Гражданская война в Испании 1936–1939

Асанья составил кабинет из членов собственной партии и из представителей Республиканского союза: в итоге в кабинет не вошло ни одного социалиста. К тому же Ларго Кабальеро запретил участвовать в правительстве социалистической ИСРП, чтобы не дать Прието сформировать социал-демократический альянс с левыми республиканцами.

Несмотря на умеренность нового кабинета, правые отреагировали на него так, будто власть перешла к большевикам. Их ужаснул выход на улицы многочисленных желающих отпраздновать народную победу и, с целью освободить заключенных еще до выхода декрета об амнистии, осада тюрем. Церковь предупреждала, что враги католичества «под влиянием и под управлением мирового жидомасонского заговора объявляют войну против нас до победного конца»[101]. Правые решили, что для сохранения Испании такой, как им хотелось, уже нельзя следовать чисто парламентским путем – хотя бы потому, что левые продемонстрировали стремление пренебрегать законностью.

20 февраля впервые собрался совет министров правительства Асаньи, перед этим он обратился по радио к нации. Асанья говорил о справедливости, свободе и конституционности, обещал предпринять с одобрения кортесов «огромный труд по национальному восстановлению, защите труда и производства, развернуть общественные работы, обратить внимание на проблемы безработицы и на все остальное, волнующее коалицию республиканских и пролетарских партий, находящихся теперь у власти»[102].

Среди множества проблем, стоявших перед правительством, одной из самых срочных было провозглашение амнистии, учитывая недавние тюремные бунты в Бургосе, Картахене и Валенсии. Для проведения реформ правительство не могло дожидаться созыва кортесов: 23 февраля оно восстановило Женералитат Каталонии, а также социалистические советы, упраздненные по всей стране после революции октября 1934 года. Одновременно Асанья приступил к реорганизации армейского командования, назначая на ключевые посты лояльных республике военачальников и отсылая подальше от Мадрида тех, кто был заподозрен в плетении заговоров.

Президента Женералитата Луиса Компаниса, вышедшего из тюрьмы Пуэрто-Санта-Мария и снова открывшего каталонский парламент, приветствовала огромная демонстрация. 16 марта Асанья объявил, что будет продолжена конфискация земель аристократов, участвовавших в выступлении Санхурхо. Было решено восстановить на рабочих местах всех трудящихся, уволенных за участие в октябрьской революции.

Затем правительство возобновило работу Института аграрной реформы – перемены в Андалусии и Эстремадуре контролировал сам министр сельского хозяйства Мариано Руис-Фюнес.

Положение в экономике было тяжелым. С 1931 годом стали резко сокращаться частные капиталовложения, упавшие к 1936 году до уровня 1913 года. Новая программа правительства усилила бегство капитала из страны, удивляться чему не приходилось: например, Хуан Марч, мультимиллионер с Майорки, сколотивший огромное состояние контрабандой табака, сбежал из Испании, чтобы попасть в тюрьму. Покинув страну, он занялся спекуляциями на понижение курса песеты на мировом валютном рынке и внес из собственного кармана десятую часть от 20 млн песет, собранных антиреспубликанской группой под председательством графа де Лос Андеса[103].

Однако гораздо серьезнее финансовых махинаций Марча были экономические последствия электоральной победы левых: по всей стране трудящиеся требовали резкого повышения зарплат, выходившего за пределы возможностей предприятий и ферм. Множились забастовки, росла безработица, курс песеты на мировой валютной бирже стремительно падал.

Острой проблемой для левоцентристского правительства Асаньи стал его фаустианский пакт с твердыми левыми caballeristas, видевшими в нем подобие режима Керенского в России; этот подход разделяли и правые. Внезапно либеральное правительство обнаружило, что не имеет влияния на своих электоральных союзников, приверженных революционному пути, и не может убедить своих последователей подчиняться закону. Луис Аракистайн, издатель газеты «Claridad» и рупор большевистской идеологии среди социалистов и в ВСТ, утверждал во время избирательной кампании, что Испания, как Россия в 1917 году, готова к революции. Он отвергал предостережения Хулиана Бестейро, бывшего вожака ВСТ, что революционная активность, вроде занятия фабрик, приводит в ужас средний класс и разрушает экономику.

Каждая левая организация сколачивала теперь собственную милицию, причем у коммунистов она была самой дисциплинированной и эффективной. Небывалое количество людей разгуливало с оружием и было готово пустить его в ход против оппонентов. Общее впечатление беззакония играло на руку противникам демократии: правая пресса клеймила беспорядки левых, левые обрушивались на правых. Правые утверждали, что демократия не работает, что кортесы стали бесполезными. Женщины из среднего и высшего класса оскорбляли на улице офицеров, обвиняя их в трусости за неспособность свергнуть правительство.

Однако ни одна группа среди правых не способствовала беспорядкам и не приближала военный переворот так, как Фаланга. У нее было много источников финансирования: 10 тысяч песет в месяц от Renovation Espanola, деньги от Банка Бискайи, а позже и от Хуана Марча, 50 тысяч песет в месяц от Муссолини, поступавшие через посольство Италии в Париже[104]. Нацисты, правда, не слишком доверяли фалангистам и отказали в затребованном ими миллионе марок. Фаланга нуждалась в деньгах, потому что росла удивительными темпами, в основном благодаря притоку молодежи из движения Accion Popular: весной 1936 года оттуда перешло примерно 15 тысяч человек, увеличив численность Фаланги до 30 тысяч человек[105].

Испанская Фаланга родилась в мадридском Театре комедии 29 октября 1933 года. Ее основателем стал Хосе Антонио Примо де Ривера, старший сын диктатора – молодой черноволосый юрист, якобы наделенный редкой привлекательностью. Вокруг него собрался кружок интеллектуалов фашистской направленности, он импонировал студенчеству, особенно из состоятельных семей, señoritos, а также тем из нижних слоев среднего класса, кто усматривал угрозу в социальных переменах. В Фалангу вливались бывшие члены Патриотического союза Примо де Риверы-старшего, состоявшие там десять лет назад, а также разочарованные монархисты и консерваторы, напуганные победой левых на выборах.

Фалангизм отличался от нацизма и фашизма своим глубоким консерватизмом: Муссолини использовал древнеримскую символику и имперскую образность в своих речах только для пропагандистского эффекта, Фаланга же прибегала к современной революционной фразеологии, сохраняя фундаментальную реакционность. Сущностью Hispanidad («испанизма») провозглашалась Церковь: новому государству предстояло «черпать вдохновение от духа традиционной для Испании католической веры». Символы были позаимствованы у Фердинанда и Изабеллы: ярмо авторитарного государства и истребительные стрелы – гроза еретиков. Заимствованием символики дело не ограничивалось – Фаланга пыталась взывать к традиционному кастильскому менталитету. Идеальный фалангист представлялся «наполовину монахом, наполовину солдатом».

При этом движение страдало от двойственности: в нем присутствовали элементы и национализма, и социализма. Хосе Антонио нападал на «социальное банкротство капитализма» и возмущался низким жизненным уровнем рабочих и крестьян. Однако марксизм как идеология вызывал у него отвращение, потому что был «неиспанским», а классовая борьба ослабляла нацию – по мнению фалангистов, страну следовало объединить в системе, где наниматель не может эксплуатировать наемного работника.

Первоначально Примо де Ривера тщетно заигрывал то с социалистом Прието, то с анархо-синдикалистской НКТ. Следующим стал Франко: Примо де Ривера напомнил ему слова Освальда Шпенглера, что последним спасением цивилизации всегда оказывался взвод солдат. Но цивилизация, спасаемая солдатами, – это представление об идеальном мире консерватора, а не революционного национального социалиста.

Фаланга неустанно накапливала огнестрельное оружие для уличных боев, и Примо де Ривера запустил интригу в авантюрном стиле Бульдога Драммонда[106]. Лондонский корреспондент газеты монархистов «ABC» Луис Болин, получив секретные приметы, встретился в отеле «Кларидж» с видным англичанином, не назвавшим своего имени, – они договорились о переправке на частной яхте, в ящиках из-под шампанского, большой партии автоматов из Германии. Несмотря на то что вовремя оружие не поступило, вскоре Болин взялся устроить еще более крупную операцию.

Однако Фаланга уже располагала оружием, полученным по другим каналам: 10 марта отряд фалангистов под командованием Альберто Ортеги попытался убить профессора Луиса Хименеса де Асую, депутата-социалиста, но в итоге погиб сопровождавший его полицейский. Через четыре дня фалангисты покушались на жизнь Ларго Кабальеро. Тогда же, 14 марта, Примо де Ривера встретился с Франко в доме шурина генерала Рамона Серрано Суньера и обсудил с ним план действий. Днем позже правительство объявило Фалангу вне закона за покушение на Ларго Кабальеро, и Примо де Риверу арестовали за незаконное владение оружием. Трудно совместить знаменитое очарование Хосе Антонио и брутальность его последователей, а также показной расизм его почитателей в смокингах, собиравшихся в отеле «Париж». Так или иначе, он нес за них ответственность, так как его речи были явным подстрекательством, пускай сам этот брезгливый андалусиец относился к насилию как к чистой абстракции.

Идеал защиты традиционной Испании требовал активного участия, раз авторитарные правые отвергали теперь всякие попытки использовать парламентаризм. В Пиренеях вооружались карлисты, тренировавшие свое ополчение «рекетес» (requetes)[107], прославившееся в Карлистских войнах XIX века ярко-красными баскскими беретами.

Движение карлистов было отчетливо антиконсервативным. Оно официально именовало себя традиционалистски-общинным, в нем усматривали некое подобие «светского иезуитства». Карлисты верили в «жидо-марксистско-масонский» заговор, ставящий целью превратить Испанию в колонию СССР[108]. Либерализм же для карлистов, как и для иерархов Церкви, был источником всех современных зол, они мечтали о возрождении королевской католической автократии в популистской форме.

Главные силы карлистов были сосредоточены в Пиренеях, хотя они имели поддержку и в других областях, например в Андалусии, – карлисты уже расстались со своим былым сочувствием регионалистам. Раньше источником этого сочувствия служило королевство Наварра, его целью было получить поддержку басков и каталонцев в Карлистских войнах XIX века. Но к 1936 году карлисты возненавидели баскский и каталонский национализм.

Многие офицеры-карлисты прошли подготовку в Италии при помощи Муссолини, их вожаки, Фаль Конде и граф де Родесно, устраивали закупки оружия в Германии. Численность карлистских «рекетес» трудно определить, но в одной Наварре в начале 1936 года их было больше 8 тысяч человек. Предположительно во всей стране их набиралось 30 тысяч. Один из их сторонников, Хосе Луис Ориоль, устроил доставку кораблем из Бельгии 6 тысяч винтовок, 150 тяжелых и 300 легких пулеметов, 5 млн патронов и 10 тысяч ручных гранат[109].

Весной 1936 года в Сен-Хуан-де-Люс, рядом с французской границей, князь Ксавьер де Бурбон-Парма и Фаль Конде учредили Высший военный совет карлистов. В него вошли бывшие офицеры, начавшие составлять план выступления совместно с Испанским военным союзом, тайным объединением правых офицеров армии, с монархистами-альфонсистами и с Фалангой. Связь поддерживалась через полковника Хосе Варелу (впоследствии одного из главных полевых командиров Франко), тайно тренировавших в Пиренейских горах отряды карлистских «рекетес». До правительства Асаньи в Мадриде пока что доходили только самые смутные слухи об этих приготовлениях.

Глава 5. Роковой парадокс

Политический водоворот весны 1936 года привел к неразберихе, парализовавшей промышленность и финансы. Снизился и импорт, и выручка от продажи главных экспортных товаров Испании – цитрусовых, миндаля, вина и растительного масла[110]. Зависимость торгового баланса страны от сельскохозяйственного производства в момент, когда самым противоречивым вопросом была именно аграрная реформа, ускоренными темпами тянула экономику на дно. Землевладельцы, столкнувшиеся с мировым падением цен и с четырехмесячными непрекращающимися осадками на западе и на юге Испании, отчаянно боролись за остатки прибыли, тогда как озлобленные батраки решительно требовали улучшения условий жизни. Счет за десятилетия, если не столетия, социальной, технологической и политической отсталости предъявлялся в наихудший момент.

Институт аграрной реформы старательно проводил переселение, но получалось это медленно из-за юридических проволочек хозяев земель. Это изматывало крестьян, решивших после победы Народного фронта на февральских выборах, что и у них появилось право диктовать свои условия. К тому же они рвались отомстить за увольнения и сокращения зарплат в последние два года и за самодовольное торжество многих землевладельцев в период правительства правого центра.

В первой половине марта безземельные батраки, braceros, стали занимать помещичьи земли в провинциях Мадрид, Толедо и Саламанка. Затем, на рассвете 25 марта, 60 тысяч безземельных крестьян захватили и принялись распахивать земли в провинции Бадахос. В следующие недели схожие акции происходили в провинциях Сасерес, Хаэн, Севилья и Кордова. Силы правопорядка, сдерживаемые памятью о Касас-Вьехас, действовали нерешительно, но это не помогло. В одном из столкновений с крестьянами в Йесте погиб гвардеец. Гражданская гвардия, называемая иногда одобрительно, иногда с горькой иронией «Benemerita», в ответ убила 17 поденщиков и еще больше ранила[111]. В любом случае при власти Народного фронта во всей Испании менее чем 200 тысячам крестьян было передано 756 000 гектаров земли, что превышало цифры за время пребывания у власти всех предыдущих администраций при республике[112]. Но ни у кого из тех, кто осваивал землю, не было денег на семена и на инвентарь. Национальный аграрный банк, которому по закону полагалось решать эту проблему, так и не был создан[113].

Линия социал-демократов на постепенные действия не могла ни получить поддержку рабочих, чьи ожидания были теперь слишком велики для полумер, ни убедить землевладельцев, что будут уважаться их права собственников. Весенние забастовки вспыхнули не из-за каких-то новых событий или потребностей, а с целью продемонстрировать мускулы рабочего класса. Ему приносила суровое удовлетворение мысль о том, что сбывается старая поговорка об угнетенных: «Когда Бог на небесах возжаждет быть справедливым, бедняк станет есть хлеб, а богачи – дерьмо»[114].

3 апреля в Мадриде собрались кортесы. Индалесио Прието предложил объявить импичмент президенту республики: он обвинял Алькала Самору в ненужном роспуске парламента, слишком буквально и узко трактуя статью 81 Конституции. Предложение было одобрено 288 голосами при всего пяти проголосовавших против, и спустя четыре дня Алькала Самора был смещен.

Меньше чем через месяц после этого, 3 мая, президентом Испанской республики избрали Мануэля Асанью. Правительство надеялся возглавить сам Прието, но его соперник Ларго Кабальеро был полон решимости не допустить этого, вообще запретив участие социалистов в правительстве. Поэтому председателем совета министров (эквивалент премьер-министра) Асанья назначил галисийского политика Сантьяго Касарес Кирогу.

В последующие дни страна содрогнулась от целой череды покушений и убийств. Первой жертвой стал судья Мануэль Педрегал, приговоривший фалангиста к 30 годам тюрьмы за убийство продавца левых газет. Потом рядом с президентом, приветствовавшим военный парад 14 апреля, в ознаменование пятой годовщины республики, взорвалась брошенная из толпы бомба. Охрана из бойцов штурмовой гвардии по ошибке открыла огонь по младшему офицеру Гражданской гвардии: завязался уличный бой между фалангистами и бойцами-штурмовиками, с убитыми и ранеными. Фаланга объявила о своей ответственности за убийство двух журналистов, Лусиано Малумбреса в Сантандере и Мануэля Андреса в Сан-Себастьяне, и социалиста капитана Карлоса Фараудо в Мадриде. 16 апреля фалангисты открыли автоматный огонь по рабочим в центре Мадрида, убив троих и ранив сорок человек.

Коммунисты тем временем создали собственную весьма эффективную военизированную организацию, «Milicias Antifascistas Obreras y Campesinas» («Антифашистская рабоче-крестьянская милиция», MAOC), социалисты – свою «Motorizada». Ношение оружия подразумевалось само собой – до такой степени, что у депутатов кортесов требовали при входе в здание парламента сдавать личное оружие. В Барселоне, более спокойной, чем Мадрид, pistolero из анархистской ФАИ застрелил братьев Мигеля и Жозепа Бадиа, ведущих деятелей «Estat Catala».

Риторика Ларго Кабальеро стала еще более резкой: его заявление, что «революция, которой мы хотим, может быть только насильственной», было воспринято организацией социалистической молодежи как ленинская стратегия. 1 мая консерваторы, трепеща, наблюдали с балконов и из-за опущенных гардин за многолюдным праздничным шествием на улицах и площадях центра Мадрида. Они с растущей тревогой смотрели на красные знамена, плакаты, огромные портреты Ленина, Сталина и Ларго Кабальеро, слушали пение демонстрантов, требовавших образования пролетарского правительства и народной армии. Но их пугали не только эти очевидные политические символы. Рабочие на улицах демонстрировали необычную уверенность – или, с точки зрения их противников, наглость. Даже нищие просили милостыню уже не ради Бога, а во имя революционной солидарности, а осмелевшие девушки высмеивали пуританские условности. 4 мая Примо де Ривера заклеймил из тюремной камеры Народный фронт, заявив, что им управляют из Москвы, что он поощряет проституцию и подрывает семью. «Разве не доносится до вас сегодня крик испанских девушек: “Дети – да! Мужья – нет!”?»[115]

Прието обличал «революционный инфантилизм» левых и предостерегал, что уличные беспорядки и поджоги церквей рано или поздно принудят средний класс поддержать военный мятеж. Этому была отчасти посвящена его длинная речь 1 мая в Куэнке[116]. Другой вожак социалистов, Хулиан Бестейро, профессор логики в Университете Алькала-де-Энареса, пытался предупредить свою партию, что Испания 1936 года – это не Россия 1917-го и что испанская армия не взбунтуется, в отличие от царских войск, уставших от долгой страшной войны. Он был прав, но после левого выступления в октябре 1934 года почти наверняка было слишком поздно ожидать от обеих сторон возвращения к парламентской демократии.

Той бурной весной анархо-синдикалистская НКТ пыталась найти работу для своих безработных членов, конкурируя с социалистическим ВСТ. Но анархисты-пуристы из ФАИ осудили это как реформизм. По их убеждению, иметь дело с капиталистическим обществом было равносильно продажности. Так или иначе, угроза военного выступления начинала сплачивать синдикалистов и членов ФАИ. 1 мая НКТ провела свой национальный съезд в Сарагосе, «втором городе анархизма». На нем была подтверждена традиционная позиция – «нет» соглашению с любыми политическими партиями; при этом все внимательно выслушали доводы Ларго Кабальеро в пользу союза ВСТ и НКТ. Ни он, ни анархисты не понимали, что именно в этом и состоит тайная стратегия коммунистов.

При своей ограниченной боевитости испанская компартия все же была более организованной и дисциплинированной силой, чем другие партии, и обладала твердой волей. Молодые коммунисты восхищались этим, считая единственным способом добиться целей рабочего класса. Коммунистам мало было одного Народного фронта, они стремились к объединению всех партий и союзов рабочего класса, чтобы те помогли им взять власть. Ларго Кабальеро, старому профсоюзнику без воображения, не понимавшему таких вещей, было невдомек, что Альварес дель Вайо, самый его доверенный советник, впоследствии назначенный им министром иностранных дел, тесно сотрудничает с агентом Коминтерна Витторио Кодовильей. Готовился переход всей социалистической молодежи под эгиду Испанской коммунистической партии в обмен на обещанную власть и с той аргументацией, что только коммунисты обладают профессионализмом и международной поддержкой, чтобы победить фашизм.

Этторе Ванни, крупный деятель Итальянской компартии, работавший тогда в Испании, говорил, что коммунистическая дисциплина насаждалась с фанатизмом, отчасти дегуманизировавшим самих коммунистов, но при этом составлявшим их несомненную силу. Нерушимая вера в «научный социализм» убеждала молодых коммунистов в неизбежности конечного торжества марксизма. По их мнению, единственным путем к достижению торжества идеалов был абсолютный контроль над властью.

Испанские коммунисты находились под сильным влиянием их собственных представлений о Русской революции, в которой они видели сочетание романтического героизма и бескомпромиссного отказа от всякой сентиментальности ради построения лучшего, по их мнению, будущего. Себя они воображали единственной силой, способной правильно руководить массами. Любой колеблющийся, задававший вопросы, объявлялся слабаком и мелким буржуа, а то и предателем мирового пролетариата. Страхи либертарианцев они приписывали разлагающему влиянию власти и дилетантской суете накануне схватки с безжалостным врагом. Среди откликнувшихся на коммунистический зов был глава организации социалистической молодежи Сантьяго Каррильо: он стал почти всесильным, слив социалистическое и коммунистическое молодежные движения в единую Juventud Socialista Unificada. Когда разразилась гражданская война, Каррильо подчинил всех ее 200 тысяч членов коммунистическому контролю, предприняв в хаосе борьбы отлично продуманный маневр.

В Каталонии коммунисты вошли в «Unio Socialista», каталонское отделение ИСРП и Каталонской пролетарской партии, создав вместе с ними ОСПК (Объединенную социалистическую партию Каталонии), тоже вскоре перешедшую под полный контроль коммунистов. Что касается коммунистов-последователей Троцкого, то они в 1935 году объединились в ПОУМ (Рабочую партию марксистского объединения) под руководством Хоакина Маурина. В Басконии (Эускади[117]) был наконец-то принят автономный статус, в Галисии этот же статус был одобрен огромным большинством 28 июня[118].

В начале лета 1936 года в Европе была напряженная обстановка. Гитлер вопиющим образом нарушил положение Версальского договора о демилитаризации Рейнской области. Одновременно он оказывал давление на австрийского канцлера Курта фон Шушнига в рамках своей стратегии подготовки аншлюса. Муссолини вторгся в Абиссинию и открыто рассматривал возможность расширения своих новых владений в Северной Африке. Во Франции на выборах победил Народный фронт, новое правительство возглавил Леон Блюм, но, судя по реакции правых, Франции тоже грозил острый политический кризис.

В Испании с начала лета усилилось политическое насилие и стачечная волна. 1 июня ВСТ и НКТ призвали к забастовке всех строительных рабочих, механиков и операторов лифтов. На распорядителей 70-тысячной демонстрации забастовщиков напали фалангисты, забастовщики принялись громить продовольственные лавки, пришлось вмешаться силам порядка. В начале июля ВСТ согласился на арбитраж, НКТ – нет. Члены НКТ отреагировали на атаки фалангистов ответным насилием, убив в кафе троих телохранителей Примо де Риверы. Правительство закрыло центры НКТ в Мадриде и арестовало лидеров стачки Давида Антона и Сиприано Меру. Позднее, в гражданскую войну, Мера выдвинулся как самый эффективный командир анархистов.

В середине июня насильственные действия анархистов и социалистов в Малаге были осуждены руководством НКТ и ВСТ; в деревне объявили забастовку 100 тысяч батраков – членов НКТ. 16 июня Хиль-Роблес заявил в кортесах, что с 17 февраля было сожжено 170 церквей, совершено 269 убийств, 1287 человек получили ранения. Количество всеобщих забастовок достигло 133, локальных – 216. Правда, его статистика бралась из такого далеко не беспристрастного источника, как «El Debate», однако Испания все больше производила впечатление совершенно неуправляемой страны[119].

Кальво Сотело поддержал Хиль-Роблеса списком обвинений против правительства и пригрозил, что Испанию будут спасать от анархии солдаты-патриоты. Когда он перешел к личным нападкам, председатель кортесов заставил его взять свои слова назад. Его намерение заключалось, без сомнения, в том, чтобы создать впечатление полнейшего беспорядка. Вал оскорблений и обвинений с обеих сторон служил подтверждением того, что парламентское правительство окончательно обессилело.

Напор черной пропаганды был так велик, что ныне трудно разобраться, кто был больше достоин доверия. Так, правые утверждали, что левые распространяют слухи, будто монахини раздают детишкам отравленные сладости, а левые – что правые сами сеют эти слухи для провоцирования антиклерикальных эксцессов. Правая пресса то и дело сравнивала Асанью с Керенским, а Примо де Ривера напоминал армии о судьбе царского офицерства[120].

В 1936 году в испанской армии служило приблизительно 100 тысяч человек. Около 40 тысяч из них, обстрелянные и умелые воины, находились в Марокко; от остальных, расквартированных в метрополии, было мало проку. «В Испании, – пишет один историк, – не хватило бы боеприпасов даже для одного дня боев, военное производство пребывало в хаосе, почти не было бронемашин, противотанковых и зенитных орудий»[121]. Несколько тысяч солдат хронически оставались без обмундирования, еще большее количество никогда не обучалось обращению с оружием. Призывники часто использовались офицерами как бесплатная домашняя прислуга.

Слабая военная эффективность армии не мешала в прошлом прибегать к «пронунсиаменто», а недавние бои в Астурии не заставляли готовящих мятеж офицеров задуматься о возможности противодействия[122]. Правительство Асаньи, сознавая угрозу, не принимало против нее эффективных мер. Сразу после выборов оно скоропалительно и необдуманно решило отправить самых подозрительных генералов подальше от столицы: генерал Франко был удален на Канарские острова, генерал Годед – на Балеарские. В век авиации это вряд ли можно было считать настоящей ссылкой. Кроме того, от Лас-Пальмаса недалеко до Марокко, а от Майорки – до Барселоны. Генерал Эмилио Мола, главный организатор заговора, известный в дальнейшем как «Директор»[123], уехал военным губернатором в Памплону, вотчину карлистов, откуда готовы были выступить 8 тысяч «рекетес».

Мола, раньше служивший в Марокко и готовивший к мятежу тамошний гарнизон, вернулся на материк и по пути в Памплону остановился в Мадриде. Между 5 и 12 марта он встречался с другими главными заговорщиками: Оргасом, Годедом, Понте, Кинделаном, Саликетом, Франко, Варелой, Галарсой, Фанхулем и Родригесом дель Баррио. Мола сказал Годеду, что составляет «поручения и директивы, чтобы сначала удался заговор, а потом при необходимости – выступление»[124]. Первый план, в котором фигурировали Варела и Оргас, провалился, потому что генеральный секретарь Испанской компартии Хосе Диас открыто зачитал секретный документ заговорщиков и принудил правительство к действиям.

25 мая Мола, близорукий и педантичный военачальник, бесивший коллег излишней осмотрительностью, разослал свою «Instruccion reservada no.1». Из нее следовало, что при перевороте должны объединиться вооруженные силы и поддерживающие их невоенные группировки. Расчет делался, естественно, также на фалангистов, «рекетес» и других правых. Номинальным главой мятежа назначался генерал Хосе Санхурхо, прозванный «львом Рифа» и прославившийся высадкой в заливе Альхусемас в 1925 году, приведшей к разгрому Абд аль-Крима. Этот грузный, довольно тщеславный человек происходил из рода офицеров-карлистов, воевавших с либералами в XIX веке.

В его подчинении оказался самый, без сомнения, талантливый из колониальных «офицеров-африканцев» – Франсиско Франко Баамонде[125]. Сын флотского казначея из Ферроля, он поступил в сухопутную армию из-за нехватки вакансий в военном флоте. Он был трудолюбивым курсантом, но в пехотной академии не блистал: был выпущен под номером 251 из 312 кандидатов. Однако в Северной Африке Франко быстро продвинулся по службе в Иностранном легионе, созданном по лекалу знаменитого французского аналога.

В отличие от своих бравых солдат сам Франко не выглядел молодцеватым воякой: он был пузатым коротышкой с тонким голосом, предметом шуток сослуживцев, называвших его уменьшительными прозвищами comandantin и Franquito[126]. Рано произведенный в генералы, без сомнения храбрый, он, однако, был чрезвычайно осторожен при планировании предстоящих действий. Своей сдержанностью весной 1936 года он наводил многих соратников на подозрение, что не желает примыкать к мятежу по причине ненависти к нему левых после подавления астурийской революции. Франко не отличался экспансивностью и редко выдавал свои мысли: в то время он не проявлял религиозности, а в легионе был известен отсутствием острого интереса к женщинам. Но одна страсть у него, впрочем, была – глубокий антикоммунизм и приверженность к чтению журналов на тему большевистской угрозы[127].

Триумвират Санхурхо – Мола – Франко был поразительно контрастным. Затем к нему примкнул вдруг весьма эксцентричный персонаж, генерал Кейпо де Льяно, считавшийся заядлым масоном и республиканцем, так как участвовал в провалившемся заговоре против монархии в 1930 году.

Тем временем союзников в армии искали левые. Для этих целей у них было там свое тайное общество Unión Militar Republicana Antifascista (UMRA), однако его члены служили в основном в штурмовой и в президентской гвардии[128]. Они были связаны по большей части с социалистической ИСРП, но в организацию пытались проникнуть и коммунисты в лице Висенте Урибе и Энрике Листера.

В начале июля 1936 года группа из 200 членов UMRA готовила так называемую «операцию Ромералес» – план похищения или убийства лидеров мятежа в Марокко, но 8 июля Касарес Кирога узнал об этом плане и немедленно его прекратил. Главари UMRA встретились с главой правительства, предупредили его о заговоре военных, готовящемся на 16 июля, и назвали фамилии участников: Годед, Мола, Фанхуль, Варела, Франко, Аранда, Алонсо Вега, Ягуэ и Гарсиа Валиньо. Однако Касарес Кирога заверил их, что ни малейшей угрозы мятежа не существует[129].

Политизированность молодого левого офицерства вылилась в крупнейший инцидент перед мятежом: 12 июля фалангист убил лейтенанта штурмовой гвардии, известного члена UMRA Хосе Кастильо Серию. Это было уже второе убийство офицера-социалиста. Несколько его товарищей, в том числе капитан гражданской гвардии Фернандо Кондес и социалист Викториано Куэнка, решили отомстить. Сначала они явились домой к Антонио Гойкоэчеа, главе монархистской «Renovation Espanola». Не застав его, они наведались к Хиль-Роблесу, но тот уехал в Биарриц. Глубокой ночью они вломились в квартиру Кальво Сотело на улице Веласкеса и приказали ему одеться и следовать за ними. Сотело был застрелен в автомобиле, тело выбросили у ворот восточного городского кладбища.

Гневу правых не было предела, хотя собственно правительство не имело отношения к убийству. Те, кто скоро назвался «националистами», всегда твердили, что убийство Кальво Сотело стало последней каплей. Но это не так: к моменту этого убийства в Мадриде гражданские заговорщики Лука де Тена, Хуан де ла Сиерва и Луис Болин арендовали в Лондоне на деньги Хуана Марча самолет марки «Havilland Dragon Rapid», и он уже летел в Лас-Пальмас за генералом Франко, чтобы доставить его в Касабланку, а оттуда в Тетуан, в Африканскую армию. Кроме того, Мола отдал развернутые приказы с инструкциями о начале мятежа между 10 и 20 июля. Фалангисты уже несколько месяцев тайно координировали свои действия с мятежными офицерами, ожидая, когда прозвучит пароль «Ковадонга» – затрагивающее глубинные чувства название места, откуда некогда началась испанская Реконкиста. 29 июня Примо де Ривера сумел передать из своей тюремной камеры приказ Испанской Фаланге присоединиться к мятежу.

С другой стороны, националисты могут настаивать на том, что личная непричастность членов правительства к убийству вожака оппозиции полицейскими чинами не имеет значения. Они восставали не против избранной власти, а против ее полного отсутствия, наглядно продемонстрированного убийством Кальво Сотело. Хотя подготовка к мятежу уже шла полным ходом, убийство Кальво Сотело сделало сторонниками мятежников гораздо больше людей, чем их насчитывалось прежде.

Несмотря на все признаки приготовления к их свержению, лидеры республики никак не могли поверить в страшную правду. Поведение Асаньи и Касареса Кироги отчасти походило на поведение Чемберлена перед лицом гитлеровской угрозы. Похоже, президент республики утратил всякое политическое чутье. Моменты уныния сменялись у него всплесками эйфории. Он и Касарес Кирога не желали слушать даже предостережения верных республике генералов, Прието, депутата-коммунистки Долорес Ибаррури, прозванной «Пассионария», пытавшейся рассказать Касаресу Кироге о приготовлениях Молы в Памплоне. Глава правительства упорно твердил, что «Мола верен республике». Величайший парадокс либеральной республики в лице ее правительства заключался в том, что она не смела защищаться от собственной армии, не вооружила рабочих, отдавших за нее свои голоса.

Несмотря на крайне напряженную атмосферу третьей недели июля, жизнь двигалась привычной колеей. Средний класс по традиции отправлялся в отпуска. Совсем немногие из этих людей догадывались, что само их существование зависит от того, уедут ли они куда-нибудь (и куда именно) или останутся дома.

Часть вторая. Война двух Испаний

Глава 6. Мятеж генералов

Генералы планировали начать государственный переворот с восстания гарнизонов в Испанском Марокко, а затем – по всей Испании. Успех этих выступлений зависел не столько от численности мятежников, сколько от ставки на психологический эффект от их стремительности и беспощадности. Немедленный переворот генералам-мятежникам не удался, но и республике не удалось подавить их бунт в первые двое суток – на самом важном этапе всей войны, когда решалась судьба целых регионов.

При столь быстром разворачивании спирали кризиса нерешительность республиканского правительства имела фатальные последствия, ибо неуверенность в самом начале событий неизбежно привела их к «позиции обороняющегося». Премьер не решился вооружить ВСТ и НКТ и отказался отойти от соблюдения конституции государства, хотя само государство, атакованное своим «спинным хребтом», практически прекратило существование. Промедление с раздачей оружия не позволило прибегнуть к упреждающим ударам и к контрнаступлению против мятежных военных. «Республиканские власти были не готовы дать нам оружие, – вспоминал плотник из Севильи, – потому что боялись рабочего класса больше чем армии. Мы, коммунисты, не разделяли уверенности правительства, что восстание будет задушено в 24 часа»[130].

Республиканцы пытались делать хорошую мину при плохой игре, настаивая, что «сопротивление означает победу», как гласил один из их будущих лозунгов. Даже во время восстания депутат-коммунистка Пассионария была верна этой соблазнительной, но опасной идее, провозгласив знаменитый лозунг «No Pasarán!» («они не пройдут!») – плагиат фразы Петена, произнесенной под Верденом.

Заговорщикам редко удавалось застать противника полностью врасплох, но им на руку играли сомнения и неразбериха. Если рабочие следовали совету своего гражданского губернатора, боявшегося спровоцировать местный гарнизон на мятеж, то их ждал разгром: за нерешительность они платили своими жизнями. Но если они с самого начала демонстрировали готовность к штурму казарм, то к ним присоединялась большая часть военизированных формирований – и гарнизон сдавался.

Согласно окончательным приказам, разосланным генералом Молой в шифрованных телеграммах, Африканской армии надлежало взбунтоваться в 5 часов утра 18 июля, армии в материковой Испании – через сутки после этого. Эти сутки требовались Африканской армии для обеспечения ее дальнейшей безопасной переправки силами ВМФ из Марокко на побережье Андалусии.

Мятежные военачальники могли полностью рассчитывать на эти силы, в которых не служили призывники: эта армия была регулярной, вернее, наемной и доказала свою надежность при подавлении восстания в Астурии. Мало кто из ее офицеров симпатизировал либералам – возможно, потому, что вера в «национальные ценности» всегда сильнее, чем в метрополию. Они презирали политиканов и люто ненавидели «красных», относя к ним либералов и всех противников правой диктатуры. Эти настроения ясно выразил в своих инструкциях восставшим Мола: «Кто не с нами, тот против нас».

Наиболее элитной и при этом самой косной и закрытой военной структурой был Иностранный легион. Легионеры, по большей части беглые осужденные и преступники, исповедовали культ мужественности и крови. Их учили с пользой приносить себя в жертву под боевой клич «Viva la Muerte!» («да здравствует смерть!»). Организационно легион состоял из «бандер» – уменьшенных батальонов с собственной легкой артиллерией. Что до марокканских войск, то они состояли из «таборов» в 250 человек каждый. В этих войсках, известных как «регуларес», служили выходцы из племен, населявших горную область Риф, под командованием офицеров-испанцев. Они доказали свирепость и силу боевого духа, успешно сопротивляясь колониальной власти в первой четверти века. Самым их важным умением было, наверное, мастерство быстрого незаметного перемещения с использованием рельефа местности. Это было их явным преимуществом в сравнении с испанской показной храбростью. Марокканцев заманивали в армию, суля более высокий заработок по сравнению с тем, что платили французские колониальные власти, и единовременную выплату новобранцу премии в размере двухмесячного жалованья. Безработица в Испанском Марокко гнала в армию тысячи людей[131].

С захватом Испанского Марокко у мятежников не дожно было возникнуть никаких сложностей: верность республике сохранила там лишь горстка офицеров, и легионеры, не задавая вопросов, подчинились приказу выступить. Марокканцам-«регуларес» сказали, что республика намерена «упразднить Аллаха», а рабочие-испанцы, почти безоружные и мало контактировавшие с туземным населением, оказались в полной изоляции.

К середине дня 17 июля в марокканском городе Мелилья стало известно о плане на следующее утро, однако генерал Ромералес, верный республиканец, но притом «самый толстый и самый легковерный из всех 400 испанских генералов»[132], никак не мог решиться арестовать офицеров-заговорщиков[133]. Полковник Сегуи проявил больше прыти и арестовал самого генерала, решив, что промедление опасно, хотя другие заговорщики еще не были готовы. Штурмовую гвардию убедили присоединиться к восстанию, были быстро заняты ключевые здания города. Иностранный легион и «регуларес» атаковали Casa Del Pueblo (Народный дом), где до конца оборонялись профсоюзные активисты. Пока подавлялись остававшиеся очаги сопротивления, полковник Сегуи арестовал генерала Ромералеса и мэра[134], о чем сообщил командирам гарнизонов Тетуана и Сеуты полковникам Сайнсу де Буруаге и Ягуэ. Телеграмма об этих преждевременных действиях ушла также в Лас-Пальмас, генералу Франко.

В 6:10 утра следующего дня Франко прислал ответ: «Слава героической Африканской армии Испании превыше всего. Получаю воодушевленные приветствия присоединяющихся к вам гарнизонов и всех других товарищей на полуострове в эти исторические мгновения. Свято верю в победу. Да здравствует Испания и честь!» Тот же самый текст был отправлен всем соединениям в метрополии, в штаб на Балеарских островах, командиру кавалеристской дивизии и на базы ВМФ[135]. В Лас-Пальмасе Франко вывел войска на улицы, где они вместе с фалангистами осадили правительственные здания и добились их сдачи. Передав командование на Канарских островах генералу Оргасу, Франко морем отправился на аэродром, куда прибыл в 3 часа дня 18 июля[136].

На закате 17 июля командиры легиона и «регуларес» вывели свои войска на позиции в других гарнизонных городах Испанского Марокко. Были оперативно заняты места сосредоточения рабочих-испанцев, в профсоюзных активистов стреляли без предупреждения. Объявление о всеобщей забастовке было не более чем смелым жестом: всюду уже свирепствовали марокканцы-«регуларес». В Лараче рабочие всю ночь отчаянно дрались, ведя огонь из малочисленного оружия, но в Сеуте легионеры Ягуэ всего за два часа с небольшим подавили сопротивление, убив мэра. Все это время занимавший пост командующего в Марокко генерал Гомес Морато провел за игрой в карты. Мятежные офицеры ненавидели его за участие в перетасовке правительства Асаньи. Он ничего не знал о восстании, пока ему в казино не позвонил из Мадрида Касарес Кирога. Он тут же вылетел в Мелилью, где сразу после приземления был взят под арест.

К рассвету 18 июля единственными очагами сопротивления в Марокко оставались резиденция верховного комиссара и военно-воздушная база в Тетуане; под угрозой артиллерийского обстрела оба объекта через несколько часов были сданы. Все сопротивлявшиеся были казнены, включая верховного комиссара и майора де ла Пуэнте Баамонде, чьей судьбой распорядился двоюродный брат – генерал Франко. Всего за одну ночь мятежники убили 189 человек[137].

Владевший арабским языком полковник Бегбедер[138] обратился за помощью к халифу Мулей Хасану, предупредив, что республиканское правительство может для противодействия восставшим объявить Марокко независимым. Поощрение марокканского национализма представляло опасность для халифа, сотрудничавшего с колониальными властями.

Вечером 17 июля республиканское правительство в Мадриде узнало о восстании. Следующим утром оно выступило с коммюнике: «Правительство сообщает, что восстание ограничивается определенными районами в Протекторате, – и заверяет, что ни один человек на материке не присоединился к этой нелепой затее».

В 3 часа дня 18 июля Касарес Кирога твердо отклонил предложения помощи НКТ и ВСТ. Он призвал всех продолжать нормальную жизнь и «доверять вооруженным силам государства». Он утверждал, что выступление в Севилье подавлено, все еще веря, что генерал Кейпо де Льяно сохранит для республики центр Андалусии. На самом деле Кейпо де Льяно уже сделал прямо противоположное. «Благодаря принятым правительством превентивным мерам, – продолжал Касарес Кирога, – можно говорить о том, что с широким антиреспубликанским движением покончено». Он снова отказался вооружить рабочих, пригрозив, что «любой, раздающий оружие без моего разрешения, будет расстрелян»[139].

Той ночью НКТ и ВСТ объявили по радио «Union» всеобщую забастовку – это было наибольшее, что они могли сделать для мобилизации сторонников. Поступавшие известия свидетельствовали, что заявления властей полны противоречий, лжи и самоуспокоения. Рабочие стали доставать из тайников оружие, спрятанное после событий в Астурии в октябре 1934 года.

Правительство Касареса Кироги поняло наконец, с чем столкнулось, но его позиция осталась прежней. «Его кабинет, – сумасшедший дом, – свидетельствует очевидец, – и главный безумец – сам премьер-министр. Он не спит и не ест, а только орет как одержимый. Он слышать не желает о том, чтобы вооружить народ, и грозит расстрелом любому, кто сделает это по собственной инициативе»[140].

Восстание в том или ином городе обычно добивалось успеха по одному и тому же сценарию: его началом становился захват стратегических зданий, например муниципалитета. При отсутствии военного гарнизона мятежные силы состояли из гвардейцев, фалангистов и сторонников правых с охотничьими ружьями и дробовиками. Они объявляли военное положение, применяя военную терминологию, и кое-где сбитые с толку жители думали, что они выполняют приказы мадридского правительства.

НКТ и ВСТ отвечали объявлением всеобщей забастовки и требованием к гражданскому губернатору выдать им оружие. В оружии либо отказывали, либо его не было. Быстро вырастали баррикады, но рабочих, сопротивлявшихся бунтовщикам, убивали, выживших потенциальных оппонентов, от гражданского губернатора до профсоюзного деятеля низшего звена, казнили. С другой стороны, если войска колебались или не спешили выходить из казарм, а рабочие были готовы дать отпор, исход обычно получался совсем другим. Достаточно было немедленной атаки на казармы или их окружения, чтобы мятежники сдались.

Очень важным фактором был выбор военизированных формирований, гораздо лучше обученных и вооруженных, чем призывная пехота. Но неверно называть их лояльность или нелояльность властям решающим обстоятельством. Они, как население в целом, часто колебались, и только самые преданные шли в бой, поражение в котором было заранее предопределено. Они часто выжидали, желая удостовериться, как все обернется, прежде чем сделать решающий шаг. Если рабочие организации действовали незамедлительно и твердо, то они обычно сохраняли лояльность, хотя позже Гражданская гвардия часто показывала свое истинное лицо. Из двух гвардий штурмовая была более предана правительству, чем гражданская, но она чаще бывала развернута в городах, а в больших городах был более подготовленный рабочий класс.

Важное стратегическое значение в планах мятежников имел город Севилья, считавшийся лучшей базой для наступления на Мадрид. Тамошний умный начальник штаба Хосе Куэста Менерео был настоящим мозгом переворота, уступившим «трон» – звание «вице-короля» Андалусии – генералу Кейпо де Льяно, командующему carabineros, пограничной стражи. Кейпо был непочтительным и непредсказуемым циником с убийственно черным юмором. Ранним утром 18 июля в сопровождении своего адъютанта и трех других верных офицеров он явился в кабинет командира дивизии генерала Хосе Фернандеса де Вилья-Абрилле, совершенно не ожидавшего этого вторжения. Услышав о необходимости немедленно решить, за восстание он или против, Вилья-Абрилле впал в смятение: Кейпо арестовал его и поставил капрала сторожить дверь, приказав стрелять в любого, кто вздумает покинуть комнату.

После этого Кейпо отправился в пехотные казармы Сан-Эрменегильдо, где выстроился, как на парад, со всем оружием 6-й пехотный полк. Кейпо поздравил командира полка с присоединением к восстанию и услышал в ответ, что командир полка поддерживает правительство. Тогда Кейпо предложил обсудить положение в кабинете, где и арестовал полковника. Командовать полком по очереди предлагалось другим офицерам, но те слишком хорошо помнили неудачу Санхурхо. Наконец молодой капитан-фалангист ответил согласием, и всех остальных офицеров взяли под арест.

Заручившись поддержкой пехоты, Кейпо сумел склонить на свою сторону также и артиллерийский полк. Подоспевшие на помощь фалангисты завладели оружием со складов. Согласно легенде националистов, Кейпо подчинил себе Севилью, располагая совсем небольшими силами, но в действительности у него было примерно 4 тысячи человек[141]. Артиллерийский залп обеспечил сдачу гражданского губернатора и штурмовой гвардии. После этого, вопреки обещанию Кейпо сохранить жизнь сдавшимся, все они были расстреляны. Перед расстрелом начальника полиции ему сказали, что в обмен на предоставление секретных документов о рабочих организациях его жена получит все его жалованье. Он рассказал, где спрятаны документы, но жена после его расстрела вряд ли что-то получила.

Увидев, что сдалась штурмовая гвардия, то же самое сделала гражданская. И только после этого последовала реакция рабочих: по радио Севильи объявили о всеобщей забастовке, призвали на помощь крестьян из окрестных деревень. Срочно возводились баррикады, но вражда между анархистами и коммунистами не позволила эффективно контратаковать. Рабочие отошли в свои кварталы Триана и Ла-Макарена по периметру города, где приготовились к обороне. Мятежники захватили радиостанцию, и Кейпо объявил в эфире о своем намерении силой подавить любое сопротивление, а главное, опроверг заявления правительства о подавлении мятежа на материке. Выступление 18 июля 1936 года стало первым переворотом современности, в котором огромную роль сыграли радиостанции, телефонные переговоры и аэродромы.

22 июля генерал Кейпо де Льяно объявил по радио, что «в политику не играет», что генералы хотят «восстановить порядок, нарушенный иностранными державами», и что «марксистский альянс извратил саму суть республики». Он добавил: «Как испанец я сожалею о слепом упрямстве тех, кто с оружием в руках противостоит этому освободительному движению. Это обязывает меня непреклонно карать их»[142].

В Малаге рабочие были сильны, но безоружны. Их вожаки поддерживали контакт со штурмовой гвардией – единственной вызывавшей у них доверие правительственной силой. Днем 17 июля, когда пришло известие о выступлении в Мелилье, решительный смелый молодой офицер капитан Агустин Уэлин повел свою роту в центр города. По пути рота натолкнулась на сильный отряд штурмовой гвардии, сразу напавший на нее, – солдат едва не перебили. Командир гарнизона Малаги генерал Пакстот понял, что надо немедленно действовать. Остальной гарнизон был поднят в ружье, но командир уже передумал и вернул солдат в казармы. Полковник, командовавший гражданской гвардией, был, что нехарактерно для этих формирований, арестован своими же подчиненными, когда заявил о своей поддержке мятежников. После этого рабочие окружили казармы и подожгли ряд построек. Гарнизон незамедлительно сдался.

В Альмерии гражданский губернатор отказался вооружить рабочих на том основании, что не желал провоцировать военных на открытый бунт, – позже он объяснял, что все равно не располагал оружием. Только подошедший 21 июля эсминец «Lepanto», капитан которого был верен республике, обеспечил сохранение порта за законной властью. Он направил пушки на штаб Гражданской гвардии, отчего та сразу сдалась. Угроза артобстрела оказалась сильным доводом во многих городах.

Гражданский губернатор Хаэна не ждал ни минуты. Построив Гражданскую гвардию, он убедил ее сложить оружие, невзирая на уверения, что гвардейцы верны республике. Оружие он передал ВСТ и НКТ для раздачи, чем обезопасил город. Многие другие города были бы, видимо, спасены, если бы у него были последователи, однако слишком немногие губернаторы оказались готовы признать полную бесполезность обычных способов сопротивления.

В военном порту Кадиса местный гарнизон освободил из тюрьмы полковника Варелу, который возглавил там восстание. Его войска напали на comandancia, которую обороняли гражданский губернатор и бойцы наскоро сколоченной рабочей милиции. Другим центром сопротивления стал муниципалитет, но против него применили артиллерию. 19 июля подошел эсминец «Churruca» с первыми подкреплениями из Африканской армии. Так восставшие завладели крупнейшим военным портом на побережье Андалусии.

Мятежникам предстояло также завладеть большей частью побережья до португальской границы, включая Альхесирас, Ла-Линеа (там карлисты застрелили 200 масонов) и Херес. Это сопровождалось разгулом репрессий. Профессор Карлос Кастилья дель Пино, которому тогда было 13 лет, описывает убийства в своем родном Сан-Роке: «Супругов-анархистов, родителей моего школьного друга, увезли за 25 километров и там застрелили. Потом фалангист, свидетель казни, рассказал мне, что женщину перед казнью изнасиловали все марокканские солдаты расстрельного взвода… Пятерых раненых пограничников уволокли с больничных коек. Арабы схватили их за руки и за ноги и забросили в кузов грузовика… Их выгрузили на дороге, где их не к чему было прислонить для расстрела, поэтому закололи штыками»[143].

Правда, в Уэльве первые несколько дней контроль сохраняли левые. Командующий Гражданской гвардией отдал из Мадрида приказ наступать на Севилью, но его подчиненные немедленно по прибытии туда примкнули к силам Кейпо.

В 4 часа утра 19 июля Касарес Кирога сложил в столице обязанности премьер-министра. Всю ночь атмосфера в Мадриде оставалась очень напряженной: даже автомобильный выхлоп там могли принять за признак начала восстания. Жаркой ночью не закрывались кафе, на улицах было шумно. Уныние и злость горожан против правительства подогревались противоречивыми сообщениями по радио. ВСТ и НКТ начинали подозревать измену.

Приняв отставку Касареса Кироги, Асанья попросил сформировать правительство своего друга Диего Мартинеса Баррио, председателя кортесов. В его кабинет вошли только представители республиканских партий; были сознательно оставлены за бортом левые элементы из Народного фронта, так как намерение нового премьера состояло в примирении с правыми. Момент кризиса выявил критический раскол между либеральным правительством Народного фронта и левыми силами.

Тем не менее генерал Мола твердо отверг сделанные Мартинесом Баррио по телефону мирные предложения. «Невозможно, сеньор Мартинес Баррио, – был его ответ. – У вас свои люди, у меня свои. Если мы с вами достигнем согласия, то мы оба предадим наши идеалы и тех, кто идет за нами»[144]. По иронии судьбы, мятежный военачальник напомнил премьеру, что тот представляет избирателей, которым обязан своим назначением. Рабочие негодовали на бездействие, если не на измену, правительства. «Одновременно собираются многолюдные демонстрации, – писал очевидец. – Как лавины, они движутся к министерствам внутренних дел и обороны. Люди кричат: «Предатели! Трусы! Нас продали! Пора их схватить и расстрелять!»[145]

Правительство Мартинеса Баррио тут же рухнуло. Вот как это описывал он сам: «Политическая демонстрация в считаные минуты обрушила мое правительство. Бессмысленно было просить меня бороться с военным мятежом, в моем распоряжении были только тени, лишенные всякой власти, но нелепо именующиеся министрами»[146]. Это правительство просуществовало всего несколько часов.

Асанья обратился с предложением сформировать правительство к еще одному своему другу, профессору университета Хосе Хиралю, единственному либеральному политику, понимавшему, что власти республики больше не могут отворачиваться от реальности. Утром 19 июля он издал указ о роспуске армии и распорядился вооружить рабочие организации. Хулиан Мариас, пришедший к мессе со своей невестой Лолитой в церковь Carboneras близ Пуэрто дель Соль, не догадывался, что это будет последняя месса до апреля 1939 года. Выйдя потом на улицу, они решили, что за время службы город поменял хозяев. Из окон реквизированных трамваев, увешанных красными и красно-черными флагами, торчали стволы ружей. По соседству, в казармах штурмовой гвардии на улице Коррео, раздавали оружие[147].

Но некоторые губернаторы и чиновники отказывались выполнять эти инструкции. В Мадриде правительству пришлось категорически приказать генералу Миахе последовать распоряжению. После этого грузовики доставили к штабам ВСТ и НКТ более 60 тысяч винтовок, масло с которых стирали партийными газетами. Однако из этого количества только к 50 тысячам винтовок прилагались затворы; остальные хранились в казармах Монтанья, откуда их не давал вывезти полковник Серра, принадлежавший к бунтовщикам.

Давид Антона описывал штаб НКТ, закрытый правительством всего за несколько недель до этого: «Узкая темная комната, не повернуться. Гвалт, крики, винтовки – много винтовок. Непрерывно звонит телефон. Собственного голоса и то не слышишь. Только щелкают затворы – это товарищи хотят быстрее научиться обращению с оружием»[148].

Лоялистам повезло: среди заговорщиков в Мадриде тоже царила неразбериха. Никто не понимал, кто будет командовать, пока эту роковую роль не принял на себя генерал Фанхуль[149]. Мятежные генералы заранее знали, как тяжело будет сразу захватить Мадрид. Но, учитывая их стратегию выжидания, пока не подойдут подкрепления из Памплоны, Сарагосы и Барселоны, приготовления к осаде были удивительно робкими.

Под конец дня 19 июля Фанхуль прибыл в казармы Монтанья и обратился к офицерам и пришедшим им на помощь фалангистам. Но их попытка выступления была пресечена толпами мадридцев, собранных ВСТ и НКТ. После перестрелки войска вернулись в казармы. Вылазка мятежников была скорее ритуальным актом, чем военной операцией. Снаружи из репродукторов гремела речь Пассионарии, призывавшей к сопротивлению. Осажденные приготовились ждать до утра.

Днем 18 июля, когда на материке разгорались бои, генерал Франко, переодетый в штатское, поднялся на борт самолета «Драгон Рапид», вылетевшего из Лондона стараниями Луиса Болина. Пилоту-англичанину было сказано совместить половинку врученной ему игральной карты с другой половинкой, которую предъявит пассажир. Но Франко пренебрег этой любительской конспирацией – видимо, счел это ниже достоинства для такого избранника судьбы, как он. Хотя номинальным главарем мятежа считался Санхурхо, Франко непоколебимо верил в необходимость именно своих способностей для успеха великого предприятия.