Таинственное происшествие в Стайлз. Таинственный противник. Убийство на поле для гольфа

Младший из братьев, Лоренс, был утонченным молодым человеком. Он получил медицинское образование, но вскоре оставил практику и поселился в поместье. Лоуренс решил посвятить себя литературе, хотя стихи его не имели ни малейшего успеха.

Джон занимался некоторое время адвокатской практикой, но жизнь сквайра[13] была ему больше по нутру, и вскоре он тоже поселился под родительским кровом. Два года назад он женился и теперь жил в Стайлз вместе с супругой, хотя я сильно подозреваю, что он предпочел бы получить от матери большее содержание и обзавестись собственным домом. Однако миссис Кэвендиш была из тех людей, которые устраивают жизнь так, как удобно им, полагая, что все остальные должны прилаживаться. Что ж, она была права, ведь в ее руках был самый сильный аргумент — деньги.

Джон заметил мое удивление по поводу замужества матери и уныло усмехнулся.

— На редкость гнусный тип, — резко выпалил он. — Поверь мне, Гастингс, наша жизнь стала просто невыносимой. Что же касается Иви… Ты ведь помнишь ее?

— Нет.

— Да, видимо, ее тогда у нас еще не было. Она компаньонка матери, скорее даже ее советчица во всех делах. Все знает, все умеет! Эта Иви для нас просто находка. Конечно, не красавица и не первой молодости, но в доме она буквально незаменима.

— Ты говорил о…

— Да, я говорил об этом типе. В один прекрасный день он неожиданно свалился нам на голову и заявил, что он троюродный брат Иви или что-то в этом роде. Иви не выглядела особенно счастливой от встречи с родственничком. Было сразу видно, что этот тип совсем ей не нужен. У него, кстати, огромная черная борода, и в любую погоду он носит одни и те же кожаные ботинки! Однако мамаша сразу к нему расположилась и сделала своим секретарем. Ты ведь знаешь, она всегда состоит в доброй сотне благотворительных обществ.

Я кивнул.

— А уж теперь, когда война, этих ее благотворительных лавочек вообще не счесть. Естественно, этот тип был ей весьма полезен, но когда через три месяца она объявила о своей помолвке с Альфредом, это было для нас как гром среди ясного неба. Он же лет на двадцать моложе ее! Это просто откровенная охота за наследством. Но что поделаешь… Она ведь сама себе голова — вышла за него замуж, и все тут!

— Да, ситуация у вас не из приятных.

— Не из приятных? Да это просто кошмар!

Вот так случайная встреча и привела к тому, что тремя днями позже я сошел с поезда в Стайлз-Сент-Мэри. Это был маленький, нелепый полустанок, затерявшийся среди сельских проселочных дорог и зелени окрестных полей. Джон Кэвендиш встретил меня на перроне и пригласил в автомобиль.

— Получаем вот немного бензина, — заметил он. — В основном благодаря маминой деятельности.

От станции надо было ехать две мили до деревушки Стайлз-Сент-Мэри и оттуда еще милю до Стайлз-Корт.

Стоял тихий июльский день. Глядя на эти спокойные поля Эссекса, зеленеющие под ласковым полуденным солнцем, было трудно представить, что где-то недалеко шла страшная война. Мне казалось, что я вдруг перенесся в другой мир. Когда мы свернули в садовые ворота, Джон сказал:

— Брось, Гастингс, для тебя это слишком тихое место.

— Знаешь, дружище, больше всего на свете мне сейчас нужна именно тишина.

— Ну и отлично. У нас тут все условия для праздного существования. Я иногда вожусь на ферме и дважды в неделю занимаюсь с добровольцами. Зато моя жена бывает на ферме постоянно. Каждый день с пяти утра и до самого завтрака она доит коров. Да, и наша жизнь была бы прекрасна, если бы не этот чертов Альфред Инглторп.

Неожиданно он затормозил и взглянул на часы.

— Попробуем заехать за Цинтией. Хотя нет, не успеем: она, видимо, уже ушла из госпиталя.

— Твою жену зовут Цинтия?

— Нет, это протеже моей матери, сирота. Мать Цинтии была ее старой школьной подругой. Она вышла замуж за адвоката, занимавшегося какими-то темными делишками. Он разорился, и Цинтия оказалась без гроша в кармане. Моя мать решила ей помочь, и вот уже почти два года она живет у нас. А работает в Тэдминстерском госпитале Красного Креста в семи милях отсюда.

Пока Джон говорил, мы подъехали к прекрасному старинному особняку. Какая-то женщина в толстой твидовой юбке возилась у цветочной клумбы. Заметив нас, она выпрямилась.

— Привет, Иви! Знакомьтесь с нашим израненным героем. Мистер Гастингс. Мисс Говард.

Рукопожатие мисс Говард было крепким до боли. Выглядела она лет на сорок и обладала весьма приятной наружностью — загорелое лицо с удивительно голубыми глазами, крупная, плотная фигура. Голос низкий, почти мужской. Мисс Говард была обута в довольно большие ботинки на толстой добротной подошве. Говорила она в какой-то телеграфной манере:

— Сорняки растут, как на дрожжах. Не успеваешь справляться. Берегитесь, а то и вас впряжем.

— Я буду рад принести хоть какую-то пользу, — сказал я.

— Не говорите так. Потом пожалеете.

— Да вы циник, Иви, — рассмеялся Джон. — Где будем пить чай: в доме или на воздухе?

— На воздухе. В такой день грех сидеть взаперти.

— Хорошо, пошли. Хватит возиться в саду. Вы уже наверняка отработали свое жалованье. Пора отдыхать.

— Согласна, — сказала Иви и, стянув садовые перчатки, повела нас за дом, где в тени большого платана был накрыт стол. С одного из плетеных кресел поднялась женщина и пошла нам навстречу.

— Моя жена, Гастингс, — представил ее Джон.

Я никогда не забуду ту первую встречу с Мэри Кэвендиш: ее высокую стройную фигуру, освещенную ярким солнцем, тот, готовый в любую секунду вспыхнуть огонь, мерцавший в неповторимых ореховых глазах, то излучаемое ею спокойствие, за которым, однако, чувствовалась, несмотря на утонченный облик, своенравная, неукротимая душа. Этот образ врезался в мою память. Навсегда.

Она приветствовала меня красивым низким голосом, и я уселся в плетеное кресло, вдвойне довольный, что принял приглашение Джона. Несколько слов, сказанных Мэри за чаем, сделали эту женщину еще прекрасней в моих глазах. К тому же она была еще и внимательным слушателем, и я, польщенный искренним ее интересом, постарался припомнить смешные истории, приключившиеся со мной в госпитале. Джон, конечно, отличный парень, но собеседник из него не ахти какой.

Вдруг рядом из-за приоткрытой стеклянной двери раздался хорошо знакомый голос: «Альфред, после чая не забудь написать княгине. Насчет второго дня я сама напишу леди Тэдминстер. Или лучше дождаться ответа от княгини? Если она откажется, леди Тэдминстер могла бы быть на открытии в первый день, а миссис Кросби во второй. И надо не забыть ответить герцогине по поводу школьного fete[14]». В ответ послышался тихий мужской голос, и затем снова голос миссис Инглторп: «Да, да, Альфред, конечно, мы успеем это и после чая. Милый мой, ты такой заботливый».

Стеклянная дверь распахнулась, и на лужайку вышла красивая седая женщина с властным лицом. За ней почтительно следовал мужчина. Миссис Инглторп бурно приветствовала меня:

— Дорогой мистер Гастингс, как чудесно, что через столько лет вы снова приехали к нам. Альфред, милый мой, познакомься. Мистер Гастингс. Мой муж.

Я взглянул на «милого Альфреда». С первого же взгляда меня поразил контраст между супругами. Неудивительно, что Джон так много говорил о его бороде: длиннее и чернее я в жизни не видел. Это невыразительное лицо не могло оживить даже пенсне в золотой оправе. Я подумал, что подобный человек смотрелся бы на театральных подмостках, но в реальной жизни выглядел диковато. Его рукопожатие было неестественно вялым, а голос тихим и вкрадчивым:

— Очень приятно, мистер Гастингс. — Затем, повернувшись к жене: — Эмили, дорогая, боюсь, что подушечка немного отсырела.

Пока он с подчеркнутой заботливостью менял подушечку, на которой сидела миссис Инглторп, она не сводила с него восторженных глаз. Подобная экзальтированность была довольно странной для этой весьма сдержанной женщины.

С появлением мистера Инглторпа в поведении всех присутствующих появилась какая-то скованность и скрытая недоброжелательность, а мисс Говард даже и не пыталась ее скрывать. Однако миссис Инглторп, казалось, ничего не замечала. За все эти годы ее словоохотливости нисколько не поубавилось. Она беспрестанно говорила, главным образом об организации предстоящих благотворительных базаров, уточняя у мужа числа и дни недели. Отвечая, он всячески подчеркивал свое заботливое отношение к жене. С самого начала этот человек был мне очень неприятен, и тот факт, что теперь первое впечатление подтвердилось (я редко ошибаюсь в людях!), весьма тешил мое самолюбие.

В то время как миссис Инглторп, повернувшись к мисс Говард, говорила о каких-то письмах, ее муж обратился ко мне своим вкрадчивым голосом:

— Мистер Гастингс, вы профессиональный военный?

— Нет, до войны я служил в агентстве Ллойда[15].

— И вы собираетесь туда вернуться, когда закончится война?

— Не исключено. А может, возьму и начну все сначала.

Мэри Кэвендиш склонилась ко мне и спросила:

— А чем бы вы хотели заняться, если бы вам был предоставлен полный выбор?

— На такой вопрос сразу не ответишь.

— Что, никаких тайных увлечений? У каждого ведь есть свое маленькое хобби, иногда даже весьма нелепое.

— Боюсь, вы будете надо мной смеяться.

Она улыбнулась.

— Возможно.

— Что ж, я скажу. У меня всегда была тайная мечта стать сыщиком.

— Официальным при Скотленд-Ярде?[16] Или как Шерлок Холмс?[17]

— Да, да, как Шерлок Холмс! Нет, правда, меня все это очень привлекает. Однажды в Бельгии я познакомился с одним знаменитым детективом и благодаря ему буквально воспылал страстью к расследованиям. Я искренне восхищался этим славным человеком. Он утверждал, что вся детективная работа сводится к методичности. Кстати, моя система базируется на его методах, но я их, конечно, развил и дополнил. Да, это был забавный коротышка, страшный щеголь, однако человек редкого ума.

— Люблю хорошие детективы, — сказала мисс Говард. — Хотя написано много чепухи. Убийцу разоблачают в последней главе. Все поражены. А в жизни преступник известен сразу.

— Однако много преступлений так и остались нераскрытыми, — возразил я.

— Я говорю не о полиции, а о свидетелях преступлений. О семьях преступников. Этих не одурачить. Они все знают.

— Вы хотите сказать, — с улыбкой проговорил я, — что если бы рядом с вами произошло преступление, скажем, убийство, то вы могли бы сразу определить убийцу?

— Конечно! Может, не сумею доказать ничего законникам, но, как только он окажется возле меня, сразу его почую.

— А вдруг это будет «она»?

— Возможно. Но для убийства нужна ужасная жестокость. Это больше похоже на мужчину.

— Однако не в случае отравления, — неожиданно раздался звонкий голос миссис Кэвендиш. — Доктор Бауэрстайн говорил вчера, что, поскольку большинство врачей ничего не знают о мало-мальски редких ядах, то, возможно, сотни случаев отравления вообще прошли незамеченными.

— Ладно, Мэри, хватит. Что за ужасная тема для разговора! — воскликнула миссис Инглторп. — Мне кажется, что я уже в могиле. А, вот и Цинтия!

К нам весело бежала девушка в форме добровольного корпуса медицинской помощи.

— Что-то, Цинтия, ты сегодня позднее обычного. Знакомьтесь, мистер Гастингс — мисс Мердок.

Цинтия Мердок была цветущей юной девушкой, полной жизни и задора. Она сняла свою маленькую форменную шапочку, и я был восхищен золотисто-каштановыми волнистыми локонами, упавшими ей на плечи. Цинтия потянулась за чашкой, и белизна ее маленькой ручки тоже показалась мне очаровательной. Будь у нее темные глаза и ресницы, девушка была бы просто красавицей. Она уселась на траву рядом с Джоном. Я протянул ей блюдо с бутербродами и получил в ответ пленительную улыбку:

— Садитесь тоже на траву, так гораздо приятней.

Я послушно сполз со стула и уселся рядом.

— Мисс Мердок, вы работаете в Тэдминстере?

Она кивнула.

— Да, в наказание за грехи.

— Неужели вас там третируют? — с улыбкой спросил я.

— Попробовали бы! — с достоинством вскричала Цинтия.

— Моя двоюродная сестра работает сиделкой, и она просто в ужасе от «сестер».

— Неудивительно. Они действительно кошмарны, мистер Гастингс, вы даже себе не представляете, какие они противные. Слава Богу, что я работаю в аптеке, а не сиделкой.

— И скольких же людей вы отравили? — спросил я со смехом.

Цинтия тоже улыбнулась.

— Не одну сотню, мистер Гастингс.

— Цинтия, — обратилась к ней миссис Инглторп, — не могла бы ты помочь мне написать несколько писем?

— Конечно, тетя Эмили.

Она немедленно вскочила, и ее поспешность сразу напомнила мне, насколько эта девушка зависела от миссис Инглторп, которая при всей своей доброте не позволяла ей забывать о своем положении.

Мэри повернулась ко мне.

— Джон вам покажет вашу комнату. Ужин у нас в половине восьмого. В такое время, как сейчас, не пристало устраивать поздние трапезы. Член нашего общества леди Тэдминстер, дочь покойного лорда Эбботсбери, придерживается того же мнения. Она согласна со мной, что сейчас следует экономить во всем. Мы так организовали хозяйство в поместье, что ничего не пропадает зря, даже мелкие клочки исписанной бумаги собираем в мешки и отправляем на переработку. Все на счету, война ведь.

Я выразил свое одобрение, и Джон повел меня в дом. Мы поднялись по широкой лестнице, которая, разветвляясь, вела в правое и левое крыло здания. Моя комната была в левом крыле и выходила окнами в парк.

Джон вышел, и через несколько минут я увидел, как он медленно шел по лужайке под руку с Цинтией Мердок. Было слышно, как миссис Инглторп нетерпеливо позвала ее, и девушка, вздрогнув, бросилась назад. В ту же секунду из-за дерева вышел какой-то человек и неторопливо направился к дому. Это был мужчина лет сорока, смуглый, тщательно выбритый, со страшно унылым выражением лица.

Казалось, его одолевали мрачные мысли. Проходя мимо моего окна, он взглянул наверх, и я узнал его, хотя он очень изменился за те пятнадцать лет, что мы не виделись. Это был младший брат Джона Лоренс Кэвендиш. Я терялся в догадках, что же повергло его в такое уныние. Однако вскоре я вернулся к мыслям о своих собственных делах.

Я провел замечательный вечер, и всю ночь мне снилась загадочная и прекрасная Мэри Кэвендиш.

Следующее утро было светлым и солнечным. Предвкушение новой встречи переполняло все мое существо. Утром Мэри не появлялась, но после обеда она пригласила меня на прогулку. Несколько часов мы бродили по лесу и возвратились примерно к пяти.

Едва мы зашли в большой холл, как Джон сразу позвал нас в курительную комнату. По выражению его лица я сразу понял: что-то стряслось. Мы последовали за ним, и он плотно закрыл дверь.

— Мэри, произошла очень неприятная история. Иви крепко повздорила с Альфредом Инглторпом и собирается уехать.

— Иви? Уехать?

Джон мрачно кивнул.

— Да. Она пошла к матери и… А вот и она сама.

Мисс Говард вошла в комнату с небольшим чемоданом в руках. У нее был взволнованный и решительный вид. Губы плотно сжаты, и казалось, что она собирается от кого-то защищаться.

— По крайней мере, я сказала все, что думаю, — выпалила она.