Гражданская война в Испании 1936–1939

За пять лет в леволиберальных кругах и среди интеллигенции выросла политическая оппозиция диктатуре. Наибольшую известность приобрел Республиканский альянс во главе с Мануэлем Асаньей[31], Алехандро Леррусом, Марселино Доминго и другими – его целью было покончить не только с диктатурой, но и с монархией. Среди социалистов утвердилось нежелание сотрудничать с Примо, и к 1929 году даже Ларго Кабальеро поневоле признал, что его согласие работать на режим было ошибкой. Когда в 1930 году социалисты выступили против монархии и диктатуры, членство в ВСТ стало быстро расти: от 211 тысяч членов в 1923 году до 277 тысяч в 1930 году; за два следующих года оно достигло почти полумиллиона.

Как непреклонный отец, столкнувшийся с неповиновением, Примо все жестче проводил свою линию: обиженный непослушанием и растерянный, он призвал на помощь армию. Не получив в итоге ожидаемой поддержки, 28 января 1930 года он подал королю прошение об отставке и был выслан из страны, а через несколько недель скончался в Париже.

30 января Альфонсо XIII, уже неспособный опираться на конституцию, которую сам же открыто нарушил, назначил руководителем правительства другого генерала, Дамасо Беренгуэра. Тем самым он настроил против себя тогдашнего директора гражданской гвардии генерала Хосе Санхурхо, считавшего себя более подходящей кандидатурой на этот пост. Упорное пристрастие короля Альфонсо к генералам и то, что Беренгуэр целый год не созывал кортесы, все больше раздражало народ; страна управлялась посредством декретов, свирепствовала цензура. Даже политики из бывших монархистов – Нисето Алькала Самора и Мигель Маура[32] – публично высказывались в пользу республики.

К заговору присоединился Индалесио Прието – сперва сам, позже при поддержке исполнительных комитетов социалистической ИСРП и профобъединения ВСТ. Республиканский альянс официально был создан в курортном Сан-Себастьяне на баскском побережье 27 августа 1930 года, Каталонские республиканцы примкнули к Сан-Себастьянскому пакту на условии предоставления Каталонии автономии. Это республиканское движение усиливала поддержка военных, таких как Гонсало Кейпо де Льяно, один из главных соперников генерала Франко после военного выступления 1936 года, авиатор Рамон Франко, брат предводителя националистов, и Игнасио Идальго де Сиснерос, ставший впоследствии, во время гражданской войны, коммунистическим командующим республиканскими военно-воздушными силами.

В декабре ВСТ объявил всеобщую забастовку, против которой не протестовала и анархо-синдикалистская НКТ. Алькала Самора стал председателем революционного комитета, провозгласившего себя теневым правительством. Студенты университетов и рабочие открыто призывали к свержению монархии и к восстанию: оно было назначено на 12 декабря, но затем вынужденно отложено на три дня. Увы, никто не предупредил об этой отсрочке капитанов Галана и Гарсиа Эрнандеса из гарнизона в Хаке. В 6 утра они восстали, но, не получив поддержки, сдались. Состоялся суд, офицеров обвинили в мятеже и казнили. Это сразу превратило их в мучеников за республиканское дело. Генерал Эмилио Мола, генеральный директор безопасности, арестовал всех членов революционного комитета, каких удалось найти, и восстание сорвалось. Впрочем, это уже не могло остановить республиканцев.

В следующем месяце, январе 1931 года, вспыхнула новая университетская забастовка, возглавляемая группой «На службе республики». В нее входили виднейшие испанские интеллигенты: Хосе Ортега-и-Гассет, Грегорио Мараньон, Рамон Перес де Айала и председатель группы, поэт Антонио Мачадо.

14 февраля король отреагировал на усиление давления: заменил Беренгуэра адмиралом Хуаном Батистой Аснаром и повелел назначить на 12 апреля муниципальные выборы. Это позволило республиканцам превратить выборы в плебисцит о судьбе самой монархии.

Вечером 12 апреля стали появляться результаты. Социалисты и либеральные республиканцы победили почти во всех столицах испанских провинций. Возбужденные толпы, заполнившие центр Мадрида, немедленно провозгласили теневое правительство Алькалы Саморы действующим, хотя состоявшиеся выборы не имели никакого отношения к кортесам[33].

Генерал Беренгуэр, ставший военным министром, приказал армии подчиниться воле народа. Граф Романьонес, член правительства адмирала Аснара, тщетно пытался достичь согласия с республиканским комитетом. В ответ на его вопрос к директору гражданской гвардии генералу Санхурхо, может ли он рассчитывать на поддержку его войск, помнивший оскорбление и решивший отомстить генерал ответил отрицательно. Весь Мадрид охватил «праздник народа, выглядевший как революция»[34]. Тем же вечером адмирал Аснар подал королю прошение об отставке своего правительства.

В 6 часов утра 14 апреля 1931 года в Эйбаре[35] была провозглашена республика, и новость об этом почти мгновенно распространилась по всей Испании. Романьонес встретился с республиканским лидером Алькалой Саморой, сказавшим, что королю и его семейству следует в этот же день покинуть Испанию. Король, отвергший предложение еще одного министра о попытке сохранить его на троне при помощи армии, покинул Мадрид и отплыл из Картахены. Его отъезд не вызвал волнений. «Перед самым своим крушением, – написал Мигель Маура, – монархия испарилась из сознания испанцев»[36].

Глава 3. Вторая республика

14 апреля 1931 года революционный комитет во главе с Нисето Алькалой Саморой, католиком-землевладельцем из Кордовы, переименовал себя во временное правительство республики. Алькала Самора стал президентом и главой государства[37].

Руководство республики немедленно столкнулось с самыми запущенными болезнями испанского общества: несостоявшейся аграрной реформой, враждебным настроем вооруженных сил, каталонским и баскским вопросами, отношениями государства с католической церковью. Необходимо также была срочная реформа образовательной системы: главная цель нового правительства, создание «республики граждан», без этого была просто недостижима.

Международная обстановка после биржевого краха в 1929 году далеко не благоприятствовала переменам. Всеобщая депрессия затронула Испанию не так сурово, как более развитые промышленные страны, однако доходы от ее традиционных экпортных продуктов сократились почти вдвое[38]. Возмущение падением жизненного уровня и социальная напряженность вызывали почти во всей Европе страх новых революций по примеру русской. Это уже поспособствовало приходу к власти во многих странах авторитарных и даже диктаторских режимов[39]. В этой обстановке падение монархии и провозглашение республики в Испании были неприязненно восприняты мировым финансовым сообществом: в частности, банк Моргана тут же отменил 60-миллионный заем, согласованный с прежним правительством.

Новое правительство унаследовало также плоды экономических ошибок, совершенных при диктатуре Примо де Риверы: задолженность по расходам на государственные проекты и падение стоимости песеты. Страх роста налогов и дальнейшего ухудшения в экономике страны привел к серьезному оттоку капитала[40]. Землевладельцы и промышленники, боясь финансовых последствий будущих социальных программ правительства, тут же урезали вложения средств. Этим страхам способствовало назначение министрами двух социалистов: Индалесио Прието стал министром финансов, Ларго Кабальеро – министром труда[41].

Коалиция пяти партий, сформировавшая правительство, тем не менее решила созвать кортесы и приступила к подготовке проекта конституции Второй республики. Три месяца (апрель, май и июнь 1931 года) оно издавало декреты, связанные с аграрной реформой. Землевладельцам запретили прогонять арендаторов и нанимать батраков-поденщиков из других муниципалитетов. На сельское хозяйство распространились правила найма в промышленности, в том числе 8-часовой рабочий день для наемных работников. 21 мая правительство назначило агротехническую комиссию, которой предстояло сочинить закон, и учредило Институт аграрной реформы. Была принята программа по ежегодному переселению 60–75 тысяч семей, однако ее бюджет не превышал 50 млн песет, чего было совершенно недостаточно для столь масштабной задачи.

На следующей неделе новый военный министр Мануэль Асанья покусился на раздутый офицерско-генеральский корпус: генералам и офицерам была предоставлена возможность перехода в резерв с сохранением полного жалованья. Вместо 16 военных округов создалось 8 «органических дивизий», упразднялось звание «генерал-лейтенант», срок обязательной воинской службы сокращался до одного года, закрывалась высшая военная академия в Сарагосе, командовал которой не кто иной, как генерал Франсиско Франко[42].

Эти реформы не привели к значительным улучшениям в боеспособности армии и к ее модернизации. Главным ее результатом стало появление недовольного офицерства, имевшего время и возможности злоумышлять против республики. Правительство совершило ошибку, оставив на посту командира гражданской гвардии генерала Санхурхо, снискавшего недобрую славу своими безжалостными акциями подавления народного недовольства[43]. Было создано новое военизированное формирование с бескомпромиссным названием «штурмовая гвардия». Ее бойцов, asaltos, расквартировывали в мелких и крупных городах, тогда как под контролем гражданской гвардии осталась сельская местность.

Также в числе самых важных тем в повестке дня была автономия Каталонии. О ее недопущении очень пеклись каталонские централисты, видевшие в любой уступке регионам угрозу испанскому единству. Апрельские выборы принесли победу партии каталонских левых «Esquerra Republicana de Catalunya» – организации, объединявшей в основном представителей среднего класса во главе с Франческо Масией и Луисом Компанисом. 14 апреля оба левых лидера заявили о намерении провозгласить Каталонскую республику в составе федеративного государства. Это было не совсем то, о чем говорилось в Сан-Себастьянском пакте, поэтому через три дня в Барселону отправились из Мадрида три министра для обсуждения с Масией и Компанисом способов добиться от кортесов одобрения статуса автономии. 21 апреля Масию назначили президентом Женералитата Каталонии – так называлось каталонское правительство, существующее еще со Средних веков[44].

Отношения между светской республикой и католической церковью не могли быть простыми, пока оставался в силе Конкордат 1851 года. Уже через полмесяца после провозглашения республики кардинал Педро Сегура, примас Испании, издал пастырское послание с осуждением намерения нового правительства учредить свободу вероисповедания и отделить Церковь от государства. Кардинал призвал католиков голосовать на предстоящих выборах против политиков, покушающихся на веру, и католическая пресса поддержала этот призыв. Орган Католической ассоциации «El Debate» яростно отстаивал привилегии Церкви, ежедневное издание монархистов «ABC» выступало с самых консервативных позиций.

Столкнувшись с противодействием важнейшей фигуры испанской Церкви, министры-республиканцы распорядились выслать из страны кардинала Сегуру и еще одного церковника, епископа Витории[45] Матео Мугику. Кардинал поселился на юге Франции и велел своим подчиненным, испанским священникам, распродавать церковное имущество, не переводя выручку в песеты[46].

Фанатичный мистицизм Церкви вызвал в Испании волну антиклерикальных настроений: особенно подействовали «чудеса», которые в 1930-е годы часто сводились к тому, что «красный», якобы виновный в каком-нибудь кощунстве, «внезапно» падал замертво. Романист Рамон Сендер объяснял вандализм левых против церквей (в частности, осквернение мощей) реакцией на навязанный церковью обычай прикладываться к «святым костям» и их чрезмерным почитанием в испанской церковной традиции. Женщины во всем черном, следовавшие любому слову своего священника, готовы были поверить во все, даже в самое невероятное: в Испании психические расстройства на религиозной почве встречались чаще любых других. Эта атмосфера причудливым образом воздействовала даже на неверующих: рабочие придумывали небылицы о пытках в монастырях, многие естественные катаклизмы приписывались иезуитам – по примеру самой Церкви, неустанно клеймившей масонов, евреев и коммунистов.

11 мая, через две недели после послания Сегуры, вспыхнули серьезные беспорядки, последовавшие за инцидентом перед мадридским монархическим клубом: там был якобы избит таксист, кричавший «Да здравствует республика!». Собравшаяся толпа подожгла здание монархической газеты «АВС», пострадала кармелистская церковь на площади Испании; в следующие два дня настал черед множества других церквей. Беспорядки прокатились вдоль Средиземноморского побережья и достигли Андалусии: поджоги имели место в Аликанте, Малаге, Кадисе и Севилье.

В конце концов правительство нехотя ввело военное положение. Правые крепко запомнили приписанные Асанье слова, что он предпочел бы, чтобы сгорели все церкви Испании, лишь бы не пострадал ни один республиканец.

3 июня испанские епископы направили главе правительства коллективное письмо с осуждением отделения Церкви от государства и протестом против отмены обязательного религиозного образования в школах[47]. Но напор на правительство усиливался и с противоположной, левой стороны, особенно старались крайне левые. 6 июля анархо-синдикалистская НКТ объявила общенациональную забастовку работников телефонных компаний. Были парализованы линии связи, протянутые из Барселоны и Севильи, предпринимались акты саботажа против линий «Телефоники», проданной диктатурой Примо де Риверы североамериканской ITT. Посол США потребовал вмешательства сил безопасности, мадридское правительство прибегло к услугам штрейкбрехеров из ВСТ.

НКТ объявила общенациональную всеобщую забастовку; в Севилье Гражданская гвардия разогнала собравшихся на похороны убитого штрейкбрехером рабочего. Завязался уличный бой, жертвами которого стали семь человек, в том числе трое гвардейцев. 22 июля центральное правительство объявило военное положение. Армия и Гражданская гвардия, традиционные силы законности и порядка, по привычке прибегли к насилию, применив легкую артиллерию и «ley de fugas» – стрельбу по заключенным «при попытке к бегству». Потери составили еще 30 убитых и 200 раненых, сотни были арестованы. Испанские трудящиеся, ранее возлагавшие на республику большие надежды, пришли к выводу, что по своей жестокости они ничем не лучше монархии. НКТ объявила республике открытую войну, не скрывая намерения свергнуть ее методом социальной революции.

После выборов 28 июня начали заседать кортесы[48]: на первой их сессии 14 июля председательствовал социалист-интеллектуал Хулиан Бестейро. Социалисты из ИСРП – редкий случай! – выступали единым фронтом: наблюдалась удивительная гармония между Ларго Кабальеро и Индалесио Прието, умеренным из Бильбао, последовательным сторонником альянса между левым центром и либеральными республиканцами. Ларго Кабальеро согласился на участие социалистов в правительстве, считая, что это отвечает интересам ВСТ, о которых он заботился прежде всего. Несмотря на быстрый рост ВСТ, НКТ по-прежнему превосходила его численностью, снова обретя годом раньше легальный статус. (По данным правительства, в 1934 году в ВСТ было 1,44 млн членов, в НКТ 1,58 млн.)

В конце августа был вынесен на обсуждение первый проект конституции, один из пунктов которой гласил: «Испания – демократическая республика трудящихся всех классов». В самых спорных разделах – статьях 26 и 27 – говорилось о роспуске религиозных орденов. Это ускорило кризис, разрешенный лишь благодаря умению убеждать, проявленному Мануэлем Асаньей. Запрету и национализации собственности теперь подлежал один орден иезуитов[49]. При этом статья 26 предусматривала прекращение не позднее чем через два года государственного финансирования Церкви. Перед Церковью вставала острейшая проблема. Впервые она столкнулась с администрацией, отвергавшей традиционное представление о синонимичности Церкви и Испании. Тот факт, что посещаемость церквей в Испании было ниже, чем в любой другой христианской стране, не помешал кардиналу Сегуре заявить, что в Испании «ты либо католик, либо никто». К мессе ходило менее 20 процентов всего населения Испании. В большинстве районов южнее Гвадаррамы эта цифра не достигала даже 5 процентов. Но эта статистика не влияла на убеждение церковных иерархов в Испании и в Риме, будто республика взялась их преследовать[50].

Дебаты по 44-й статье об экспроприации земель в «национальных интересах», которой требовали социалисты, привели к новому обострению, и Алькала Самора снова (как и из-за 26-й статьи) чуть не подал в отставку. Без экспроприации была неосуществима аграрная реформа – и хотя безземельным батракам предполагалось передать только необрабатываемые земли, центристы и правые опасались дальнейших шагов в этом направлении[51].

Наконец, 9 декабря кортесы проголосовали за конституцию. Нисето Алькала Самора был официально избран президентом республики. 15 декабря Асанья сформировал новое правительство[52].

Мануэль Асанья, виднейший либеральный республиканец, был интеллектуалом, настроенным решительно антиклерикально, человеком блестящего ума – и мрачным пессимистом. Себя самого он считал сильным лидером республики, но был лишен последовательности и силы духа, необходимых для этой роли. Поддержку он черпал главным образом среди прогрессивного среднего класса, врачей и учителей, а также в низшем сегменте среднего класса – у лавочников и клерков.

Глава радикальной партии Алехандро Леррус, надеявшийся возглавить правительство вместо Асаньи, был забаллотирован социалистами, которые не без основания считали его партию погрязшей в коррупции. С тех пор Леррус стал искать союзников в правом лагере: в основном его поддерживали консерваторы и бизнесмены, не любившие короля Альфонсо, но не отличавшиеся внутренним неприятием монархии.

Противники республиканской реформы, сторонники крупных землевладельцев, духовенства и армии, имели незначительное меньшинство мест в кортесах, что не снижало их пыл в отстаивании ценностей традиционной Испании[53]. Фашизм на этом этапе был совсем незаметен: писали о нем немного, вокруг Хосе Антонио Примо де Риверы, сына покойного диктатора, группировалась всего лишь горстка правых интеллектуалов[54].

После провозглашения республики анархисты раскололись: одни пошли путем синдикализма, или профсоюзов, как «treintistas» Анхеля Пестаньи и Хуана Пейро, другие примкнули к ФАИ (Федерации анархистов Иберии). Последних, в том числе Хуана Гарсиа Оливера и Буэнавентуру Дуррути, страстно веривших в борьбу против государства, в стачки и восстания, прозвали «gimnasia revolucionaria», готовившей социальную революцию.

Однако первой серьезной угрозой правительству стало незначительное на первый взгляд событие в одной отдаленной деревне. Кастильбланко, селение в провинции Бадахос близ португальской границы, бастовало с конца декабря 1931 года. Для восстановления порядка туда прибыл отряд гражданской гвардии; один из гвардейцев открыл огонь и убил местного жителя. В ответ крестьяне стали жестоко мстить и линчевали четверых гвардейцев: спираль насилия раскрутилась стремительно. В далекой Риохе произошло новое печальное событие: там гражданские гвардейцы, видимо мстя за своих товарищей, погибших в Кастильбланко, убили 11 человек и 30 ранили. Асанья, вызвав Санхурхо, отругал его за действия подчиненных и снял с должности с сильным понижением: теперь Санхурхо стал генеральным инспектором корпуса пограничной стражи (carabineros)[55].

Генерал, способствовавший в апреле установлению республики тем, что отказал в защите королю, снова счел себя оскорбленным. Он вошел в контакт с другими старшими офицерами с намерением подготовить государственный переворот – однако правительство оказалось в курсе его планов, и августовский путч Санхурхо кончился унизительной неудачей. Лишь в Севилье ненадолго мелькнул призрак успеха, но бездействие самого Санхурхо и незамедлительно объявленная НКТ всеобщая забастовка положили конец мятежу. Санхурхо попытался сбежать в Португалию, но был арестован в Уэльве[56].

Мадридское правительство арестовало и других заговорщиков, включая Хосе Антонио Приму де Риверу и Рамиро де Маэсту; в общей сложности 140 человек были сосланы в Западную Сахару, в Вилья-Сиснерос. Из-за серьезного преобладания «голубой крови» среди заговорщиков правительство объявило о конфискации земель, принадлежавших испанским грандам, – скоропалительная и противозаконная мера, лишь усилившая враждебность последних. Санхурхо приговорили к смертной казни, но приговор был тут же заменен тюремным заключением. Генералу не суждено было долго томиться в застенке: Леррус, лишь только придя к власти, помиловал его, и Санхурхо отправился в изгнание, в Лиссабон, «организовывать национальное движение, которое спасет Испанию от разорения и бесчестья».

Непосредственным результатом мятежа Санхурхо стало ускорение законотворчества кортесов; к самым спорным их решениям относилось принятие статуса автономии для Каталонии и земельная реформа[57]. Правые попытались не допустить автономизации Каталонии, но Асанья произнес одну из наиболее блестящих речей за всю свою карьеру и одержал победу. Статус был проголосован 9 сентября, чему помог крах переворота Санхурхо. 20 ноября прошли выборы в каталонский парламент, в которых победила Esquerra Republicana de Catalunya Луиса Компаниса[58].

Начало 1933 года было неудачным для правительства Асаньи: в первых числах января в Андалусии, начиная с Кадиса, поднялась очередная волна насилия, продолжившая прежнюю череду бунтов. В городке Касас-Вьехас[59], имевшем давнюю анархическую традицию, грянул «Судный день»: там был провозглашен либертарный коммунизм.

11 января группа анархистов осадила и подожгла пост гражданской гвардии. Из Кадиса прибыло подкрепление гражданских и штурмовых гвардейцев и окружило дом, откуда отстреливался старый анархист по прозвищу Seisdedos («шестипалый»). Генеральный директор безопасности приказал капитану штурмовой гвардии Мануэлю Рохасу положить конец противостоянию. Рохас поджег дом, двое мужчин, выпрыгнувших из огня, были застрелены. После этого Рохас приказал расстрелять дюжину анархистов, арестованных раньше. Всего в Касас-Вьехасе погибло 22 крестьянина и трое сотрудников сил безопасности[60].

Правые, часто призывавшие к радикальным мерам при восстановлении порядка, теперь набросились на Асанью за жестокость. Его необоснованно обвиняли в отдаче приказов об убийстве крестьян, отчего страдала его репутация. Правые депутаты кортесов доказывали, что события в Касас-Вьехасе показывают ошибочность поспешных социальных изменений в деревне, и критиковали социалистические реформы правительства в промышленности. В результате правительство Асаньи потеряло голоса на апрельских муниципальных выборах, а к осени стало понятно, что он и его соратники значительно ослабели. Алькале Саморе пришлось поручить формирование кабинета однопартийцу Лерруса Диего Мартинесу. Новому кабинету предстояло подготовить новые выборы.

Перед лицом возможной неудачи правительства почти все правые объединились и 12 апреля образовали коалицию – Union de Derecha y Agrarios. Радикальная республиканская партия Алехандро Лерруса играла роль умеренно центристской силы, левые, наоборот, шли на выборы разобщенными. Социалисты были разочарованы осторожностью коллег-республиканцев при проведении реформ, ВСТ призывал их разоблачать реакционную склонность правительства Асаньи к репрессиям. Анархисты, верные своему неприятию государства и разгневанные убийствами, совершаемыми гражданской гвардией, призывали к неучастию в дебатах.

Выборы прошли 19 ноября 1933 года. Согласно новой республиканской конституции, впервые в истории Испании к избирательным урнам пришли женщины, однако многие из них проголосовали за правый центр, который в итоге получил большинство голосов[61]. Алькала Самора как президент поручил формирование правительства Леррусу.

Кабинету Лерруса, полностью состоявшему из членов радикальной партии, требовалась парламентская поддержка СЭДА, а та, естественно, поставила свои условия. Ее лидер Хосе Мария Хиль-Роблес настаивал на комплексе мер, идущих вразрез с рядом проведенных прежней администрацией реформ – например, касавшихся начальной школы, ограничений в отношении церковников, аграрной реформы, законов о труде. Леррус и Хиль-Роблес договорились также об амнистии для всех участников попытки переворота генерала Санхурхо.

Самым опасным явлением того времени была большевизация социалистов Ларго Кабальеро. 3 января 1934 года газета «El Socialista» писала: «Гармония? Нет! Классовая война! Ненависть к преступной буржуазии, победа или смерть!»[62] Через десять дней исполнительный комитет социалистов выступил с новой программой. Положения, которые не могли не встревожить центр, как и правых, включали:

• национализацию земли,

• роспуск всех религиозных орденов с конфискацией собственности,

• роспуск армии и ее замена народной милицией,

• роспуск гражданской гвардии[63].

Потерпев поражение на выборах, умеренный Индалесио Прието стал терять влияние в исполнительном комитете ИСРП, оказавшемся под контролем Ларго Кабальеро. С этого момента большая часть социалистов стала впадать в радикализм и сосредоточиваться за пределами кортесов – например в своем Alianza Obrera, Союзе трудящихся. 3 февраля они создали революционный комитет, готовивший восстание против правительства со всеми «атрибутами гражданской войны, успех которого будет зависеть от его размаха и вызванного им насилия»[64].

Ларго Кабальеро оставил без внимания предостережение смещенного лидера ВСТ Хулиана Бестейро, что такая политика является «коллективным безумием» и что попытка установить диктатуру пролетариата окажется «напрасным ребяческим заблуждением»[65]. Мануэль Асанья тоже предупреждал социалистов, что подготовка восстания послужит для армии предлогом вернуться в политику и разгромить трудящихся[66]. Но Ларго Кабальеро отметал любую осмотрительность. Нападки его газеты «Claridad» на Бестейро, Прието и других умеренных социалистов были даже яростнее, чем осуждение со стороны Хиль-Роблеса и монархистов[67]. Совершенно безответственная риторика и низменная политическая полемика раздували пламя возмущения и порождали страх. Организация социалистической молодежи начала тайные тренировки, овладевая навыками обращения с оружием, тем же самым занимались карлисты на северо-востоке страны и крохотная пока еще Фаланга. Еще в июне Ортега-и-Гассет предупреждал, что в испанской политике появилось «ребячество, значит, жди насилия»[68].

Правительство Лерруса не только приостановило земельную реформу, но и отменило в мае конфискацию земель испанских грандов и закон, обеспечивавший сельскохозяйственным рабочим ту же защиту, что и занятым в промышленности. Рассказывали, что землевладельцы советуют голодным батракам, ищущим работу, «жрать республику». Аграрное отделение ВСТ[69] призвало к всеобщей забастовке, но она началась только в провинциях Касерес, Бадахос, Сьюдад-Реаль и отчасти в Андалусии. Начало забастовки в этой ситуации, без всякой поддержки в парламенте, было серьезной ошибкой, игравшей на руку правительству.

Тогда же, летом 1934 года, мадридское правительство вошло в столкновение с Женералитатом Каталонии, проводившим собственную земельную реформу, касавшуюся арендаторов виноградников. 1 октября 1934 года новое правительство Риккардо Сампера, союзника Лерруса, не выдержало всей этой путаницы и давления непримиримых правых: Сампер подал в отставку.

Президент Алькала Самора столкнулся с кризисом и с гневом левых, утверждавших, что правые вознамерились уничтожить республику и что необходимы новые выборы. Хиль-Роблес объявил, что откажет в поддержке правительству «заднескамеечников», если в нем не будет членов СЭДА.

Сам Ларго Кабальеро утверждал годом раньше, что в Испании отсутствует угроза фашизма, однако летом 1934 года риторика его сторонников, «caballeristas», сменилась на противоположную – запугивание фашизмом; эта тактика грозила превращением в самосбывающееся пророчество. В связи со скандалом из-за переправки оружия социалистам в Астурии лидер СЭДА Хиль-Роблес заявил, что они «больше не потерпят продолжения такого положения»[70]. СЭДА, самая многочисленная партия в кортесах, не располагала министерскими постами, и теперь Хиль-Роблес требовал свою долю. ВСТ, подозревавший СЭДА в пренебрежительном отношении к республике (в основном из-за антиклерикальных положений ее конституции), заявил, в свою очередь, что «не отвечает за последующие действия». 4 октября, следом за падением правительства Сампера, трое членов СЭДА (но не сам Хиль-Роблес) получили посты в правительстве Алехандро Лерруса.

Социалистическая ИСРП, продолжая воинственную риторику и готовясь выступить против правительства, решила объявить всеобщую революционную забастовку. Другие левые силы и левый центр, опасаясь прихода к власти врагов республики, предупредили, что впредь не будут ограничиваться рамками закона. Правительство склонялось к объявлению всеобщей забастовки незаконной и к введению в Испании военного положения.

Всеобщая забастовка началась 5 октября и охватила почти всю страну. Ларго Кабальеро и его соратники действовали безответственно, спровоцировав восстание при отсутствии какого-либо плана. Это не могло не испугать средний класс и не бросить его в объятия правых, как и предостерегали Бестейро и другие.

Объявляя всеобщую забастовку в Мадриде, ВСТ призвал солдат и полицию примкнуть к восстанию (как будто столица Испании 1934 года была Петроградом 1917!). Но вскоре Ларго Кабальеро был вынужден признать, что это не привело к стихийной революции масс, на которую он так надеялся: бастующие попытались занять Министерство внутренних дел и ряд военных объектов, некоторые стреляли из револьверов, но вскоре их окружили силы безопасности. К 8 октября почти все члены революционного комитета были арестованы[71].

В Каталонии всеобщая забастовка продолжилась, несмотря на неучастие НКТ, чьи лидеры не желали иметь ничего общего с революцией, затеянной социалистами и республиканцами. Левые каталонцы, возмущенные пренебрежением Мадрида к их автономному статусу, напротив, усмотрели во всеобщей забастовке шанс ускорить предоставление независимости. В 8 вечера 6 октября Компанис провозгласил с балкона здания Женералитата «каталонское государство в составе испанской федеративной республики», призвав «антифашистов» со всей Испании собраться в Барселоне и учредить временное правительство.

Леррус приказал местному командующему вооруженных сил генералу Доминго Батету ввести военное положение и положить конец подстрекательствам к бунту. Осторожный Батет установил на площади Святого Иакова пару полевых орудий и приказал стрелять из них холостыми зарядами. В 6 утра 7 октября Компанис сдался: вместе со сторонниками его арестовали и предали суду, по приговору которого Компанис получил 30 лет тюрьмы. Мануэля Асанью, оказавшегося в Барселоне по чистой случайности, тоже арестовали и поместили на корабль-тюрьму. Автономный статус Каталонии был немедленно отменен, генерал-губернатором туда назначили Мануэля Портела Вальядареса.

На севере страны всеобщая революционная забастовка сразу охватила шахтерские районы Леона, Сантандер и Бискайю. В Бильбао больше 5–6 дней продолжались столкновения с силами безопасности, в Эйбаре и Мондрагоне погибло 40 человек. Конец бунту положило введение войск и бомбардировка испанскими ВВС шахтерских поселков.

В Астурии события развивались иначе. Месяцем раньше там бастовали в знак протеста против собрания СЭДА в Ковадонге, «месте силы» испанских правых, откуда якобы началась испанская Реконкиста – изгнание мавров. Кроме того, из всей Испании только в Астурии к революционной коалиции Alianza Obrera примкнула НКТ: коммунисты имели в этом регионе множество сторонников. В революционном комитете председательствовал Рамон Гонсалес Пенья, однако коммунисты впоследствии хвастались, что восстание возглавляли именно они. Это подкрепляло наихудшие страхи центра и правых, а впоследствии послужило для Франко основанием говорить о «красном заговоре»[72].

По различным оценкам, количество вооруженных рабочих – участников восстания составляло 15–30 тысяч человек. Винтовки они получили главным образом стараниями Индалесио Прието, считавшегося одним из самых умеренных социалистов в парламенте, – оружие выгрузили с яхты Turquesa в Правии, к северо-востоку от Овьедо[73]. Оружие поступало также с захваченных оружейных предприятий региона. Шахтеры располагали взрывчаткой, прозванной «артиллерией революции». Сам Прието, напуганный масштабом происходящего, поспешил сбежать во Францию, чтобы избежать ареста.

Первым делом восставшие напали на рассвете 5 октября на посты гражданской гвардии и на общественные здания. Они заняли Мьерес, Хихон, Авилес и несколько шахтерских городков. Их колонны отправились также на захват Трубии, Ла-Фельгуэры и Сама-де-Лангрео. На следующий день они подошли к Овьедо, обороняемому гарнизоном в тысячу человек, и стали занимать его, отбивая в упорных боях улицу за улицей, дом за домом.

Одержав победу, революционеры тут же учредили коммуну и заменили деньги купонами с подписью своего комитета, реквизировали поезда и грузовики, наконец, приступили к захвату частных домов. Примерно 40 человек (в основном богачи и священники) были убиты: началась полномасштабная гражданская война, пусть и в пределах одного региона.

Военный министр приказал генералу Франко подавить бунт в тех регионах, где уже действовало военное положение. 7 октября генерал Лопес Очоя выступил из Луго с экспедиционным корпусом, в тот же день крейсер «Libertad» в сопровождении двух канонерок приплыл в Хихон. Военные суда открыли огонь по шахтерам, находившимся на берегу, самолеты бомбили угольные разработки и Овьедо. 8 октября Франко бросил в бой две бандеры (батальона) испанского иностранного легиона и два табора (батальона) марокканских туземных регулярных сил, «регуларес», под командованием подполковника Ягуэ[74]. Позже в тот же день Лопес Очоя взял Авилес.

К 11 октября положение революционеров в Овьедо сделалось отчаянным. У них кончились боеприпасы, к тому же пришла весть о провале восстания в остальной части страны. На закате 12 октября генерал Лопес Очоя завладел почти всем городом. Спустя шесть дней новый глава революционного комитета Белармино Томас согласился сдаться на условии, что в города и деревни не войдут марокканские войска. Однако уже с 10 октября легионеры и «регулярес» занимали деревни и вели себя там как на вражеской территории: грабили, насиловали, расстреливали на месте пленных. Силы безопасности подвергли население района зверским репрессиям, особенной жестокостью отличился командир гражданской гвардии, майор Лисардо Довал[75].

Революция в Астурии продолжалась не более двух недель, но унесла более тысячи жизней и причинила огромный ущерб. Тысячи работников были уволены за участие в выступлении, несколько тысяч были арестованы (многие вышли на свободу в январе 1935 года, после отмены военного положения). К смертной казни было приговорено двадцать человек, но казнили только двоих – чрезвычайная снисходительность для того времени, если представить, как отреагировал бы на революционное восстание сталинский или гитлеровский режим.

Ответственность за отвратительную жестокость сил подавления лежала в большей степени на их командовании, особенно на Ягуэ и Франко, чем на мадридских политиках. Асанью несправедливо осуждали за Кастильбланко, но это было проблемой иного уровня. Восстание в Астурии не могло не повлечь более суровых мер, поскольку контроль за действиями военных из Мадрида был неминуемо слабым.

Более ясные умы среди левых видели, насколько ужасным был провал мятежа в Астурии, но для таких активистов, как Ларго Кабальеро, оно стало пьянящим дуновением революции. Правые же лишний раз утвердились в мысли, что, как доказывал Кальво Сотело, армия – хребет государства и единственный гарант невозможности революции.

Однако для всей нации события в Астурии стали прежде всего глубоким шоком, нанеся почти смертельный удар по испанской демократии. Восстание, сопровождаемое таким количеством насилия, встревожило как политический центр, так и убежденных правых. И без сомнения, оно укрепило консерваторов в убежденности, что они обязаны предпринять все возможное для предотвращения новой попытки установления диктатуры пролетариата – особенно на фоне заявлений Ларго Кабальеро: «Я хочу республику без классовой войны, но для этого один класс должен исчезнуть»[76]. Излишне было после этого напоминать им об ужасах, последовавших за русской революцией и за ленинской решимостью истребить буржуазию.

После подавления революции, отмены автономии Каталонии и роспуска левых городских советов коалиция радикалов и СЭДА могла, кажется, торжествовать победу. При этом СЭДА считала, что ее участие в правительстве Лерруса не соответствует ее представительству в парламенте. Хиль-Роблес стремился к изменениям в Конституции, чтобы отменить ограничения на участие Церкви в образовании, но не смог добиться своего: если у Лерруса и его радикалов оставался хотя бы один твердый принцип, то это был именно антиклерикализм. Но у очередного правительственного кризиса была другая причина: когда президент Алькала Самора решил использовать свое конституционное право и смягчить вынесенный Гонсалесу Пенье смертный приговор, руководство СЭДА выступило против. Леррусу пришлось формировать новое правительство, теперь уже с пятью членами СЭДА. Хиль-Роблес настоял на том, чтобы его назначили военным министром. Своим заместителем он назначил генерала Хоакина Фанхуля. Франко стал начальником Генерального штаба[77].

В некоторых отношениях новое правительство дало обратный ход: вернуло собственность иезуитам, возместило грандам убытки после экспроприации их земель, перестало заниматься аграрной реформой и народным образованием. С другой стороны, снова стали объединяться левые республиканцы. В декабре 1934 года с Асаньи сняли подозрения в участии в октябрьских событиях, и он вышел на свободу. Через несколько месяцев он заключил пакт между левыми и тремя центристскими партиями: «Izquierda Republicana» (Республиканская левая партия), «Union Republicana» (Республиканский союз) и «Partido Nacional Republicano» (Национальная республиканская партия). В марте 1935 года Асанья вернулся в кортесы и начал серию массовых собраний по всей стране. В Мадриде послушать его собрались 300 тысяч человек: в своей речи Асанья изложил основы предвыборного союза левых сил, который приведет левых к победе на выборах в следующем феврале.

Что до социалистов, то они так и не сумели преодолеть раскол – Прието, остававшийся после октябрьской революции в изгнании, в Париже, порвал с последователями Ларго Кабальеро, «caballeristas», и снова пытался объединиться с Асаньей. Ларго Кабальеро вышел в ноябре из тюрьмы еще большим большевиком, чем раньше: в камере он наконец начитался Ленина, к тому же его свободно посещал французский представитель Коминтерна Жак Дюкло. К вожакам восстания проявили поразительное снисхождение.

В конце 1935 года в результате политических скандалов прекратил существование альянс СЭДА и радикалов Лерруса. В октябре, после скандала из-за азартных игр и обвинений в мошенничестве, у президента республики появились основания потребовать отставки Лерруса[78]. Сформировать новое правительство он поручил Хоакину Чапаприете, но уже через месяц разразился новый коррупционный скандал, нанесший всей радикальной парии последний удар[79]. Хиль-Роблес, решив, что настало его время властвовать, лишил Чапаприету своей поддержки, но этот шаг оказался ошибочным. Президент Алькала Самора, неприязненно относившийся к Хиль-Роблесу и стремившийся создать широкую партию центра, назначил премьером человека, которому доверял, – бывшего губернатора Каталонии Мануэля Портелы Вальядареса[80]. Не желая замечать усиливающуюся хрупкость испанской демократии, Алькала Самора подтолкнул демократию в республике к эндшпилю.

Вскоре стало ясно, что разногласия в стране настолько велики, что конфликт вырвался за пределы кортесов.

Глава 4. Народный фронт

Когда новый глава правительства Мануэль Портела Вальядарес собрал 1 января 1936 года Совет министров, на руках у него уже был декрет о роспуске кортесов. На 16 февраля были назначены новые выборы – последние свободные выборы в Испании на предстоящие сорок лет.

После обнародования декрета 7 января началась избирательная кампания, быстро ставшая небывало жаркой. Результаты прошлых выборов показали важность и вес политических коалиций – это благоприятствовало формированию правых и левых альянсов, но явно шло в ущерб политическому центру.

Революционное выступление левых и его жестокое подавление армией и Гражданской гвардией уничтожили на корню всякую возможность компромисса. Негодование с обеих сторон было слишком велико, чтобы могла сработать демократия. Враждующие стороны прибегали к апокалиптической риторике, внушая своим сторонникам уверенность в том, что теперь все разрешится не политическим, а насильственным способом. Ларго Кабальеро заявлял: «Если на выборах победят правые, нам придется идти прямиком к открытой гражданской войне»[81]. Неудивительно, что правые реагировали аналогичным образом: с их точки зрения, победа левых на выборах не могла не привести к насильственному перевороту и к обещанной Ларго Кабальеро диктатуре пролетариата.

Главной группой справа был альянс СЭДА с монархистами и карлистами Национального блока. Предводитель СЭДА Хосе Мария Хиль-Роблес называл его «национальным контрреволюционным фронтом»[82]. Хиль-Роблес, воинствующий католицизм которого имел немало общего с фашизмом, был не против, чтобы сторонники приветствовали его на митингах криками «Jefe, jefe, jefe!» (по-испански «вождь», примерно соответствует «дуче» или «фюреру»). В его предвыборной кампании использовался плакат на весь фасад здания в центре Мадрида с лозунгом: «Дайте мне абсолютное большинство, и я дам вам великую Испанию». В миллионах листовок утверждалось, что победа левых приведет к появлению «вооруженных толп, к поджогам банков и частных домов, к дележу собственности и земли, к грабежам и к обобществлению ваших женщин»[83]. Финансировали эту кампанию землевладельцы, крупные компании и католическая церковь, спешившая благословить альянс, называя голосование за правых голосованием за Христа.

После провозглашения республики в апреле 1931 года, за которым последовали пожары в церквах и монастырях и антиклерикальные статьи Конституции, католические иерархи ясно продемонстрировали свою враждебность власти. Но восстание в октябре 1934 года подтолкнуло их к еще большему радикализму – к оправданию неповиновения правительству, если оно необходимо для защиты интересов Церкви. После отмены республикой государственного финансирования Церковь быстро беднела и все больше зависела от пожертвований прихожан[84].

В 1936 году в Испании было примерно 30 тысяч священников, по большей части бедных и необразованных, неспособных заниматься для пропитания чем-либо еще. Иерархи Церкви яростно отстаивали свои привилегии: когда кардинал Видаль-и-Барракуэр, реагируя на финансовый кризис Церкви, предложил, чтобы богатые епархии помогали более бедным, большинство епископов выступили категорически против[85].

15 января 1936 года партии левого центра и собственно левые подписали пакт об участии в выборах единым блоком[86]. Была предложена программа Народного фронта с упором на аграрную реформу, восстановление автономного статуса Каталонии и амнистию арестованных после октябрьской революции[87]. В проекте ничего не говорилось ни о национализации банков, ни о дележе земель, тем не менее правые утверждали, что в пакте есть секретные статьи[88]. В сложившихся обстоятельствах эти подозрения были естественными: хотя предвыборный манифест Народного фронта звучал умеренно, зато «caballeristas» уже призывали к национализации земли и к роспуску армии, гражданской гвардии и всех религиозных орденов с конфискацией их собственности. В мае 1935 года манифест Союза трудящихся призвал, кроме прочего, к «конфискации и национализации крупной промышленности, финансов, транспорта и связи»[89].

Правые не могли не воспринять как провокацию предложение освободить всех осужденных за участие в насильственном бунте против законно избранного правительства – открытая решимость левых выпустить из тюрем всех осужденных за восстание 1934 года вряд ли свидетельствовала об их уважении к главенству закона и конституционной власти.

Двойственность Народного фронта была продемонстрирована спустя неделю после выборов. В один и тот же день Диего Мартинес Баррио сказал, что фронт «консервативен», а «El Socialista» провозгласила: «Мы полны решимости совершить в Испании то, что совершено в России. План испанского социализма – это тот же русский коммунизм»[90].

Электоральный пакт, впервые предложенный социалистами и левыми республиканцами, был разработан во время восстания в Астурии. Он совпадал с новой политикой Коминтерна, призвавшего коммунистов к союзу с нереволюционными левыми группами для борьбы с новой угрозой фашизма в Европе. Это был двухэтапный план: умеренный в начале, революционный в длительной перспективе[91]. В июне 1936 года лидер Коминтерна Георгий Димитров указал, что, учитывая ситуацию в стране, «фундаментальной насущной задачей коммунистической партии в Испании и испанского пролетариата» является одержать победу над фашизмом путем завершения «демократической революции» и изоляции «фашистов от масс крестьянства и от мелкой городской буржуазии»[92].

На деле коминтерновские надзиратели вряд ли были заинтересованы в сохранении среднего класса – стратегия Народного фронта была для них просто способом прихода к власти. Это было подтверждено на совещании Коминтерна 23 июля, обсуждавшего выступление правых. Димитров предостерегал, что испанским коммунистам не следует пытаться устанавливать диктатуру пролетариата «на нынешнем этапе»: «Это было бы роковой ошибкой. Поэтому мы должны говорить: действуем под знаменем защиты республики… Иными словами, товарищи, мы считаем, что при теперешнем положении в мире для нас полезно и необходимо проводить политику, позволяющую организовывать, обучать, сплачивать массы и укреплять наши собственные позиции в ряде стран – Испании, Франции, Бельгии и так далее, – где у власти стоят правительства Народного фронта и где у коммунистической партии есть широкие возможности. Когда наши позиции укрепятся, мы сможем пойти дальше»[93].

«Пойти дальше» означало также, что в приоритете у коммунистов с самого начала было устранение политических противников. 17 июля, когда анархисты готовились нанести поражение выступлению генералов в Барселоне, Коминтерн «советовал» политбюро испанских коммунистов: «Необходимо безотлагательно предпринять превентивные меры против путчистских поползновений анархистов, за которыми прячется рука фашистов»[94].

Испанская коммунистическая партия, как позднее докладывал Москве французский представитель Коминтерна Андре Марти, была почти полностью подчинена Викторио Кодовилье[95] (псевдоним Медина), тоже посланнику Коминтерна. Позднее Марти осудил работу политбюро Испанской коммунистической партии как «страшно примитивную»[96]. Единственным компетентным членом политбюро был Хосе Диас, но тому мешала тяжелая болезнь печени.

Крупнейшей партией Народного фронта была Испанская социалистическая рабочая партия (ИСРП). 66-летний Франсиско Ларго Кабальеро стал самым ее радикальным, большевизированным вожаком. Он недоверчиво относился к широкому альянсу с левыми республиканцами Мануэля Асаньи и откликался на «ухаживания» Жака Дюкло, другого представителя Коминтерна в Испании, поставившего на Ларго Кабальеро как на наиболее подходящего предводителя испанского рабочего класса. Не только газета самих caballeristas «Claridad», но и коммунистическая печать Европы стала величать этого старого профсоюзного вожака «испанским Лениным».

Однако Ларго Кабальеро, завороженный собственной риторикой, уже тревожил своих новых друзей-коммунистов – его зажигательные революционные речи на массовых митингах по всей Испании с призывами уничтожить средний класс противоречили политике Димитрова. (Недаром в те дни появился остроумный лозунг: «Голосуйте за коммунистов, спасите Испанию от марксизма».) Но чем бы ни были его речи – продуктом революционного угара или свидетельством его тогдашних намерений, – не приходилось удивляться, что правые, боясь, что левые начнут их уничтожать, готовятся к ответному удару.

Влияние Испанской коммунистической партии было значительным для организации, насчитывавшей при своем появлении в 1921 году всего несколько десятков активных членов. Спустя десять лет, при падении монархии, их набралось несколько тысяч. На выборах ноября 1933 года партия получила 170 тысяч голосов и впервые прошла в кортесы. Но уже к первой половине 1936 года ее численность выросла с 30 до 100 тысяч человек[97].

Левые нуждались в голосах анархистов, иначе им было не выиграть при таком напряженном соперничестве. В этот раз анархисты были готовы проголосовать, хотя это и противоречило их принципам. Их единственной надеждой вытащить своих товарищей из тюрем был Народный фронт.

16 февраля избирательные участки, несмотря на напряженную атмосферу, открылись и заработали спокойно. Обе коалиции – правая и левая – были уверены в своей победе. Впоследствии пропагандисты генерала Франко пытались доказать, что в проведении выборов были серьезные недостатки, а значит, их результаты не вполне действительны, но это полностью противоречит истине. Даже монархистская газета «АВС» писала 17 февраля, что голосование прошло «без забастовок, без угроз, без всяких скандалов. Все голосовали, как хотели, совершенно свободно».

20 февраля избирательные комиссии провинций опубликовали свои заключения: Народный фронт победил, получив большинство в 150 тысяч голосов. Закон о выборах, поощрявший создание коалиций, в данном случае обеспечил преимущество левым. Народный фронт, победивший с крохотным перевесом, всего в 2 процента от общего числа поданных голосов, добился абсолютного большинства мест в кортесах[98]. Пожалуй, самой поразительной цифрой в результатах выборов была слабая поддержка фалангистов Хосе Антонио Примо де Риверы – 46 тысяч голосов из без малого 10 млн поданных в общей сложности в Испании, – в среднем меньше тысячи человек на провинцию. Это более наглядно демонстрировало уровень фашистской угрозы, чем утверждения Ларго Кабальеро.

Пренебрегая ненадежностью своей победы, левые повели себя так, словно получили абсолютный мандат на революционные изменения. Правые предсказуемо испугались толп, самовольно, не дожидаясь амнистии, бросившихся освобождать заключенных. Сразу после оглашения результатов голосования группа монархистов потребовала, чтобы Хиль-Роблес возглавил государственный переворот, но тот категорически отказался участвовать в этом лично. Вместо этого он попросил Портела Вальядареса объявить военное положение, прежде чем революционные массы хлынут на улицы. Удрученный неудачей, Хиль-Роблес удивил всех лицемерным осуждением богачей, тех самых, кто поддерживал и финансировал его кампанию, обвинив их в «самоубийственном эгоизме», выразившемся в урезании зарплат.

Генерал Франко, начальник Генерального штаба, направил своего эмиссара к генералу Пóсасу, генеральному директору гражданской гвардии, с предложением о «решениях, необходимых для защиты порядка и благополучия Испании»[99]. Кроме того, Франко, суля Портеле Вальядаресу поддержку армии, попытался убедить его, что нельзя допустить передачи власти Народному фронту. Очевидно, Франко впервые всерьез задумался о вмешательстве в события армии. Он вполне понимал значение гражданской и штурмовой гвардии.

19 февраля, еще не уверенный, что переворот получится, Франко снова встретился с Портела и сказал ему, что, допустив победу коммунистов в стране, он будет нести тяжелую ответственность перед историей. Но прижатый к стене, потрясенный Портела – Мануэль Асанья писал, что «он был похож не на главу правительства, а на привидение», – не уступил моральному шантажу Франко[100], – в тот же день он подал в отставку. Президенту республики Алькале Саморе оставалось только предложить сформировать правительство Асанье, к которому он не питал ни малейшей симпатии.