Зачем ты пришла?

Определенная цель отсутствовала. Это просто надо было сделать – отвезти тебя в пустую квартиру, чтобы каким угодно образом наполнить собой.

Ты прыгнула мне на шею, стала целовать, обкалывая губы свои иглами моей щетины.

Мы стояли на улице близ моего дома и целовались, уже ничего не боясь. Нас обдавало придорожной пылью из-под колес проезжавших мимо машин, но мы не замечали.

Уселись в машинку и просто поехали. По пути я несколько раз порывался сказать тебе о том, что это наш последний день, но ты перебивала меня смехом, шлепками по моим коленям, показыванием языка и округлением глаз. Тогда ты так и не дала мне сосредоточиться и стать серьезным. И я принял игру: стал хохотать и улюлюкать, бить тебя в плечо, передразнивать и вырывать руль на поворотах. Нам сигналили встречные машины, а мы корчили им рожи.

– Какой этаж?

– Седьмой, лифт сломан, идем пешком, бежим же…

Я нес тебя на руках, потом устал и просто уже тащил. Ты спотыкалась, я поддерживал, ты прыскала, колотя меня кулачками по груди. Мы ударялись о двери чужих квартир, но никто не вышел посмотреть, что за безумие творится в подъезде. Ты зачем-то отдала честь коту, что развалился на соседском коврике, я не попадал ключом в замочную скважину, меня сотрясал хохот.

Мы вошли и сразу повалились на пол, в одежде, в обуви. Нас разрывало от смеха, от страсти, от одышки, от счастья. Я, смеясь, выплюнул рукав твоей куртки, чуть не задушил себя, стаскивая шарф, ты пнула ногой коробку с кремами и щетками для чистки обуви – все это разлетелось по коридору.

Пропела кукушка в часах, и я почувствовал твою пульсацию внутри, обварил свое вспухшее окончание в твоем кипящем томатном соке, ты вскрикнула, стиснула зубы, зажмурилась, словно от нестерпимой боли, и… я стал сдуваться, я уменьшался, я потерял свою цельность, я обмельчал… Томатный сок был слишком горячим, твой крик слишком громким…

Эти обеды в машинке. И разговоры. И Светкины скандалы – уже ставящие к стенке, бьющие дробью в висок. И мои мнимые поиски работы. Все это шло и шло, катилось, словно обмазанное салом жизни колесо – куда оно неслось, к какому шлагбауму?

Деньги у нас в семье стремительно кончались. Светкина работа приносила все меньший доход, моя приносила лишь раздражение с пятью нулями. А ты все смеялась и веселилась, все ездила наращивать ногти и покупать новое кружевное белье. Никакой кризис тебя не касался, даже волосок на голове не дрогнул. Ты говорила, что рождена жить в достатке – и плевать на то, что творится в стране и что там сказал очередной кликуша от экономики. Главное, быть оптимистом, забить на все, смотреть вперед и жить легко. Я же таскал на себе мешки, набитые клацающими ртами всепожирающей тоски, и с каждым днем они тяжелели. Уже было не разобрать, где там тоска, где я сам, где экономический коллапс, но с каждым днем я становился все злее, раздраженнее, а ты ничего этого не замечала.

Ты ела отварную гречку с котлетой, что Светка оставила мне, уйдя на работу, и вворачивала мне в уши слова о том, что Лимонов – это просто хитрый старик, который останется наплаву при любой власти, при любом раскладе. Что ему все равно, кого критиковать, и что мне за ним по части лицемерия не угнаться. Меня в тот момент совершенно не волновал Лимонов, почему ты говорила о нем? При чем тут Лимонов, когда жрать нечего и не на что купить занавески в детский сад?

Но ты продолжала свое злое озорство: нет, ты хочешь быть таким же, как Лимонов, говорила ты, поплевывать на все с постамента лидера и звезды, хаять и обстебывать женщин, кормить всех и вся глупыми и пустыми прибаутками про свою размудошную жизнь болвана-денди.

Ты прочитала всего одну его книгу – откуда все это… Сам я к тому времени прочитал две, от этого было еще хуже. Ну чему я мог научить тебя, если прочитал всего две книги Лимонова, как я мог с тобой спорить? Но я знал, что мог и должен был. Лимонов – он внутри, вокруг и над, а не в книгах. Все должно быть известно до того, как ты об этом прочтешь, говорил я. Буквы должны вызывать лишь одно чувство – я и так это знал, а теперь вот просто освежил. Но ты поедала содержимое Светкиных тарелок с улыбкой, словно заказала все это на свои деньги в ресторане. Неужели тебе настолько плевать на нее, а? Ну откажись, откажись хоть раз от еды той, с чьим мужем ты мотаешься по посадкам и лесам, обдирая спину о кору деревьев, распугивая воробьев прекрасно-сладостным рычанием.

Не должен лезть тебе в горло Светкин кусок, но он лезет.

Много раз мне казалось, что котлета наконец не выдержит, разбухнет в твоем горле, из нее вылезут маленькие мясные щупальца, прорвут твое горло, заползут в уши, вонзятся в глаза… Брызнет Светкин компот у тебя из ноздрей, смешанный с кровью. Повыбивают тебе зуб за зубом вдруг ожившие молоточки куриных косточек. Но нет, ты ешь – и слушаешь журчание реки. У тебя обед. И эта река. Одна на всех нас. Еще вчера она уносила вниз по течению беспечный смех моей дочери, но уже сегодня уносит обглоданные тобою куриные кости.

Тянулись тяжелые, душные месяцы.

Иногда нам удавалось вырваться ко мне в деревню на ночь.

Мы ложились в четыре, а в шесть ты уже вставала, чтобы ехать домой. Ты включала свет, загоняя меня, похмельного, сонного, с головой под одеяло. Ты шуршала юбкой, кофтой, лифчиком, надевая все это медленно, растягивая мои мучения. Затем ты доставала припасенные на утро кефир и булку – и начиналось самое страшное. Ты глотала этот кефир просто издевательски. Хотелось сдохнуть. Езжай и пей в машинке! Выйди на улицу – и пей там! Выключи свет, уходи! Неужели тебе не бывает плохо? Неужели не ты заснула в четыре утра, как и я?

Стоит как ни в чем не бывало, уже напомаженная, уже нарумяненная, уже причесанная, и пьет кефир. Прямо в темечко, в пульсацию вен, в ломоту глаз.

Однажды мы решили изменить своим планам и пошли далеко в поле, взяв с собой две бутылки шампанского и сигару. Ты неумело курила ее и кашляла сквозь смех. Мы пили шампанское из горлышка, то и дело опрыскивая им чернозем. В поле была абсолютная тьма, звезды сыпались с неба, как новогоднее конфетти. А может, это просто была такая ночь? Ночь в августе, когда осыпается небо, предвещая скорое увядание всему?

Мы сидели на клочке травы, чудом сохранившемся в поле, и смотрели, как звезды летят, теряясь где-то посередине между нами и космосом. Ты завела разговор о том, что мы мучаем своих супругов, я не дал тебе его закончить и повалил прямо на пашню. А звезды все падали, падали, но ты так часто выдыхала в небо, что они гасли, лишь начав свой полет.

Эта черная августовская ночь давила мне на плечи, я вспотел, но не мог остановиться. Это была ты, та, которую обещало мне небо – и вот наконец подарило окончательно. Я поднял голову, посмотрел вперед, в темноту. Показалось, кто-то притаился там, вдалеке, присел на корточки и плачет, закрыв ладонями лицо. Эти ладони и было все, что я видел во тьме, остальное дорисовывалось само, но всхлипы и стоны – они были реальными. Я хотел спросить тебя, видишь ли ты что-нибудь, но ты стонала в унисон с существом. Я закрыл глаза и усилился, ускорился, а через минуту зарычал, больно укусив тебя. Ты вскрикнула, заплакала, но сразу же разродилась звуком счастливым, победоносным, и я стал целовать тебя куда попало, с удовольствием проглатывая маленькие катышки земли, что покрывали твое лицо.

Дойдя до ближайшего фонаря и осмотрев себя, мы увидели, что все извалялись в каких-то перьях. Мы смеялись, собирая эти перья друг с друга. У тебя их было особенно много в волосах.

Земля, перья и колтуны в твоих волосах – такова моя любовь. Любовь? Неужели? Так вот оно что? Это – любовь? Так вот она какая значит? Вся из земли, перьев и сгоревших звезд? Из этой вот улыбки, из мятой твоей кофточки, с торчащей лямкой бюстгальтера? Из этих полных шампанского глаз? А где же наши две бутылки? Мы забыли их в поле, так и не допив. Оставим духам ночи на опохмел.

Теперь я знаю, как ты выглядишь, любовь, я знаю, что ты такое. Вот они – вопросы на ответы.

Мы стали смеяться, срывая траву в темноте и кидаясь ею друг в друга, и я попросил тебя не глотать кефир в шесть утра, не включать свет. Ты сказала, что все это тоже часть любви, просто не совсем очевидная часть. Я поверил и посадил тебя на плечи.

Вскоре кувшин жизни треснул: ты ушла от мужа, я от жены. Твой уход был куда драматичнее: со скандалом и слезами – его и твоими. Чего у вас там только не было: ты выбегала на улицу с сумками, он бежал за тобой, приводил назад, вы оба сидели на твоих тюках, одетые, в снегу, и рыдали. Потом ты сбегала снова, он опять гнался за тобой, грузил на плечи вместе с сумками, нес домой на глазах у одуревшей публики. Сумки твои разлетелись по подъезду, из них выпали тарелки, туфли и помады с лаками для ногтей и волос. Вы все это вместе собирали, хлюпая носами и покашливая, и муж бормотал, не разбирая своих же слов:

– Ну? Ну что ты? Ну как же так? У нас ведь ребенок… Ну давай пойдем в кино, давай поедем к твоим подружкам в гости, давай возьмем горящий тур… Ну? Ну что ты? Как же так?

Ты не хотела в кино, ты хотела, чтобы тур сгорел вместе с мужем. Ты говорила, что поздно, что надо было обращать на тебя внимание раньше, а не просить три разных блюда утром, в обед и вечером. Он злился, прижимал тебя к стене, пытаясь целовать и хватать за все, что попадется под руку. А под руку попадались только твои царапающие ногти. Ты просила, умоляла его отстать от тебя, начать новую жизнь с чистого листа, но он хотел старой жизни, той, в которой осыпается фикус в гостиной и перед носом его хлопает дверь спальни.

Я представлял, что там у вас за драма сейчас происходит, и бегал по съемной квартире от стены к стене, выбрасывая в окно только что прикуренные сигареты одну за другой.

Может, еще получится жить втроем, думал я? Как втроем, если вчетвером: ты, Светка, твой муж и я? И все наши дети вместе – ныне живущие и будущие. А что, Платон же пропагандировал такого рода коммунизм – все дети в общине принадлежат сразу всем… А Платон мудрый был муж, зря не написал бы. Тогда не принято было зря писать.

Надо позвонить, надо сказать, надо поговорить, подумать всем вместе…

И снова беготня с балкона в туалет, из кухни в коридор, и снова сигареты, сигареты, кружка воды, сигареты.

Давай уже звони! Вернулась к нему? Уже лежишь на спине и громко стонешь вся в слезах? Звони! Ушла, и скоро будешь стонать подо мной? Звони! Но не молчи – звони же! Но ты не звонила, ты рвала его куртку, отбивалась ногами, сумки твои выпадали, содержимое их вновь и вновь вываливалось. И ты уже его не собирала. Ты выскочила во двор и запрыгнула в такси, кое-как рассовав свои вещи на заднее сиденье. Муж твой задыхался, уперся ладонями в колени, кривил лицо, смотрел на отъезжающее такси. Ты вытирала дрожащие скулы, глядя на него сквозь бешеные дворники, разгоняющие капли со стекла. Ты улыбалась, словно победила в бою без единого правила, ты ощущала горячие еще частички его кожи под ногтями.

Я все ждал звонка, и он грянул:

– Алло… Это я, – осведомила Светка тихим голосом. – Просто с другого номера. Мы тут сидим с подружкой, диски твои слушаем… Этих… Ну разных… Ну? Ну что ты? Ну как же так? Приезжай, очень, очень жду тебя… Зачем ты переехал? Вези все назад… Мы все забудем…

Из меня полыхнуло и тут же угасло:

– Спасибо, хорошо. Я скоро… нет, не скоро… Пока.

Где ты? Где ты? Где ты? Приезжай, очень, очень жду тебя.

Звонок, спотыкаюсь, жму на все кнопки сразу, выдавливаю сиплое «Ну как?!»

Ты – само спокойствие:

– Я переехала. Сегодня буду с мамой. Не увидимся. Мне надо с мамой побыть.

Налил горячую ванну, вылил полбутылки хвойного экстракта и бросился в это черное варево с головой. Зубные щетки и мыло полетели в пучину за мной. Я набирал черную воду в рот и плевался в стену. Я плавал. С мылом и щетками наперегонки.

Светка… Мой уход она переживала по-черному.

В тот вечер она приехала ко мне с подругой. Я не мог отказать ей в этом – чувство вины за содеянное хватало меня за горло. Светка с подружкой ввалились в квартиру веселые и сырые, холодные капли с них летели во все стороны.

Светка была уже хорошо навеселе, подружка совершенно трезва. Все, что было в холодильнике, я поставил на стол. Светка выкатила из пакета пару бутылок водки и много-много пива. Я стал все это открывать, разливать, подавать. Светка смотрела на меня плывущим взором, губы ее сложились в ромбик, голова неестественно наклонилась вправо.

Она сказала с вызовом:

– Послушай, проклятый Сергеев. А что ж ты группу-то свою забросил? И не говори, что не забросил. Я с ребятами разговаривала, говорят, совсем не ходишь на репетиции, песен не сочиняешь, и вообще тебя не найти нигде. Пропал, видишь ли! Совсем тебя проститутка твоя поработила, да?

Обороняться оказалось бесполезно – Светка была настроена крушить словами все, что попадется. И я просто задал пустяшный вопрос:

– Почему проститутка-то?

Светка икнула:

– А кто ж еще? От своего мужа гуляет, моего увела из семьи – проститутка самая натуральная. И даже нет, нет, не проститутка! Просто обычная блядина, вот кто она. А ты-то повелся? Влюбился? Ой ты, господи, смотрите-ка. Сейчас она два месяца еще потрется об тебя лобком и другого найдет. А ты ко мне приползешь – только не приму я.

Светка еще долго изливала свою злую грусть на наши с подружкой головы.

Подружка молчала, то и дело поправляя очки. А я слушал Светкину брань, изредка бросая бессмысленные реплики.

Мы наливали, выпивали, курили. Потом включили музыку, стали танцевать и просто корячиться, подпрыгивая и падая на пол. Подружка сидела на стуле, поправляла очки, сложив ногу на ногу, словно она наше жюри. Интересно, сколько баллов мы тогда набрали?

Сосед снизу вдруг засадил ногой по батарее. А может, битой?..

А потом – подъезд, темнота, мы спускаемся по ступенькам, Светка прижимает меня к стенам, к перилам, ловит губами мой рот, я уворачиваюсь, вырываюсь, Светка догоняет, берет меня за руки, за плечи, сдавливает шею, что-то шепчет.

Наконец входная дверь, я открываю ее, пытаюсь удержать, но ветер рвет ее на себя, в меня стреляет то ли град, то ли снег, то ли дождь, глазам становится холодно до ломоты.

Светка смеется, запуталась в собственных ногах, подружка поддерживает ее, поправляет очки и себе, и ей. И вот такси осветило фарами напористые косые струи, подружка кое-как вытолкала Светку на улицу, она все тянула ко мне руки – оттуда, из холодной темноты. Пальцы ее хватали пустоту, она что-то еще кричала, но дверь захлопнулась – и все стихло.

Я схватился за батарею, с яростью рванул ее на себя, пытаясь оторвать, но оторвал лишь горячую пыль.

Утром следующего дня, которое началось для меня в три часа, я включил ноутбук и прочитал там сообщение от Светкиной подружки: «Спустись на улицу, под балкон, может, что-то еще осталось. Ты вчера все вещи своей новой девушки повыкидывал. Это Светка тебя довела».

Светка. Довела.

Бросился на балкон, глянул вниз: талый снег, чернеет мерзлая земля, трясутся на ветру остатки травы, а в них запутались цветастые лифчики и футболки, одно платье улетело к другому концу дома, одно повисло на школьном заборе, напротив. Твоя любимая сиреневая кофта лежала в луже, подо льдом, раскинув рукава, словно утопленник – руки.

Ты пришла вечером, обозвала меня распухшей рожей, ты кричала, угрожала, сотрясала воздух:

– Почему весь пол в гостиной в кетчупе и еще каком-то дерьме?

– Потому что я хотел нарисовать картину на полу… Майонезно-кетчуповый пейзаж… Но я ж забыл… Ты большой противник прекрасного…

– Пр-ридурок! – крикнула ты и ушла плакать в ванную.

Светка специально меня подставила. Написала тебе эсэмэс, что была у меня в гостях и мы трахались всю ночь. И ты ничего не хотела слушать. Даже то, что если бы я хотел трахаться с ней, то для этого не нужно было бы съезжать из своей законной квартиры.

А как живописала Светка процесс выбрасывания вещей с балкона:

– Он посылал тебя всеми словами – и выкидывал лифчик, он проклинал тебя – и выбрасывал кофту, он смеялся над тобой – и отправлял на воздух платье…

И ведь все это правда валялось там, внизу. Поэтому и вплетенная в правду ложь воспринималась тобой как правда. Пришлось мне все валить на спиртное. Тебя это не убедило. Спиртное не может быть оправданием, кричала ты.

Чего ты хотела от меня? Чтобы я что? Повернул все вспять? И твои кофты с трусами прилетели бы назад в шкаф, как при прокрутке кинопленки назад?

Я стал успокаивать тебя, взял на руки и побежал в кухню, затем снова в гостиную, забежал в ванную, я просто бегал с тобой на руках по квартире. Ты норовила укусить, исцарапать меня и все била, и била, и била кулачком в плечо и в грудь. Я бросил тебя на кровать, рванул юбку, что-то лопнуло.

– Все повыкидывал, еще юбку мне порви! Иди вот, собирай теперь все… а-а-а… а-а-а-а…. ум-м-м-м… а-а-а-а-а, да-а-а…

А за окном крупные ленивые хлопья валили с неба день и ночь, погружая город в белую дрему. Мы гуляли с тобой в парке, валялись в сугробах, ели снег. Ты вдруг перестала смеяться, глянула на меня пугающе серьезно, отдышалась, стала говорить:

– Знаешь, я вот теперь только поняла, что такое любовь. Вот я смотрю на других мужчин, да? А у них дырки вместо лиц. Вот идет нормальный парень – ноги, руки, туловище, а лица нет, сквозь овальную дырку в голове виден все тот же город – дома, небо. И только у тебя одного лицо есть. Только от тебя тепло исходит. Только с тобой я могу есть снег и плеваться с балкона – кто дальше. Только тебе я могу простить размазанный по полу кетчуп. Только твой запах я чувствую везде, где бы ни была. Твои подхалимские любовные стихи кажутся мне совершенством. Даже твоя эта дурацкая группа, твои эти Сорокины и пелевины, твои фильмы замороченные, линчи и фон триеры, твои друзья-алкоголики, – все это словно живет уже во мне, где-то глубоко-глубоко. Словно оно все уже мое собственное. Вот что такое любовь. Это спайка, вхождение одного существа в другое, это даже не пазл – между элементами пазла все равно зазорчик есть, – это ну вот как снег – снежинки падают, вроде бы каждая индивидуальна… а ложится на землю – и нет ее, она не часть сугроба, а сам сугроб и есть… понимаешь?

Зря я тогда смеялся над твоими хлипкими сравнениями, над дырками вместо лиц.

Ты обиделась, чуть не заплакала. Я пересилил позывы к смеху, прижал тебя к себе и целовал, целовал, целовал… А потом шепнул тебе в притворной романтике:

– Слушай, любимая… а представляешь, каково сейчас твоим лифчикам, кофтам и платьям под балконом… Они лежат под снегом, одинокие… думают, где там наша хозяйка ходит… С кем она сейчас…

– Блин, что же это за мудак на мою голову… – сказала ты и уронила варежку.

Я поддал ее ногой – и тут же побежал за ней, крича на бегу:

– Скоро Новый го-о-о-од!

Новый год мы решили встречать у твоей мамы, втроем. Она справедливо хотела посмотреть, с кем же это милуется уже столько времени ее единственная дочь. У нас было пять бутылок шампанского и целый стол салатов. Мама рассматривала меня строго, привычно, а тебя так, словно в первый раз видит.

В ожидании Путина мама стала расспрашивать меня о работе. Ей не нравилось, что дочь связалась с ресторанным певцом. Но ты не дала ей договорить:

– Мам, он в поиске работы, такое бывает, хватит.

Ты смотрела на меня так, словно я отливал платиной.

Твоя мама была не из робких. Она говорила, что до сих пор не может понять, как можно было уйти от мужа, лишить ребенка отца. Я во многом был с ней согласен, но говорить об этом при мне… Ты все понимала, старалась сменить тему.

И вот наступило Putin's time. Надо было отламывать кусочки от шоколадки и кидать их в бокалы. У меня откололся слишком большой кусок, но мне это нравилось. Я сунул его в бокал, он наполовину торчал оттуда, словно кривой шоколадный айсберг. Мама с изумлением смотрела на это, но уже ничего не говорила.

Путин сообщил, что россияне – самый терпеливый и отзывчивый народ, что россияне никогда не желают зла другим народам, что россияне великодушны и нестяжательны. Мы выпили, я закусил своим айсбергом, ты мечтательно смотрела в телевизор, мама потирала глаза и копалась вилкой в салате.

…Завертелся разговор о том, что тетя Люба из дома напротив больше не может терпеть ежемесячного понижения оклада, что Михаил Алексеевич, управдом, сказал, что никогда не подает деньги нищим, потому что за каждым из них стоит мафия, что позавчера где-то под Норильском члены ультраправой организации «Правая рука судьбы» убили двух кавказцев на вокзале, что воспитательница в соседнем детском садике отнимала еду у детей, что мать обворовала собственного сына…

Ты вскрикнула:

– Ты бы спел нам что ли!

Я посмотрел на Баскова, пляшущего в экране «Первого канала». Ты его выключила. И мне пришлось петь.

Сама собой полилась из гортани, подслащенной айсбергом, «Как молоды мы были».

Твоя мама меня похвалила, но тут же ее понесло куда-то в даль и в глубину: почему это я спел такую сложную песню? Зачем? Ведь Новый год, мог и что-то полегче. Хочешь казаться лучше, чем ты есть? Хочешь произвести впечатление? То есть ты натура эгоистичная и избалованная? Почему ты ушел от жены? Общаешься ли с дочкой? Почему ты не обнимаешь Ляну? Что у тебя за наколка была на руке? Чем ты ее сводил?!

Работать детектором лжи она закончила словами: «Ладно, молодежь, сидите. Я спать». И ушла.

А нам пора было ехать к Бастрыкину, чтобы там продолжать феерию празднества, которая у твоей мамы дома была совершенно немыслима. Ты с улыбкой сказала, что у Бастрыкина, наверное, накурено, слишком много людей и все пьют водку без меры. Поэтому давай-ка мы пока поднимем бокалы, тост за нас двоих, а потом поговорим.