Дюма. Том 59. Исповедь маркизы

Принцесса произнесла несколько очень любезных фраз в мой адрес; она уговаривала меня приезжать еще; признаться, мне не очень-то этого хотелось, однако позднее я еще бывала у нее.

Когда мы сели в карету и остались одни, маркиза заявила с брезгливым видом:

— Тьфу! Все это мне противно; поистине, я думаю, госпожа де Сабран права.

— Что же сказала госпожа де Сабран?

— На днях, ужиная со всеми нами в замке Ла-Мюэтт у госпожи герцогини Беррийской, она произнесла меткие слова, которые невозможно забыть.

— Что же именно?

— Она сказала, что сначала Бог создал людей, а затем из оставшейся грязи слепил души принцев и лакеев. Это чистая правда, уверяю вас. Вот внучка французского короля, позволяющая какому-то некрасивому, глупому и бесталанному гасконскому последышу втаптывать ее в грязь лишь потому, что у него повадки грузчика и он будто бы ее бьет. Разве это не позор! Готова поспорить, что он уже заставил принцессу снять украшение и собирается подбить ее еще на какую-нибудь новую выходку. Она всегда была такой.

— Неужели?

— Конечно! Через две недели после своей свадьбы — не венчания, а… прочего, когда девице едва минуло шестнадцать лет, она влюбилась в Лаэ, конюшего господина герцога Беррийского; сначала принцесса ни в чем ему не отказывала, а потом не придумала ничего лучше как сбежать с негодяем, оставив свои алмазы у горничной и украв у отца пятьсот тысяч ливров, и упиваться романтической любовью в Голландии или Англии.

— Разве такое возможно?

— К счастью, Лаэ испугался за свою шею и во всем признался господину герцогу Орлеанскому, который забрал драгоценности и деньги, уговорил дочь принимать любовника при закрытых дверях и даже не решился ее бранить… Он боялся ее больше, чем самого Людовика Четырнадцатого, и все потому, что воспринимал ее как тирана. Бедный Филипп! Он никогда не осмелится перечить слабому существу и не сможет отказать тому, кто не умеет защищаться.

Вам совершенно ясно, что все это крайне удивило меня, жившую провинциальными представлениями. Я была сама не своя и испытывала настоятельную потребность вернуться домой, чтобы привести себя в чувство — моя голова шла кругом. Я попросила маркизу отвезти меня домой; она некоторое время убеждала меня отправиться в Оперу; я поблагодарила маркизу и отказалась: мне в самом деле было плохо; она взяла с меня слово встретиться с ней на следующий день, и мы расстались.

На лестнице я встретила свою родственницу, которая быстро прошла мимо и лишь поздоровалась со мной: можно было подумать, что у меня чума. Я не была еще настолько закаленной, чтобы не переживать из-за этого, однако не стала требовать объяснений, будучи слишком гордой, чтобы оправдываться перед кем бы то ни было. Мой слуга ждал на верхней площадке лестницы и очень почтительно вручил мне письмо, на которое давно ждали ответ. То было послание от мадемуазель Делоне, приглашавшей меня от имени герцогини Менской приехать на следующий день в Со. Нас ждали бессонная ночь и прием в кавалеры ордена Пчелы; к тому же все рассчитывали, что я приму участие в спектакле: мне заранее подобрали великолепную роль; за мной должна была прибыть карета принцессы — будучи дебютанткой в свете, я могла еще не иметь своего выезда.

Час от часу не легче! Теперь меня приглашали в Со, и я не знала, что делать. Невозможно было отказаться. Но что бы стали говорить в Пале-Рояле? Я была так молода и совсем одна — немудрено было запутаться во всех этих интригах. Как я уже сказала, мной владело одно чувство: удивление. Любопытство понуждало меня отправиться в Со. Вокруг столько говорили об этом дворе, о том, что там происходило, о необычайно странном образе жизни герцогини Менской и развлечениях, которые она предлагала своим друзьям! Итак, я сделала приготовления к отъезду, написала г-же де Парабер, что завтра мне будет некогда, ничего больше не уточняя, и принялась размышлять в своей комнате над тем, что мне довелось и еще предстояло увидеть.

Я недолго оставалась одна: мне доложили о приходе г-на де Пон-де-Веля, г-на д’Аржанталя и милорда Болингброка, приехавших пригласить меня на ужин к г-же де Ферриоль, на котором ожидалось приятное общество. Я хотела отказаться, так как нуждалась в отдыхе, но посланники подняли меня на смех и заставили туда отправиться. В этой шальной, беззаботной жизни не позволено было отдыхать; следовало постоянно веселиться, веселиться всегда, до гробовой доски. Я этого не понимала и была вполне довольна; несмотря на недостаток опыта и легкое замешательство, мне пришлось последовать примеру других, однако скука, мой заклятый враг, уже начинала поднимать голову, и, вступив на путь наслаждений, который всегда был мне чужд, я не могла угнаться за своими попутчиками.

Казалось, люди с жадностью спешили жить и были в каком-то угаре; все так долго томились скукой при покойном короле, столько сдерживали и скрывали свои чувства, что теперь жаждали сбросить маску и показать свое истинное лицо; одному Богу известно, что за лицо при этом являлось взору.

Мы приехали к г-же де Ферриоль; она встретила нас, стоя с Вольтером по правую руку и с Дюкло — по левую. Так я впервые увидела человека, о котором шла столь разноречивая молва, не считая того, что он говорил о себе сам, ибо Дюкло не упускал случая себя похвалить. В ту пору писатель был еще совсем молод, но его подлинная сущность уже проступала наружу — иными словами, на его лице запечатлелись хитрость, злоба, зависть и властолюбие. Дюкло был умен, но ум его был вульгарным, тяжеловесным и неприятным; этого человека не любили, а терпели; к нему не тянулись, а выносили его лишь из боязни эпиграмм, которые он сочинял; кроме того, он умел внушить к себе уважение. Я убедилась в этом на собственном опыте, как и многие другие.

Все это было еще впереди; юноша делал первые шаги даже не на литературном поприще, а в свете. Несмотря на свою молодость, он уже изображал из себя важную персону и чванился, но никто не смеялся над его жеманством, ибо он обладал искусством придать ему естественный вид благодаря своей неподражаемой самоуверенности. Покровителем Дюкло был аббат де Данжо, брат маркиза, историографа жизни Людовика XIV; этот маркиз, возглавлявший орден Святого Лазаря, основал на улице Шаронн нечто вроде школы для молодых дворян. Дюкло, сын купца из Сен-Мало, был принят в нее из милости, за плату. И уже там он отличился. Престарелый аббат де Данжо полюбил юношу, а также двух других очень знатных молодых людей постарше: графа и шевалье д’Эди, кузенов графа де Риона из Люксембургского дворца. В воспитательных целях славный аббат часто брал своих юных питомцев в свет, и эти визиты решили судьбу двух человек: Аиссе и шевалье д’Эди познакомились и полюбили друг друга; то был самый дивный из светских романов, именно поэтому я о нем говорю.

В тот день Дюкло развлекал нас больше других. Он остроумно рассказал историю своего приезда из Динаиа в Париж с королевской почтой, о том, как его оставили на улице Лагарп, в «Красной Розе», вместе с другими посылками. Друг, к которому он направлялся, ждал его лишь на следующий день и не пришел встречать. Юношу подобрали какие-то добрые люди; они пожалели беднягу и держали у себя два дня, а затем отвезли в пансион, где его ждали.

Дюкло, как я без труда заметила, не питал ни малейшей признательности к этим людям, со смехом вспоминая, с каким аппетитом он у них ел и как велико было их недоумение; в нем не было добросердечия: в таком возрасте он уже очерствел! Очевидно, такими появляются на свет философы, и не следует их за это укорять.

XX

Я вернулась довольно рано. Мне хотелось спать; в то время я еще могла спать! Госпожа де Ферриоль дала мне в провожатые своего досточтимого брата, и моя родственница не смогла бы меня ни в чем упрекнуть — я не нарушила правил приличия. Я быстро легла в постель, прогнав от себя размышления. Утром я встала рано и привела себя в подобающий вид: в Со щеголяли иначе, нежели в Пале-Рояле — это были небо и земля.

Герцогиня Менская веселилась и желала, чтобы и другие веселились вместе с ней, но при этом она отличалась если не чувством меры, то благородством. Герцогиня предпочитала развлечения для ума — она ценила их и дорожила ими как никакими другими. После смерти покойного короля двор герцогини Менской сократился, однако в ее доме собиралось многочисленное и, главное, весьма избранное общество; то была своего рода нейтральная территория, куда можно было ездить, не особенно бросая на себя тень, и где царило веселье. Святоши и здесь находили повод для злословия, но их никто не слушал.

Благодаря необычайному благоволению Людовика XIV господин герцог Менский снискал особое положение, и ему все прощалось. К герцогине Менской относились хуже и судили ее строже, однако обходились с ней осторожно — ее ум внушал всем страх. Хотя герцогиня и не была такой уж злой, она умела кусаться и у нее была мертвая хватка.

Более всего мне не терпелось увидеть герцога Менского, отца Ларнажа. Я питала к молодому человеку определенную слабость, в которой я не отдавала себе отчета и которая влекла меня в дом в Со сильнее, чем удовольствия, на какие не скупились его хозяева. Карета прибыла за мной в назначенный час; мне прислали в качестве кавалера человека, вызывавшего много толков при покойном короле, — любовника госпожи принцессы де Конти, самой важной вдовствующей дамы высшего света, дочери Людовика XIV и мадемуазель де Лавальер. Этот красавец Клермон, за которым гонялись в его молодости все дамы, обладал дурным вкусом: он предпочел самой восхитительной в мире принцессе мадемуазель Шуэн, любовницу господина дофина, толстую и безобразную девицу! Король перехватил с помощью тайных агентов почтовой службы несколько посланий повесы его любовнице, высмеивавших г-жу де Конти и не оставлявших никаких сомнений в измене, жертвой которой она стала. Его величество позвал принцессу, сурово ее выбранил, показал переписку и заставил прочесть ему письма вслух — очевидно, это была для нее жестокая пытка. Затем король простил свою дочь, отправил г-на де Клермона в ссылку, выдворил Шуэн из дома госпожи принцессы де Конти, где она была не только соперницей, но и фрейлиной, и все вернулось к заведенному порядку, не считая того, что Монсеньер, воспользовавшись случаем, похитил Шуэн и сделал ее сначала своей любовницей, а затем женой. Она стала г-жой Ментенон в миниатюре. Шуэн была умная, а также сердечная особа, несмотря на то что она допустила по отношению к принцессе небольшую подлость. У всех случаются невольные затмения.

После смерти господина дофина она удалилась в монастырь и стала жить там на скудную пенсию; она ни с кем не встречалась, ни во что не вмешивалась и умерла в уединении, забытая всеми, совсем еще молодой.

Когда я познакомилась с г-ном де Клермоном, он показался мне недалеким человеком с остатками былой красоты и весьма внушительным видом, напыщенным баловнем женщин, полагающим, что он это вполне заслужил. Кавалер держался со мной необычайно учтиво, однако я не стала бы о нем говорить, если бы не упомянутое выше обстоятельство, принесшее ему известность при дворе и наложившее отпечаток на всю его жизнь.

Мы прибыли вместе с ним в Со довольно рано. Там все суетились, готовясь к грандиозной ночи, давно не устраивавшейся забаве, за которой таилось нечто совсем другое. Мадемуазель Делоне встретила меня у кареты и повела к принцессе, вокруг которой в ожидании лучшего толпились дамы.

Это общество отнюдь не походило на королевский двор. Все непринужденно смеялись и беседовали, независимо от чина, не думая об этикете. Здесь царил дух восхитительной вольности, у которой, однако, не было ничего общего с распущенностью. Прежде всего я увидела там кардинала де Полиньяка, маркизу де Ламбер, первого председателя де Мема, г-на де Сент-Олера, г-жу Дрёйе и многих других, которых я забыла и вспомню позже.

Вот уже в моей памяти всплывают Давизар и аббат де Вобрён. О Боже! Как давно я не вспоминала этих людей!

В одном из уголков гостиной я заметила мужчину, который затаился, когда мое имя произнесли вслух: то был Ларнаж! Ларнаж в доме господина герцога Менского! Ларнаж, которого, вероятно, его отец собирался вот-вот признать; Ларнаж на пути к богатству и славе. Ах! Господи, почему я не стала его ждать! Вероятно, следовало лишь запастись терпением! Ларнаж показался мне очень красивым, прекрасно одетым и даже весьма уважаемым здесь человеком, что тоже было неплохо. Если бы он рассказал мне о своих первых шагах к успеху, я дождалась бы остального!

Герцогиня Менская принялась всячески меня расхваливать, а ее придворные, разумеется, ей вторили. Мне оставалось возомнить себя чудом ума и красоты; к счастью, я была скорее наделена гордостью, нежели тщеславием. Я не поддалась на обман и продолжала оценивать себя в соответствии со своими достоинствами, ничуть не больше, и довольна этим по сей день.

Собирались дать представление комедии, и принцесса немедленно предложила мне роль. Я попыталась отказаться, сославшись на свою бездарность, но герцогиня возразила, что с такими глазами, как у меня, женщина способна на все.

Затем герцогиня Менская спросила у г-на де Клермона, почему он не привез г-жу д’Эстен.

— Сударыня, госпожа д’Эстен больна; она не смогла прибыть в распоряжение вашего высочества.

— Госпожа д’Эстен больна? Как! Неужели мы не увидим госпожу д’Эстен? Ах Боже мой, как мне это неприятно! Боже мой, как же это меня огорчает! Бедная госпожа д’Эстен! Пусть немедленно пошлют узнать о ее здоровье, пусть отвезут ей дорожные носилки; она должна приехать! Раз бедняжка страдает, мы будем ее лечить, но пусть она приедет!

— Боже мой, сударыня, — заметила г-жа де Шарсон, — я и не думала, что ваше высочество так печется о госпоже д’Эстен!

— Я? Вовсе нет, но я была бы чрезвычайно счастлива, если бы могла обходиться без того, до чего мне нет никакого дела!

Все рассмеялись, но принцесса не обиделась. Беседа продолжалась и становилась все более приятной; она доставляла мне такое удовольствие, что я осмелела и приняла в ней участие; все меня ободряли. Кардинал де Полиньяк вовлек меня в разговор, и мне посчастливилось сказать ему в ответ остроту, одну из тех, что приносят успех. Моя реплика пришлась всем по вкусу, благодаря чему я тотчас же возвысилась в глазах присутствующих и завоевала репутацию умной женщины, с которой, следует сказать, никогда больше не расставалась, но это не значит, что я ее заслужила.

Разговор зашел о мученичестве святого Дионисия; внезапно кардинал повернулся ко мне и сказал:

— Можно ли себе представить, сударыня, что этот святой нес свою голову в руках на протяжении двух льё!

— Ах, ваше высокопреосвященство, — ответила я, — труден бывает только первый шаг!

XXI

Благодаря этим словам я сразу же добилась успеха. Кардинал немедленно передал их герцогине, которая похвалила мою остроту, стала ее повторять и заставлять других ее пересказывать; дело дошло до того, что это изречение осталось в преданиях, и его до сих пор цитируют. Как-то раз г-н Уолпол, которому это высказывание было неизвестно, услышал о нем и написал мне, чтобы разузнать всю эту историю; я сочла странным, что обязана рассказывать ему о ней. Мне казалось, что ради этого не стоило себя утруждать; с тех пор я произносила множество гораздо более удачных выражений, которых уже никто не помнит. Вот что такое вовремя вставленное слово!

Волею счастливого случая я оказалась в Со в один из тех ставших редкими после кончины короля дней, когда герцогиня Менская устраивала торжество; то был, по существу говоря, последний праздник перед тем, как на нее обрушились удары судьбы. Я всегда полагала, хотя со мной постоянно спорили, что это веселье было призвано скрыть нечто тайное, впоследствии ставшее явным. Принцесса хотела убедить всех в том, что она вновь предается забавам, чтобы отвлечь наше внимание, ибо у господина регента не было привычки проникать в чужую душу; если бы не Дюбуа, его обманывали бы с утра до вечера.

Ее высочество возобновила представление, которое давали раньше, но я его, разумеется не видела, ведь я ничего еще не видела; стало быть, для меня оно оказалось новым. Я не была настолько глупа, чтобы скрывать свой восторг и радость; благодаря похвалам я держалась непринужденно и не выглядела робкой провинциалкой.

Мадемуазель Делоне придумала либретто или, точнее, канву праздника. Стихи сочинил Ларнаж, мой милый Ларнаж, который не помнил себя от радости и о котором я сожалела от всего сердца. Мне казалось, что он стоит на пути к богатству и власти. Герцог Менский не говорил с юношей, но герцогиня часто подзывала его к себе и осведомлялась, как продвигается программа празднества, все ли в порядке и не предвидится ли каких-нибудь затруднений. Я находила, что она обращалась к Ларнажу чаще чем следовало, и расценивала эту настойчивость как знак внимания.

Госпожа герцогиня Менская — следует рассказать, что она собой представляла, так как мне придется часто о ней говорить, — госпожа герцогиня Менская была, как известно, внучка Великого Конде, которая из-за слепой любви Людовика XIV к своим бастардам была низведена до положения, столь недостойного ее происхождения. Герцогиня была не особенно красивой (я говорю о ее молодости, ибо в ту пору, когда я с ней познакомилась, ей уже было сорок два года); она была изящная женщина с выразительными чертами лица и гордым, властным рисунком рта, красноречиво свидетельствовавшим о ее характере. Она была очень маленького роста и бесилась из-за этого; все ее родные были такими же коротышками; герцогиня притворялась, что посмеивается над этим, но раздражительность ее никуда не девалась. Она была очень умна, причем умна на разный лад: порой ее ум был очень возвышенным, а временами крайне практичным; она использовала эти его качества по своему усмотрению. Герцогиня слыла сумасбродкой, но отнюдь не являлась ею; она просто была незаурядной особой. Герцогиня Менская желала все знать и объять необъятное; она поднималась поочередно на все престолы и стремилась быть царицей повсюду, а ее двор в Со был более блестящим, чем королевский. Эта честолюбивая интриганка не была злой, но не была и доброй; она не стала бы творить зло без нужды, ради одной лишь забавы. Так, герцогиня не считалась ни с чем, коль скоро она могла от этого выиграть. Она испытывала к герцогу Орлеанскому самую лютую ненависть и пыталась заручиться моим обещанием никогда больше не появляться в Пале-Рояле. К счастью, г-н де Сент-Олер доказал ей, что мой муж нуждается в моей поддержке и мы должны добиться успеха.

— Что ж, поезжайте туда, раз так надо, — заявила принцесса, — но я надеюсь, что вы недолго будете там бывать.

Впоследствии я поняла, что она хотела этим сказать.

Близилась ночь; праздник начался с иллюминации садов и водоемов. Волшебное зрелище! Ужин, накрытый в зеленом театре, где фавны и лесные дриады подавали нам кушанья, был прелюдией к костюмированному представлению. Все блистали умом, и я старалась не отстать от других. Стоило поднять глаза, и я встречала обращенный ко мне взгляд Ларнажа, пожиравшего меня глазами. Похоже, мои остроумные реплики приводили его в изумление, и он отваживался лишь на то, чтобы удивляться. Признаться, мне очень хотелось, чтобы Ларнаж осмелел; я поощряла его как могла, прибегая к невинным и бесхитростным ухищрениям. За столом он сидел далеко от меня. После ужина веселье продолжалось до самого утра, оправдывая свое название бессонная, или грандиозная ночь, как называли подобные празднества.

Я обдумывала своего рода государственный переворот: посадить Ларнажа рядом с собой во время комедийного спектакля и танцевального представления. Молодой человек был таким робким и так боялся быть отвергнутым, что, несомненно, следовало сделать ему подобное предложение. Я сказала ему все без околичностей. Ларнаж покраснел:

— Ах, сударыня, зачем? Неужели вы желаете, чтобы я посмел занять это место, и что мне это даст, кроме дополнительных неприятностей?

— Стало быть, вам неприятно сидеть возле меня и говорить со мной?

— Это счастье, сударыня, это мое страстное, самое заветное желание, это моя честолюбивая мечта, но, увы!..

— Что значит «увы»?

— Вы принадлежите другому, вы меня забыли и бросили; вы для меня потеряны, и я не могу позволить себе даже единой мысли о вас из боязни вас оскорбить.

Для внебрачного сына принца, для секретаря знатного вельможи бедный Ларнаж был законченным простаком. Правда, и принц, и знатный вельможа были святошами, но не все ли равно! Юноше было только двадцати три года, и этим все сказано.

Однако в конце концов глупец все понял и сел рядом со мной, не скрывая своей радости и удовольствия; его распирало от гордости, словно наседку на яйцах, как говаривал Пон-де-Вель о герцогине Люксембургской, восседающей в своем глубоком кресле, когда ей доводилось погубить чью-нибудь репутацию. Вскоре всеобщее внимание было приковано к сцене. Ларнаж, хотя он был автором звучавших с нее стихов, смотрел только на меня; я же смотрела прежде всего на сцену и лишь затем на него, причем, признаться, с одинаковым пылом и наслаждением.

Итак, мы увидели Хороший Вкус, нашедший убежище в Со и направлявший все дела герцогини Менской. За ним шествовали Грации; они танцевали, раскладывая украшения на туалетном столике, в то время как их спутники пели стихи Ларнажа в сопровождении приятной музыки. Эта первая интермедия прошла с огромным успехом; все нашли ее восхитительной. Я поздравила своего бывшего учителя, и тот чуть не обезумел от радости.

Во второй интермедии перед нами предстали Игры в человеческом обличье, принесшие игорные столы со всем необходимым для такого рода развлечений. Живые Игры пели и одновременно танцевали; на принцессу посыпались комплименты, которые, по ее мнению, были и справедливыми, и разумными — она к ним привыкла. Все это было разыграно лучшими актерами Оперы.

В довершение всего, после реприз, появились Удовольствия, соорудившие театральный помост и, как это принято в постановках трагедий, украсившие его цветами, гирляндами и завитушками, чтобы исполнить на нем не трагедию, а пьесу мадемуазель Делоне, также написанную в соавторстве с Ларнажем. Бог ты мой! Что за ужасные стихи они сочинили! Сюжет был непритязательный. Речь шла о герцогине Менской, отыскавшей магический квадрат, который она давно искала и продолжала искать до последней минуты. Право, чтобы выразить какую-нибудь прекрасную мысль, можно допустить некоторую вольность, по выражению графини д’Эскарбаньяс.

Принцесса играла себя сама, как и другие. Нашим взорам явился двор в Со, перенесенный на сцену, и все говорили рифмованной прозой вместо обычной. Спектакль исполнялся с искренностью и живостью, заслуживающими похвалы и избавлявшими зрителей от скуки. Я всегда рассказываю о других и о самой себе с точки зрения настоящего: в тот вечер я не могла скучать, впервые испытывая любовный трепет, к тому же трепет тайной любви!

— Трогательные стихи, — сказала я Ларнажу, — их автор слегка потерял голову.

— Сочиняя их, я думал о вас, — ответил молодой человек. — Ах, сударыня, неужели вы не сжалитесь надо мной, и мы не встретимся, как встречались прежде, и никогда больше не станем беседовать в прекрасную звездную ночь?

— Как знать, сударь, — произнесла я, обуреваемая страстным желанием испытать нечто до сих пор неведомое.

— Когда же? Когда?

Я собралась было ответить, но была вынуждена замолчать из-за непредвиденной помехи.

XXII

Меня тронула за плечо мадемуазель Делоне и тихо сказала:

— Вы говорите здесь о любви, госпожа маркиза, и забываете о своих соседях.

Я вздрогнула; это предупреждение вернуло меня на землю, ибо я немного увлеклась, паря вместе с Ларнажем на крыльях поэзии. Я сильно покраснела и что-то пролепетала.

— О! Не пугайтесь, — прибавила она, — вы не одиноки, мы тоже об этом говорим!

И мадемуазель Делоне указала рукой на какого-то человека; мне пришлось взглянуть на него дважды, прежде чем я поняла: то был славный аббат де Шольё, которому в ту пору уже перевалило за восемьдесят. Заметив мое изумление, она продолжала:

— Вы думаете, я шучу? Спросите-ка его сами.

— Увы! — вздохнул аббат. — Это чистая правда. Она пренебрегает моей последней любовью и моими последними стихами.

— Стихи! Как! Вы написали ей стихи, господин аббат, и неблагодарная ими пренебрегает?

— Да, сударыня, да. Я сказал ей:

Как жил я до тебя? Увы, в холодной лени Еще недавно был на скуку осужден Самой природою. Ведь хуже преступления Жить вяло, жить без чувств, как бы впадая в сон.

И только ты смогла душе оледенелой, Чей ржавый механизм недвижим был давно, Вернуть былую жизнь, лишь ты одна сумела Так разбудить меня, чтоб страстью кровь кипела. Теперь неистовство и мне познать дано. Ждать от тебя любви — да разве был я вправе? И вот негаданно и странно — я любим! Вся радость для меня не в почестях, не в славе, А лишь в одной любви, жить сердцем, только им. Лишь нежные сердца поймут мои порывы; Пусть я уже старик, но получилось так, Что даже юноша, в своей любви счастливой, Мне позавидует, хоть я попал впросак.[3]

У меня еще сохранились эти стихи, написанные рукой аббата де Шольё; это его последнее сочинение. Он был очень умен, невзирая на свои восемьдесят лет.

Слушая этот мадригал, я была очарована серьезным тоном и простодушием, с которым автор его читал. Мадемуазель Делоне, будучи порядочной и добродетельной особой, смеялась над стихами без ложной стыдливости и издевки.

— Дело в том, что я очень люблю эту барышню, сударыня, — продолжал старик, — мне хотелось бы доказать ей это не только на словах, но она все отвергает. Я отложил для нее тысячу пистолей, но мне никак не удается убедить ее принять эти деньги.

— Я отказывала вам по меньшей мере трижды, аббат; советую в знак признательности за вашу щедрость не делать подобных предложений другим женщинам, а не то какая-нибудь из них может поймать вас на слове.

— О! Я знаю, с кем имею дело, — бесхитростно возразил старик.

Мы расхохотались; аббат не понял, над чем мы смеялись, и продолжал свою старую песню:

— Это как бы для гардероба мадемуазель; посмотрите, сударыня, как она одета! Уговорите же ее! Я ничего не могу от нее добиться. Она приводит меня в отчаяние, она ходит в платьях, которые сейчас никто не носит, в разных простых нарядах…

— Аббат, я считаю, что все то, чего у меня нет, свидетельствует в мою пользу.

На это было нечего возразить. Девица не дорожила своими чарами; она вела себя так же со многими другими. От этого аббат лишь больше ее обожал и всячески старался ей угодить. Это длилось до самой его смерти. Старик доказывал ей свою любовь бесценными услугами. Карета и дом аббата принадлежали скорее мадемуазель Делоне, нежели ему; каждое утро он посылал узнать о ее распоряжениях; она прогоняла его слуг, если они ей не нравились, либо заставляла держать их вопреки его воле; он радовался всему, что исходило от нее. То было одно из старческих увлечений, граничивших с помешательством. Это вполне устраивало красавицу, и она говорила в свое оправдание:

— Ах, моя королева, если бы вы только знали, как приятно быть любимой с таким постоянством людьми, которых ты не любишь и не обманываешь! Нет ничего отраднее, чем быть любимой кем-то, кто уже не рассчитывает на себя и ничего от вас не требует!

Впоследствии я убедилась в этом на собственном опыте и знаю, что она была права.

В тот вечер мы с Ларнажем предпочли бы, чтобы они предавались любви в стороне, не мешая нам любить друг друга. Я собиралась сказать своему возлюбленному нечто очень интересное, когда меня прервали; ему не терпелось продолжить разговор, а соседи нам этого не позволяли. У мадемуазель Делоне были на то соображения; я еще не стала ее подругой, и хитрая бестия старалась меня использовать:

— Вы ведь останетесь в Со на два-три дня, не так ли, сударыня? Здесь соберутся необычные люди, с которыми мы намерены веселиться. Не отказывайтесь, госпожа герцогиня велела мне вас не отпускать.

Мне и самой хотелось остаться; я немного поупрямилась для вида, а затем согласилась. Ларнаж поблагодарил меня взглядом, от которого мое сердце затрепетало. Однако это было еще не все, ибо мадемуазель Делоне пожелала довести свою роль до конца.

— Госпожа герцогиня Менская сейчас занята составлением иска в тяжбе между усыновленными принцами и принцами крови; вы умная женщина, и она была бы рада посоветоваться с вами по этому поводу.

— Со мной, мадемуазель? — воскликнула я, страшно удивившись. — Я даже не подозревала, что такой процесс ведется, как же мне говорить о нем с теми, кому это известно?

— Это не совсем процесс, речь идет лишь о встрече со сведущими людьми; мы вам их покажем, и вы скажете свое мнение. Один из них придет завтра или, точнее, сегодня, это настоящий ученый.

— Мадемуазель, я не ученая женщина; избавьте меня…

— Это вас позабавит.

Я не настаивала, однако все это казалось мне в высшей степени странным, особенно то, что со мной искали знакомства, зная о моих отношениях с Пале-Роялем. Как правило, людей не допускали сюда лишь по одной этой причине. Мне не хотелось ломать голову над подобной загадкой, и я не стала ни о чем больше спрашивать, чтобы меня оставили в покое; в самом деле, мадемуазель Делоне увела своего старого Тифона, и мы с Ларнажем снова остались одни; по моему телу пробежала дрожь. Между тем мы ни о чем не говорили; наконец мой возлюбленный произнес таким тихим голосом, что я едва его слышала: