Дюма. Том 59. Исповедь маркизы

— Я это знаю, сударь, — сухо ответил мой муж.

— Ее королевское высочество Мадам поручила мне доставить маркизу домой.

— Мадам!.. Как! Мадам ужинает в Пале-Рояле?

— Где же ей еще ужинать, сударь, раз она там живет?

Довод был превосходным; маркиз широко раскрыл глаза и не произнес ни слова.

— Мадам не отпускала от себя госпожу дю Деффан до последнего момента; она от нее без ума и желает часто с ней встречаться, но встречаться наедине, и все из-за маршальши де Клерамбо, ревниво относящейся к фавориткам Мадам. Ее королевское высочество говорила о вас своему досточтимому сыну; она добилась для вас аудиенции, и вас примут сегодня после совета.

Господин дю Деффан был потрясен этими церемониями и милостями; у него не возникло даже тени сомнения, и г-н де Лозен ловко продолжал обманывать его. Мне же было стыдно, и я чувствовала себя неудобно; решив положить этому конец, я встала, сослалась на мучившую меня усталость, сделала реверанс и удалилась в свою комнату.

Мне рассказали, что г-н дю Деффан наговорил множество глупостей Лозену, пребывающему в восторге от того, что в эту минуту происходило, и радующемуся возможности поймать такую дичь, столь легкую для него, чья репутация по этой части установилась еще шестьдесят лет тому назад. Они расстались наилучшими друзьями, и гнев моего мужа прошел; он лелеял самые радужные надежды относительно своего будущего и своих честолюбивых чаяний. Провожая гостя до передней, г-н дю Деффан в заключение сказал:

— Я буду иметь честь поблагодарить ее королевское высочество после встречи с господином герцогом Орлеанским, не так ли, сударь?

— Как вам будет угодно, — ответил хитрец, — я не сомневаюсь, что ее королевское высочество охотно вас примет, и все пройдет так, как вы желаете.

Лозен ушел, потирая руки, довольный собой и интригой, которую он разжигал. У него был свой умысел; несмотря на почтенный возраст, г-н де Лозен, как известно, стремился к любовным приключениям; увидев молодую, совершенно неискушенную провинциалку, довольно красивую и не слишком глупую знатную женщину, не посягавшую на сердце принца, он счел ее достойной добычей и решил, что, коль скоро ему удастся устранить со своего пути господина регента, то он избавится по крайней мере от одного соперника, причем соперника опасного. Герцог старался изо всех сил, но г-н дю Деффан повел себя так, что мне достались оба кавалера. Разумеется, мой муж содействовал этому не нарочно; это случилось само собой, волею случая и в силу стечения обстоятельств. Господин де Лозен тратил все свое время на то, чтобы наводить на меня скуку. Что касается господина герцога Орлеанского, то я должна признать, что с ним мне не было скучно.

XVII

Господин дю Деффан был великолепно принят господином регентом, не скупившимся на знаки благоволения. Мой муж так сбивчиво говорил о Мадам и ее милостях, что принц ничего не понял либо не пожелал понимать.

Его высочество пожаловал маркизу ответственную должность в Лангедоке — назначение, якобы игравшее в провинции важную роль и фактически ничего не значившее. Регент приказал г-ну дю Деффану немедленно собраться в дорогу, не говоря, куда его посылают. Господину герцогу Орлеанскому не составило труда увидеть, что мой муж глупец, и он обошелся с ним соответствующим образом. Я очень стара, давно овдовела, и г-н дю Деффан принадлежит истории, на что он нисколько не рассчитывал при жизни, а я, признаться, не рассчитывала тем более; поэтому я должна сказать последующим поколениям правду. Я ее говорю — это одно из немногих удовольствий, которые оставляет нам старость, и мне было бы очень досадно его лишиться.

Отъезд г-на дю Деффана был незамедлительным; мой муж не мог и подумать о том, чтобы взять меня в столь важную поездку.

Перед отъездом он успел побывать у герцогини де Люин и попросить ее присмотреть за мной.

За отсутствием матери или мужа мне требовалась тетушка; по понятиям провинции и прежнего двора, я была еще слишком молода, чтобы появляться в свете без провожатого,/внушающего к себе почтение.

Герцогиня восприняла это очень болезненно и напустила на себя недовольный вид, как обычно, когда оскорбляли ее стыдливость, ибо, не считая подобных случаев, она была очень доброй.

— Присматривать за госпожой дю Деффан, дамой, которая вхожа в Пале-Рояль и которую сегодня должны представить в Люксембургском дворце? О нет, сударь, нет, увольте. Разве о ней не пекутся госпожа де Парабер, госпожа де Фаларис, госпожа д’Аверн и вся эта стая господина герцога Орлеанского?

— Но, сударыня… Я не знаю… Я не думаю… К тому же она имеет честь быть вашей племянницей.

— Конечно же, это моя племянница! Я всегда буду ее принимать в таком качестве, если только она не вынудит меня поступать иначе, — при условии, что она будет приезжать ко мне одна либо перестанет выставлять себя напоказ всему Парижу. Большего от меня не требуйте.

— Однако, сударыня, в Люксембургский дворец ездят и почтенные дамы, чтобы поклониться господину регенту…

— Очень немногие… очень немногие. Они делают это в особых обстоятельствах и бывают в покоях Мадам, в покоях госпожи герцогини Орлеанской; когда эти особы впервые являются в Люксембургский дворец, их представляет госпожа герцогиня де Сен-Симон, придворная дама госпожи герцогини Беррийской, а не госпожа де Парабер; эти особы, сударь, входят через парадную, а не заднюю дверь. Фу! Вам не следовало бы такое допускать…

Господин дю Деффан перебил герцогиню, что было весьма неучтиво, и с самоуверенным видом произнес:

— Мне известно многое, о чем вы не ведаете и впоследствии узнаете, сударыня; поверьте, я не поступаю безрассудно и госпожа дю Деффан делает все с моего ведома. Не спешите судить, вы еще увидите!

— Я очень рада, сударь, очень рада; тем не менее, если вы не обратите на это внимание, то у вас, именно у вас, будет много хлопот.

— Я подумаю, госпожа герцогиня, — ответил маркиз с пошлой, легкомысленной и глупой улыбкой, присущей людям с непомерным тщеславием, — я подумаю, ведь мне скоро уезжать.

— Это неподходящий момент.

— Не я его выбирал.

— А! И кто же? Ваша досточтимая супруга?

— Не допытывайтесь, сударыня, мне не велено этого говорить, и позвольте мне откланяться; моя карета уже ждет меня.

Герцогиня покачала головой и, взмахом руки отпуская моего мужа, добавила:

— Ступайте, сударь, ступайте, я вас не держу, но очень боюсь, что вы вступаете на ложный путь. По крайней мере, мне не придется укорять себя за то, что я промолчала. Будь моя племянница де Шамрон еще жива, я бы написала ей не задумываясь, но, поскольку ее больше нет, я могу обращаться лишь к вам; вы глухи и слепы, и это беда. Однако я обещаю вам приложить все усилия, чтобы не допустить того, чего справедливо опасаюсь. Скажите госпоже дю Деффан, чтобы она меня не забывала. Я ваша покорная слуга.

На этом они расстались, и муж явился дословно пересказать мне их разговор, прежде чем сесть в карету. Я никогда не забывала этих слов, они заставили меня задуматься; вероятно, если бы с тех пор я избегала соблазнов, то, возможно… В таком случае мне не о чем было бы писать, и я не знаю, что бы сейчас делала, не будь у меня прошлого.

Не успел г-н дю Деффан выехать на дорогу, как передо мной предстала в роскошном наряде г-жа де Парабер и, застав меня в довольно невзрачном домашнем платье, вновь прибегла к своим срочным мерам; она распорядилась, чтобы меня причесали, одели и напудрили какой-то ирисовой пудрой, которую она ввела в моду; все это было сделано за полчаса, а затем гостья увлекла меня за собой; мы сели в ее двухместную коляску и прибыли в Люксембургский дворец, причем за все это время она не дала мне возможность хоть как-то возразить ей.

Как и предсказывала моя тетушка, наш путь пролегал через задние двери и потайные коридоры. Мы стучали определенным образом, и нам открывали горничные или лакеи; мы шли через кабинеты с овальными окнами, через какие-то нескончаемые галереи и, наконец, добрались до покоев г-жи де Муши, которая ведала одеванием принцессы и была ее наперсницей; под ее началом была охрана внутренних покоев, как под началом г-жи де Сен-Симон — охрана парадных входов. Увидев г-жу де Парабер, г-жа де Муши сначала не обратила на меня внимания и поспешно устремилась к маркизе:

— Слава Богу! Вы здесь. Госпожа спрашивает о вас с самого утра; вы одна можете вывести нас из затруднения или, точнее, помешать ее королевскому высочеству сделать глупость.

Я была некстати; маркиза это почувствовала и представила меня, прежде чем ответить.

— Простите, сударыня, — обратилась ко мне Муши, — нам надо немного поговорить, а затем мы будем в вашем распоряжении.

— Я приехала не вовремя, — возразила я, не на шутку обидевшись, — и полагаю, что следует…

Я уже сделала шаг назад, как вдруг дверь открылась, и в комнату вошла довольно тучная, красивая молодая женщина с растрепанными волосами и в накинутом на плечи утреннем платье; она держала в руках головное украшение из драгоценных камней и ничего вокруг не замечала.

— Графиня, отнесите ему это, — произнесла она, — и спросите, не устроит ли его, наконец, этот жемчуг.

Госпожа де Парабер поклонилась даме столь почтительно, что я поняла: то была госпожа герцогиня Беррийская.

— Ваше королевское высочество почтили меня приглашением, — сказала маркиза, — я к вашим услугам.

— А! Моя милая Воронушка, я в отчаянии… Но кто это еще к нам пожаловал?

Мне хотелось провалиться сквозь землю: нет ничего хуже, чем являться некстати. Вообразите, что за жизнь была в Люксембургском дворце, если к вдове одного из королевских внуков можно было войти запросто, без ее разрешения!

Госпожа де Парабер назвала мое имя и прибавила, что господин регент прислал нас обеих, поручив ей представить меня.

Принцесса приветствовала меня кивком головы и взмахом руки, а затем снова занялась своим украшением:

— Ступайте, ступайте же, госпожа де Муши! Время идет, скоро прибудет этот посол, а я не буду готова его принять.

— В чем дело, прекрасная принцесса? — спросила г-жа де Парабер, беря герцогиню за руки и целуя их.

— Дело в том, что умерла курфюрстина Баварская, невестка моей бабки, и посланец курфюрста сейчас приедет в траурном облачении выразить мне соболезнование, а Рион не желает, чтобы я облачилась в траурный наряд.

— Господи! Ну и что же?

— Разве Рион вправе чего-то требовать, Воронушка? Он сидит взаперти с самого утра из-за того, что я отказалась надеть рубиновую диадему; он отвечает через дверь, он упорствует, время не ждет, а я не знаю, что делать… Посудите сами! Что скажет отец, что скажет Мадам, когда этот посланец станет жаловаться, что я не ношу траур по своей двоюродной бабке! Вы одна можете успокоить регента; что касается Мадам, то она выместит свой гнев на ком-нибудь или чем-нибудь — мне нет до нее дела.

— Скажите, сударыня, почему этот проклятый Рион хочет заставить вас надеть рубиновую диадему? Он должен, по крайней мере, воспользоваться каким-нибудь предлогом.

— Граф ненавидит баварцев, а Мадам смотрит на него сверху вниз. Рион хочет доказать, что он сильнее ее, и заставить себя уважать с помощью этого неимоверного вздора.

— Ба! То-то будет забавно! — со смехом вскричала г-жа де Парабер. — Сударыня, разве мы не будем сегодня ужинать во дворце? Возможно, Рион к нам присоединится, и я постараюсь сделать ему внушение.

— Давайте же ужинать, и к черту посла! Я передам ему, что мне нездоровится, и он приедет в другой день. За стол! Сударыня, вас прислал отец, милости просим, следуйте за нами.

XVIII

Я последовала за принцессой и дамами, крайне удивленная и смущенная происходящим. Мы вошли в небольшую обеденную залу с низким, как в антресолях, сводом, очень красивую, очень светлую и очень уютную комнатку, этакую клетку для заморских птиц, надежно спрятанную и доступную только посвященным. Нас встретил дворецкий с салфеткой на руке; он удалился, едва увидев принцессу.

— Сударыня, подберите хотя бы ваши волосы, — сказала г-жа де Муши, подходя к принцессе, — вас потом причешут. Ради Бога, давайте поужинаем спокойно!

— Бог тут ни при чем, госпожа де Муши; вот любовь — другое дело и, чтобы она была с нами, позовите, пожалуйста, графа.

Маркиза вышла через ту же дверь, что и дворецкий; несколько мгновений спустя она вернулась в сопровождении высокого, крепкого, довольно некрасивого, прыщавого, весьма заурядного мужчины с неприветливым лицом и развязными манерами — словом, похожего на кого угодно, но только не на тирана внучки французского короля. Госпожа Беррийская с сияющим лицом направилась к нему, говоря:

— Идите же сюда! Вас ждут, прекрасный победитель; сейчас мы будем ужинать, а там будет видно.

Господин де Рион молча поклонился сначала принцессе, а затем нам. Госпожа де Парабер была не той женщиной, чтобы долго выносить подобные церемонии.

— Поистине, сударь, — сказала она, — вы задались целью вывести из себя господина регента и замучить эту славную принцессу до смерти. Не все ли вам равно, если она наденет траур? Зачем вынуждать ее пренебрегать своими обязанностями из-за какой-то рубиновой диадемы?

— Я не знаю, что вы хотите сказать, сударыня; я никого не мучаю, и мне нет дела до рубиновых диадем, — с кислой миной ответил притворщик.

Что за странный вкус был у госпожи герцогини Беррийской!

— Вы благоразумно отрекаетесь от своих притязаний, сударь, однако вы можете говорить без всяких опасений. Госпожа маркиза дю Деффан не посторонняя; она слишком умна, чтобы не оценить положение; к тому же я не понимаю, почему вы сейчас таитесь, хотя показываете свою силу тем, кому не следует ее видеть.

Граф де Рион заимствовал у своего дядюшки г-на де Лозена одно правило, которое никогда его не подводило, хотя и было верхом наглости: он держался со всеми с подобострастной учтивостью, но с принцессой обращался необычайно грубо. Бывший фаворит Мадемуазель утверждал, что это лучший способ удержать царственную возлюбленную. Как-то раз, когда герцог рассказывал мне о своей превосходной системе, я спросила, когда же он воплотил ее в жизнь.

— В то время как вас любила Мадемуазель, вы сидели в Пинероло; когда она оплатила вашу свободу за счет своего наследства, вы потеряли к ней интерес, а когда несколько лет спустя перестали с ней встречаться, это, по-моему, тоже было в вашем духе.

Лозен не знал, что сказать в ответ. Начав говорить, я решила выяснить все.

— Правда ли, — продолжала я, — что однажды после охоты вы приняли внучку Генриха Четвертого за своего камердинера и приказали ей: «Луиза Бурбонская, сними с меня сапоги!»?

Герцог издал негодующий вопль:

— Помилуйте, сударыня, какой болван вам это сказал? Не вздумайте когда-нибудь еще это повторить, не то люди могут подумать, что вы знаетесь с лакеями. Чтобы я, Антуан де Номпар де Комон, говорил так с Мадемуазель! С Мадемуазель — самой гордой, самой надменной принцессой на свете! Те, кто передает эти дурацкие слова, наверное, забыли о Фронде, о взятии Орлеана и пушке Бастилии? Ах! Ей-Богу, если бы кто-нибудь, даже Людовик Четырнадцатый, даже самый милый ее сердцу любовник посмел обратиться к Мадемуазель с подобными словами, он бы не вышел от нее живым — она несомненно приказала бы выбросить его в окно; слава Богу, что она не подражала скорой на расправу Кристине Шведской, которую отнюдь не осуждала, а скорее оправдывала, говоря: «Раз этот человек проявил неуважение к королеве, она правильно его наказала, ведь он был ее слугой».

— Но вы, вероятно, не были ее слугой?

— Нет, я был ее мужем; это значит, что Луиза Бурбонская и Антуан де Номпар весьма походили друг на друга.

— Ну, я вижу, что вы куда искуснее говорите, нежели действуете, и это меня успокаивает, но для чего прививать вашему племяннику такие странные манеры? Кем вы собираетесь его сделать?

— Своим мстителем, черт побери! Мне надо свести счеты с домом Бурбонов; я держу на них обиду за тюрьму, ссылку и прочие невзгоды; эта милая герцогиня расплатится за остальных.

— Вы обязаны этому бедному дому Бурбонов не только этим.

— Чем же еще, сударыня?

— Очевидно, вашими деньгами. Разве самая солидная часть вашего состояния приобретена не за счет того, что вам дали Бурбоны?

У герцога на все был готов ответ, но на этот раз он онемел.

Вернемся, однако, в Люксембургский дворец, к этому невероятному ужину, о котором я не посмела бы рассказать, если бы при подобных сценах не присутствовали еще две сотни свидетелей.

Господин де Рион принялся шутить с маркизой, все время возвращавшейся к теме траура и диадемы и никоим образом не упускавшей своей добычи. Граф был недалеким человеком, он запутался в собственных словах, и от этого его настроение испортилось. Он по-прежнему вел себя безупречно с г-жой де Парабер, но с принцессой обращался так, что способен был довести ее до слез.

— Право, я не знаю, что делать, — сказала эта несчастная женщина, — я никак не могу вам угодить. По-моему, вы относитесь ко мне как к рабыне; ваши капризы мне в конце концов наскучат и…

— Баба-ба! Надо приструнить свою гордыню, сударыня, иначе вы будете и дальше делать только глупости и считать себя выше императриц. Ваши недавние выходки в Париже были небывалой наглостью!.. И это когда там находился король!.. Слышал ли кто-нибудь о подобной дерзости? А ваши гвардейцы в театре, а трон, сидя на котором вы принимаете послов! Оставьте, сударыня, оставьте, надо внушить вам, что вы сделаны из такого же теста, как мы, и время от времени напоминать вам о том, что вы топчете ногами, а не то вы можете стать хуже Сатаны и быть низвергнутой, как он; такое напоминание пойдет вам на пользу.

Госпожа Беррийская плакала от досады; эта необычайно властная и вспыльчивая женщина едва сдерживала свою ярость. Госпожа де Муши смотрела на все с легкой улыбкой, объяснившей мне многое. Я уже тогда была наблюдательной.

— Я пожалуюсь отцу, — в итоге заявила герцогиня.

— В этом нет никакой нужды, сударыня. Господину регенту незачем знать о том, что происходит между нами. Раз уж мои привычки вам не по нраву, я уезжаю, и это не составит для меня никакого труда. За исключением вас, я ничем не дорожу в этих краях; я вернусь в свои горы и буду охотиться там на зайцев и гоняться за волками. Поскольку вы отплатили мне черной неблагодарностью за всю ту приязнь, что я к вам питаю, я был бы не прав, продолжая вам докучать. Прощайте, сударыня!

— Нет, нет! — вскричала молодая сумасбродка и, заливаясь слезами, бросилась к своему мучителю.

— Ах, сударыня, позвольте ему уехать! Вокруг хватает статных молодых людей, достаточно сильных, чтобы сразиться с этим крепким малым, который вас так очаровал, достаточно умных, чтобы заткнуть ему рот, и достаточно грубых, чтобы издеваться над вами, как он; раз это вас забавляет, вы только выиграете от такой замены.

Но герцогиня относилась к этому иначе; она окликнула графа, и в самом деле собиравшегося уйти, и нежно ему сказала:

— Я надену рубиновую диадему.

— Надевайте хоть черта, если хотите, только не обращайтесь со мной так впредь, тем более в присутствии очаровательной дамы, которая видит меня впервые: что она обо мне подумает? Однако это вы во всем виноваты.

Я прекрасно помню, о чем тогда думала, но не скажу: вы и сами догадываетесь.

XIX

То, что я увидела в Люксембургском дворце, отнюдь меня не прельщало, и я была очень рада, когда г-жа де Парабер встала, собираясь уйти. Мы наблюдали за туалетом госпожи герцогини Беррийской, которая со слезами, причитаниями и вздохами водрузила на голову рубиновую диадему, утешая себя надеждой, что посол Баварии не появится раньше следующего дня.

— Тем временем, — прибавила принцесса, — он передумает, и нам придется иметь дело с другой его причудой.

— Ах, сударыня, — ответила маркиза, — как вы терпите от господина де Риона то, что я не позволила бы вашему досточтимому отцу!

— Ворон ушка, это нельзя сравнивать. Сегодня вечером я обещаю вам отужинать в Пале-Рояле и позабыть на несколько часов о том, что заставляет меня забыть обо всем на свете.