Тайна тринадцати апостолов

Старыгин сказал это с таким искренним жаром, что молодая женщина невольно улыбнулась. Улыбка была довольно сдержанной, но все равно красила ее.

Катер пересек лагуну, развернулся и по широкой дуге подошел к причалу, расположенному рядом с Пьяццеттой — площадью, непосредственно примыкающей к главной площади города, единственной, которую называют площадью, точнее — Площадью с большой буквы сами венецианцы — площадью Сан-Марко, в любое время дня и ночи заполненной шумными, многоязычными толпами туристов и такими же шумными стаями голубей.

Старыгин ничуть не удивился, что они прибыли в самый центр туристической Венеции: ведь именно здесь, на площади, прямо напротив собора Святого Марка, располагается музей Коррер, куда он привез картину Тинторетто.

На причале их поджидали еще два немногословных карабинера, которые бережно приняли ящик с картиной. Теперь вся группа выстроилась ромбом — один карабинер впереди, за ним двое с ящиком и затем — замыкающий. Следом за карабинерами шли Дмитрий Алексеевич и доктор Контарини.

Карабинеры с важным видом проследовали через площадь, раздвигая толпу туристов, как ледокол раздвигает весенние льды, вошли под опоясывающую площадь аркаду и оказались перед служебным входом музея. Старыгин со своей итальянской коллегой вошел в музей, и тут к нему подошла служительница в строгом черном костюме, с музейным бейджем на лацкане.

— Доктор Старигин? — осведомилась она.

— Да, это я.

— Для вас есть письмо. — Женщина протянула ему узкий конверт, на котором было отпечатано имя реставратора.

— От кого это? — удивленно осведомился Дмитрий Алексеевич.

Однако служительница, не ответив, уже исчезла в боковом коридоре.

Заинтригованный, Старыгин разорвал конверт по краю и достал из него листок желтоватой бумаги. На этом листке было написано от руки по-итальянски:

«Исповедальня церкви Святого Моисея».

Чуть ниже было указано время и добавлены еще два слова, на этот раз латинские: «Secretum Secretorum».

Старыгин не представлял, кто оставил ему эту записку, но два латинских слова, приписанные внизу, те самые два слова, которые он прочел на портрете адмирала Морозини, заставили его сердце забиться от волнения.

Он должен пойти на встречу! Должен увидеть автора лаконичной записки! Должен узнать то, что известно ему!

Старыгин взглянул на часы.

До времени, указанного в записке, оставалось меньше получаса.

— Простите, доктор, — смущенно обратился он к своей итальянской коллеге, — я не слишком хорошо знаю Венецию. Где находится церковь Святого Моисея?

— Церковь Сан-Моизе? — в голосе итальянки прозвучало удивление и неодобрение. — Но это совсем неинтересная церковь! Один из худших образцов венецианской архитектуры! Мэтр Джон Рескин назвал ее самой неуклюжей постройкой Венеции! В нашем городе множество куда более интересных церквей и соборов!

— Не сомневаюсь. Но все же… кажется, эта церковь где-то совсем неподалеку?

— Ну да, в двух шагах отсюда по калле Валларессо.

— Тогда — простите, но я вас должен ненадолго покинуть.

— Как? Но мы с вами не успели переговорить о картине…

— Ну, пока вы ее распакуете, я уже вернусь! Простите… — И Старыгин, не дожидаясь возражений, покинул музей. Он шел быстро, не оглядываясь, потому что не хотел встречаться глазами с коллегой. Что она подумает про него? Что он — несерьезный человек.

«Да и пускай, — неожиданно подумал Старыгин, — в конце концов, я только сопровождал картину. Пока они там с документами разберутся, я уже вернусь. Я должен разобраться в этой странной истории с портретом адмирала».

Он поймал себя на мысли, что не слишком удивился записке, в глубине души он ожидал чего-то подобного. На его пути уже встречались тайны, ему приходилось пускаться во все тяжкие, чтобы разгадать их. Старыгин почти смирился, видно, такая уж у него судьба, и даже себе не признавался, что от спокойной жизни начинает немного скучать.

Он прошел по нарядной торговой улочке, где в витринах были выставлены наряды от самых знаменитых модельеров Италии. Ценники на этих нарядах были астрономические.

Не отвлекаясь на высокую моду, Дмитрий Алексеевич дошел до одного из бесчисленных мостов, обернулся и увидел белоснежный, покрытый лепниной барочный фасад церкви.

Он понял причину неодобрительного отзыва своей итальянской коллеги: в этой церкви все действительно было чересчур, всего было слишком много. Особенно забавными были белокаменные верблюды на фасаде.

Время, указанное в записке, стремительно приближалось, и поэтому Дмитрий Алексеевич, не задерживаясь перед пышным фасадом, вошел внутрь церкви.

Внутри она тоже была отделана с избыточной роскошью. В стеклянной будочке возле входа сидел пожилой служитель, который за три евро продал Старыгину билет и план церкви. Взглянув на этот план, Дмитрий Алексеевич узнал, что в капелле слева от входа находится «Тайная вечеря» Пальмы Младшего и «Омовение ног» Тинторетто. Но сегодня его интересовало совсем другое.

Оглядевшись, Старыгин направился к резной кабинке исповедальни, которую он увидел справа, за мраморным надгробием какого-то средневекового аристократа.

Отдернув шторку, он вошел в кабинку, опустился на деревянную скамью и взглянул на часы.

Он успел вовремя. До назначенного времени оставалась всего одна минута.

И тут за деревянной решеткой послышался шорох, скрип скамьи, и затем прозвучал приглушенный голос:

— Secretum Secretorum!

Неизвестный замолчал, словно ожидая какого-то ответа.

Старыгин на мгновение замешкался, но потом сообразил, чего ждет от него неизвестный собеседник. Он пригнулся к решетке и вполголоса проговорил:

— Ventisei diciassette. Двадцать шесть семнадцать.

— Слава богу! — прозвучало из-за решетки. — Вы ее привезли? Она здесь, в Венеции?

— Вы говорите о картине? — уточнил Старыгин. — О портрете адмирала Морозини?

Вместо ответа за решеткой раздался какой-то странный звук — хрип, перешедший в стон. Затем наступила тишина.

— Что с вами? — удивленно проговорил Дмитрий Алексеевич. — Что случилось?

Ему никто не ответил.

В душу Старыгина закрался страх. Он торопливо выбрался из кабинки, взглянул на ее вторую половину — ту, где находился его невидимый собеседник.

Дверца кабинки была приоткрыта.

Старыгин не удержался и заглянул в проем.

В полутьме исповедальни он разглядел привалившегося к стене человека в черном плаще и классической черной маске. Человек этот не подавал никаких признаков жизни.

«О господи! — подумал Старыгин. — Он, кажется, мертв!»

Первым его побуждением было открыть кабинку, попытаться оказать помощь неизвестному, позвать кого-то…

Но тут он оглянулся и увидел в глубине церкви быстро удаляющуюся фигуру. В этой фигуре было что-то странное, неправдоподобное, фантастическое…

Ну да, на удаляющемся человеке, как и на незнакомце в исповедальне, был черный шелковый плащ, полы которого были распахнуты, как крылья летучей мыши. Гигантской летучей мыши.

Старыгин бросился было за этой зловещей фигурой по гулким камням церковного нефа…

Но вдруг фигура поравнялась с колонной и тут же исчезла, исчезла без следа, как будто растворилась в полутьме церкви.

И тут Старыгин осознал весь ужас своего положения.

Кроме него и служителя при входе, в церкви не было ни души. Если он обратится к служителю — тот, разумеется, вызовет полицию, и его, Старыгина, несомненно, арестуют как единственного подозреваемого в убийстве.

И он не сможет ничего привести в свое оправдание! Не рассказывать же полицейским о странной, непостижимым образом исчезнувшей фигуре, похожей на гигантскую летучую мышь!

Этого еще не хватало! И так не слишком они поверят иностранцу, да еще сочтут его ненормальным. Старыгин представил долгое нудное разбирательство в полицейском участке, как придется ждать представителя русского консульства и как из музея Коррер явится эта высокомерная итальянка и будет смотреть на него чуть насмешливо, а он будет оправдываться и мямлить. А возможно, она не станет его защищать, ведь, с ее точки зрения, он, Старыгин, повел себя весьма и весьма странно, сбежал из музея, сунув им картину Тинторетто…

Может быть, это было малодушием, но Дмитрий Алексеевич проскочил мимо служителя, опустив глаза, вышел из церкви и смешался с шумной толпой туристов, в восторге любующихся самой безобразной церковью Венеции.

Взволнованный и напуганный сценой, невольным свидетелем которой ему пришлось стать, Старыгин с толпой китайских туристов прошел несколько кварталов.

Решив, что этого достаточно и никто не свяжет его с трагическим происшествием в церкви Сан-Моизе, он отделился от туристов и свернул в первый попавшийся переулок.

Прикинув, в какую сторону нужно идти, чтобы вернуться в музей, он быстро пошел в избранном направлении.

Казалось, он попал в совершенно другой город.

Только что вокруг была многоголосая толпа, сверкали яркие витрины магазинов и кафе, а теперь Старыгин шел по тихой, безлюдной улочке, на которой трудно было бы разминуться двум пешеходам. Мрачные каменные стены были покрыты многовековой плесенью, в них не было не только витрин, но даже окон.

Что ж, подумал Старыгин, такую Венецию тоже нужно увидеть, и в ней есть своеобразное очарование. Правда, его не так просто заметить и еще сложнее оценить.

И тут, в довершение ко всему, впереди него переулок перебежала тощая черная кошка.

Дмитрий Алексеевич вовсе не был суеверен, однако на сердце у него стало как-то неспокойно, что совсем неудивительно, учитывая предыдущие события. Кто был тот человек, который прислал ему записку и назначил свидание в церкви? Как он связан с картиной, которую привез Старыгин? Для чего нужно было, чтобы привезли именно ту, где адмирал изображен с окровавленным жезлом? И откуда взялся этот второй портрет, если раньше о нем вообще никто не слышал?

Все эти вопросы Дмитрий Алексеевич задавал себе на ходу, не получая ответов. Он прибавил шагу, чтобы покинуть это неприятное место, и вскоре переулок действительно закончился.

Старыгин оказался на краю очередного канала, причем здесь не было ни моста, ни набережной, по которой можно было бы пройти, — переулок просто обрывался в темную маслянистую воду. Чуть в стороне на этой воде покачивалась старая моторная лодка.

Старыгин ничуть не расстроился.

Он не сомневался, что в считаные минуты выйдет к каким-то знакомым местам, к людным, облюбованным туристами улицам между площадью Сан-Марко и мостом Риальто, а потому развернулся и пошел назад по тому же переулку.

Он прошел весь переулок от начала до конца, свернул на более широкую улицу. Кажется, именно здесь он разминулся с китайскими туристами…

Нет, все же не здесь — эта улица была такой же безлюдной и неприветливой, как прежний переулок. Не слышно ни шума толпы, ни голосов, ни музыки…

Ничуть не расстроившись, Старыгин прибавил шагу, прошел до следующего перекрестка и задумался.

В обе стороны уходили такие же мрачные и безлюдные улицы.

В это время справа раздались неровные шаги.

По улице навстречу Дмитрию Алексеевичу шла сгорбленная старушка, одетая во все черное, с черной же старомодной шляпкой на голове и черной сумкой в руках. Старушка остановилась перед обшарпанной дверью, покрытой облезлой масляной краской неопределенного цвета.

— Синьора! — обратился к ней Старыгин по-итальянски. — Вы не подскажете мне, в какую сторону нужно идти, чтобы попасть на площадь Сан-Марко?

Старуха ничего не ответила, мрачно взглянула на Старыгина, достала из сумки большой кованый ключ, отперла дверь и удалилась, заперев дверь перед самым носом Дмитрия Алексеевича.

— А еще говорят, что итальянцы на редкость приветливы! — проворчал он.

Снова оставшись в одиночестве, Старыгин задумался.

Мрачная старуха появилась справа. Следовательно, там есть какие-то обитаемые места…

Он повернул направо и снова пошел вперед.

Улица, по которой он шел, была такой же мрачной, безлюдной и неприветливой, как прежняя. Вскоре она кончилась, уткнувшись в берег канала.

Да что же это такое! Откуда пришла та старуха, если здесь очередной тупик?

Старыгин начал беспокоиться. Он и так потерял уже много времени на бесплодные блуждания в каком-то унылом углу Венеции, а конца этим блужданиям не было видно.

Взяв себя в руки, он снова развернулся и пошел назад.

Скоро он снова пришел на перекресток, но он готов был поклясться, что перекресток этот был совсем не тот, от которого он ушел несколько минут назад. Другие стены, другие двери по сторонам — хотя так же наглухо запертые…

Вдруг над головой Дмитрия Алексеевича хлопнуло окно.

Он поднял голову и увидел в этом окне женское лицо.

Лицо это было, пожалуй, некрасиво, но необычно и выразительно, оно чем-то напоминало лики святых на старых византийских иконах. Это сходство усиливалось окружавшим лицо нимбом светло-бронзовых волос, а также прямоугольником окна, которое служило как бы рамой для женского лица.

Женщина в окне посмотрела на Старыгина и, ни слова не говоря, показала ему рукой налево. Дмитрий Алексеевич хотел что-то спросить у незнакомки, но не успел: окно захлопнулось с таким же звуком, с каким только что распахнулось.

Старыгин пожал плечами.

Странные люди живут в этом квартале…

Впрочем, налево так налево, тем более что направо от этого перекрестка он только что прошел и уткнулся в тупик. Правда, перекресток, кажется, был вовсе не тот… но, в конце концов, он всегда может вернуться на исходную точку…

Впрочем, в последнем Дмитрий Алексеевич вовсе не был уверен: в последние полчаса ему никак не удавалось вернуться туда, откуда он вышел. Видимо, Венеция хотела доказать ему утверждение древнегреческого философа, что в одну реку нельзя войти дважды.

Ну, или в один канал, пользуясь местными терминами.

Старыгин пошел налево.

Эта улица ничем не отличалась от всех предыдущих: такая же узкая, такая же мрачная, такая же безлюдная, окруженная такими же сырыми, заплесневелыми стенами.

Улица сделала небольшой поворот, и впереди показался портал церкви.