучше, но морально… Вот платье ее напялила, например. А ведь она шила его по какому-то особому случаю, и возможно, даже надеть не успела. С другой стороны, я сделала это без злого умысла, просто увидела красивое платье и захотела примерить, забирать себе его я не стану. И я знаю, что все эти вещи что-то значили для Линды — не как вещи, а просто что-то значили: радовали ее, давали ощущение стабильности, защищенности.

И тут я ее понимаю, как никто другой, я ведь и сама ужасно люблю хорошие шмотки и разбираюсь в них. В доме Бурковского у меня была огромная гардеробная, где я хранила свои наряды, сумочки, обувь, и Бурковский даже смеялся, глядя на это, — но его моя страсть к шмоткам не раздражала, смеялся он по-доброму, а вот мать здорово бесилась.

Одежда не терпит небрежности, она говорит о том, кто ты, гораздо лучше слов.

И шкаф Линды, набитый платьями, сумочками и шляпками, притягивал меня, словно магнит. Думаю, здесь есть большая гардеробная, ну не может не быть, если принять во внимание этот шкаф. И мне интересно: вот купил гражданин этот дом, наполненный вещами мертвой тетки, и все это напоминает кукольный домик. А теперь здесь, видите ли, что-то не так. А что может быть «так», если здесь, возможно, происходило нечто ужасное? Оно не могло вот так взять и куда-то подеваться.

Ну, даже это полбеды.

Я представить себе не могу, как удалось сохранить этот дом с полным фаршем — в наши-то смутные времена, длящиеся последние сто лет? Но и это не главное. Просто в местах, где случалось нечто скверное, иногда остается… Ну, не знаю что. Раньше я думала, что все об этом знают, просто потому, что об этом помнят вода и ветер. Но, оказывается, эти голоса слышу только я! Правда, у меня хватило ума никогда никому об этом не рассказывать.

Чтоб вы понимали, о чем я говорю, я должна объяснить.

Когда шумит ветер или журчит текущая вода, они шумят голосами и музыкой. Нужно просто встать на ветру или включить воду — и слушать, если охота знать, что и как было, но мне, как правило, неохота, потому что слышно всегда только очень паршивое.

Как-то Бурковский возил нас с Янеком в Веймар, где был концлагерь Бухенвальд, там сейчас музей — ну, все эти печи, бараки и прочие такие штуки. Бурковский хотел нам объяснить, что люди иногда бывают такими сукиными детьми и творят вещи, которые нормальному мозгу не постичь. Но дело в том, что мне об этом говорить на тот момент было уже бесполезно, тьма давно поглотила меня. И железные печи, и газовые камеры, и фотографии трупов меня вообще ни разу не впечатлили, потому все это было уже мертво и молчало много лет, а вот остальное… Они все были там, отпечаток беды остался по сей день, а что хуже всего — там были звуки, таящиеся в ветвях леса, окружающего это место, в журчании воды…

Там, знаете ли, есть лес, ага. И он был, когда там дымился крематорий, и сейчас он там. И мы попали туда в ветреный день, и мне пришлось забрать у Янека наушники, потому что я НИЧЕГО не хотела слышать, а ветер кричал голосами, лаем собак и какой-то классической музыкой. В этой какофонии иногда проскакивал голос женщины, поющей монотонную колыбельную, это было немножечко жутко, и я ничего не хотела слышать.

В этом доме тоже случилось нечто скверное, не такое, конечно, как в Бухенвальде, но тоже не фонтан.

Вообще, я думаю, что есть в мире нечто, что объединяет всю фигню, которая происходит. И если случается какая-то очередная гадость — кого-то убили или кому-то причиняли боль, да бог знает, сколько всего происходит такого, что не должно происходить вообще, то все это просто часть квеста. Это как бы препятствия, определенная система, но препятствия создает не какая-то злобная, специально обученная сущность, а мы сами генерируем их, создаем систему мирового зла, так сказать.

И меня угораздило получить возможность все это слышать.

В этом доме, где точно творилось зло, тоже остался его отпечаток, не мог не остаться. Любое событие проистекает из прошлого и влияет на будущее, это цепочка выбора многих людей, участников Большой Игры. В этом и состоит смысл самой Игры — выбор каждого из нас, и пока, судя по тому, сколько плохого в мире, выбор большинства игроков так себе.

Впрочем, и я игрок не слишком позитивный.

И теперь я стою в пустом доме, наполненном прошлыми эмоциями и желаниями, а дальше-то что? Дом купил какой-то богач, ему нужно здесь жить, а тут все пространство занято вещами прежней хозяйки! Куда он их денет? Выбросит? Но он заплатил кучу денег, чтобы владеть всем этим, и каким-то чудом все оказалось в целости, даже платья сохранились, и я хочу знать, как этот чувак собирается жить в таком доме. Я бы нипочем не согласилась.

А ответ, возможно, лежит на поверхности.

В этом доме никто жить не собирается. И история о голливудской потаскушке тоже фейк, скорее всего, и якобы призраки, беспокоящие хозяина дома… Где он, этот хозяин?

Дом — ловушка, вот только чего ради? Не понимаю конечной цели.

Я снимаю платье и возвращаю его в шкаф. Машинка достирала и закончила сушку, и я могу надеть тунику из черного шелка — раз уж я собираюсь провести здесь какое-то время. Но лучше всего просто уйти, и я двумя руками голосую за это мудрое решение, но очень хочется найти гардеробную и посмотреть. Если Линда Ньюпорт существовала, то у нее сто пудов была гардеробная. И пропустить ее я не могу, это было бы непростительно.

Я спускаюсь по лестнице — в холле сильный запах лилий, а это значит, что поставили их в вазу самое большее сегодня утром, вода в вазе свежая, стебли без гнилостного налета. Я открываю дверь — перед домом лужайка, запах скошенной травы говорит о том, что газон стригли вчера. Все это значит, что здесь все-таки бывают люди, и вопросы, которые я себе задала, остались открыты.

Тем не менее я обещала Людмиле остаться здесь и… Ну, не знаю, чего они от меня ждут. Даже если предположить, что в доме обитает призрак, вряд ли я его увижу — в Валькиной квартире я не видела ничего, а Валька визжала и билась в истерике, в подробностях описывая свои видения.

Так, может, я не способна это видеть, а она может? Зато она не может это прогнать, а я могу.

Ну, это если признать, что теория о призраке состоятельна, хотя я в этом не уверена. Как по мне, то все эти звуки, хранящиеся в ветре и воде, — не более чем звукозапись, не влияющая вообще ни на что, кроме настроения таких же бедолаг, как я, родившихся с ущербным слухом… Хотя, возможно, я вообще такая одна. Но париться на эту тему я по-любому не стану, и не потому, что давно умершему чуваку, которого, к примеру, сажали на кол, было сто пудов хуже, чем мне, а еще и потому, что ни в какую чертовщину я не верю, несмотря на то что Оксанка верит всерьез.

Хотела бы я позвонить ей сейчас, но не могу.