Атомный ангел

Впрочем, в рубку все равно никто не вошел бы – дверь спроектирована так, чтобы через нее не могли прорваться даже самые отчаянные и хорошо подготовленные угонщики.

Охранники, скорее всего, вооружены пистолетами Стечкина, но против этой двери пистолеты бесполезны. Интерком я выключил: пусть бесятся молча.

Я пролетел десять миль над Северным морем, внимательно вглядываясь в показания радара, однако видел перед собой лишь ясное чистое небо. Затем начал плавный поворот направо, к Ла-Маншу. Здесь придется смотреть в оба. Ни в каких полетных листах мой маршрут не значится, а воздушный коридор над Ла-Маншем – один из самых напряженных в мире.

Далеко внизу и слева показался Кале. Скоро он скрылся из виду, и появилась Булонь. Справа от меня промелькнул Дувр, затем Бичи-Хед. Внимательно глядя вперед и по сторонам, я снизился до восемнадцати тысяч футов, потом резко повернул влево и направился прямо к французскому побережью. Включить радио я не потрудился – и так ясно, что французские диспетчеры сейчас надрываются в эфире и кроют меня последними словами. Десять тысяч футов до земли.

Через несколько минут я увидел впереди Дьепп, сбросил скорость до двухсот пятидесяти узлов и начал снижаться быстрее. Над Дьеппом я пролетел на высоте семи тысяч футов: «Ил-62» уже начинал – медленно, неохотно – отзываться на движения штурвала. Шла двадцать первая минута одиннадцатого.

* * *

На участке шоссе 27 от Дьеппа до Руана имеется пост контроля скорости, и сегодня на посту дежурили двое жандармов. Оба сидели на своих «Мото Гуцци» с литровыми движками, и один просвечивал дорогу позади себя «Васкаром». Дорога была двухполосная, широкая, прямая, как стрела, и совершенно пустая: зимой по ней почти никто не ездил.

За спинами у жандармов простиралось пшеничное поле, а по полю, таща за собой большой крытый прицеп, тарахтел трактор – новенький «Рено». На трактор жандармы не обращали никакого внимания: взгляды их были прикованы к серебристому спортивному автомобилю: тот мчался явно быстрее разрешенных ста сорока километров. Жандарм с «Васкаром» поднял радар, тщательно прицелился и нажал на рычажок. Стрелка измерителя скорости мигом перемахнула за сто сорок, затем за двести, где шкала заканчивалась.

Водитель спортивного автомобиля «Астон Мартин DBS Вэнтидж» крепко сжимал вспотевшими руками руль. Детектор радара на приборной доске громко пискнул, когда он проскочил на скорости сто сорок пять миль в час мимо грузовика с прицепом, – и сразу за ним водитель увидел двоих жандармов на мотоциклах.

Недолго думая, он переключился с пятой передачи на четвертую и вдавил в пол педаль акселератора. Машина прыгнула вперед, ускорение вдавило водителя в кожаное сиденье, стрелка спидометра метнулась к отметке «сто шестьдесят пять». На долю секунды он позволил себе бросить взгляд в зеркало и увидел, что полицейские срываются с места и мчатся за ним; еще пара секунд – и они превратились в едва видимые точки на горизонте. Скорость все увеличивалась: сто семьдесят. сто семьдесят пять. сто восемьдесят. наконец сто восемьдесят пять. В окне промелькнул оранжевый «Ситроен» – воздушной струей от «Астон Мартина» его едва не снесло с дороги. Водитель откинулся на сиденье: он наслаждался быстрой ездой, наслаждался мощным автомобилем, послушным каждому его движению, – и наслаждение было тем острее, что за эти гонки по сельской местности ему очень хорошо заплатили.

В полутора милях от него, отчаянно воя сиренами, мчались по шоссе два «Мото Гуцци». А в полумиле за ними грузовик с прицепом, с номерами Монтелимара, вдруг повел себя очень странно: развернулся поперек дороги, сдал назад, полностью перегородив шоссе, и остановился.

* * *

Я сбросил скорость до ста сорока узлов. Сигнализатор сваливания пищал теперь непрерывно. Самолет почти не слушался штурвала. Подо мной простиралось широкое пустое шоссе. Вот появился грузовик с прицепом – как раз там, где нужно. Мы пронеслись едва ли в пятидесяти футах над крышей прицепа: я выпустил закрылки и шасси. Массивный нос «ИЛа» стремительно приближался к асфальту. Мы садились – нет, падали. Изо всех сил я тянул штурвал на себя, чтобы выровнять нос, и крутил руль, удерживая самолет в горизонтальном положении. «Сейчас! – думал я. – Вот сейчас!..» Я оттолкнул от себя все четыре рычага тяги: самолет рванулся вперед – и в тот же миг шасси мягко коснулось земли. Уже поздравляя себя с успехом, я потянул рычаги на себя; однако, к моему изумлению, самолет снова подпрыгнул на несколько футов в воздух и приземлился на шоссе так, что от удара у меня сотряслись все кости. Снова мы подпрыгнули и грянулись оземь и снова – и на этот раз, к огромному моему облегчению, остались на земле. Со страшной скоростью самолет летел вперед по шоссе: несколько мгновений спустя нос его опустился, и носовое шасси коснулось земли. Я выждал еще несколько секунд, затем перевел рычаги подачи газа на полную реверсивную тягу и изо всех сил нажал на тормоза.

Скорость на спидометре начала падать: сто двадцать. сто. восемьдесят. семьдесят. шестьдесят. Я резко повернул самолет направо – прочь с дороги, в поле, и остановился в сотне ярдов от трактора с прицепом, направляющегося прямиком к нам.

Я включил интерком.

– На борту самолета детонаторы, через четыре минуты они взорвутся. Откройте все выходы, включая аварийные, выходите из самолета и бегите как можно дальше! Любой, кто попытается войти в рубку, будет убит на месте. Слава Израилю! Свободу евреям Советского Союза!

Задний борт прицепа откинулся, и взгляду предстал вертолет «Аэроспатиаль Пума», а за ним еще два. Все машины гордо несли на бортах надпись золотыми буквами: «Французский вертолетный транспорт».

Трактор и трейлер остановились у хвоста самолета. В трейлере, среди прочего, лежал свежий труп с новенькими зубными протезами. Должно быть, ни одному мертвецу на свете не посчастливилось получить такие тщательно изготовленные вставные зубы, как этому безвестному бедолаге, поступившему к нам из анатомического отделения «Слона и замка». Труп принадлежал солдату, умершему от сердечного приступа. Свое тело он завещал на благо родины – и теперь, быть может, с гордостью взирал на себя с небес, довольный тем, что стал, пусть и посмертно, важным участником секретной операции.

Вставные челюсти трупу подарили для того, чтобы легче было его идентифицировать. Во всем до мельчайших деталей они соответствовали зубной формуле сэра Айзека Квойта – и я чертовски надеялся, что на борту самолета, за штурвалом которого сейчас сижу, сэр Айзек все-таки найдется.

Один за другим пассажиры выпрыгивали из самолета и бежали через поле, причем замглавы КГБ Стачинов бежал быстрее всех. Не таким уж крутым парнем он оказался, и похоже было, что дома его ждет нелегкое объяснение с начальством.

Послышался стук в дверь рубки: три быстрых удара, пауза, два помедленнее, пауза, еще три быстрых. Я открыл. На пороге стояли двое французских фермеров в синих джинсовых комбинезонах. Однако от обычных фермеров их разительно отличали пистолеты-пулеметы «Стерлинг» в руках и балаклавы, скрывающие лица.

– Можно идти, сэр. Мы нашли сэра Айзека.

– И где он был?

– В грузовом отсеке. В переносном курятнике, среди двух тысяч кур.

Еще две минуты, и три «Пумы» взмыли в небеса. Я смотрел вниз: на обнаженное поле, на раскинувшуюся посреди поля серебристую птицу с красными звездами на крыльях и серпом и молотом на хвосте, на толпу людей, что, словно перепуганные муравьи, толпились в нескольких сотнях ярдов от самолета. Вдруг из окон самолета вырвались два оранжевых языка пламени, за ними повалил густой дым. Огонь, словно лезвие ножа, полыхнул по всей длине огромной машины, и самолет скрылся в клубах дыма и пламени. Я взглянул на человека рядом – высокого крупного мужчину с девятидневной щетиной, в измятой одежде, с изумленным и растерянным взглядом.

– Не волнуйтесь, сэр Айзек, – сказал я бодро, – через несколько часов будете дома!

Квойт слабо улыбнулся. Пожалуй, не улыбнулся бы вовсе, знай он, что официально объявлен погибшим и еще довольно долго ему предстоит оставаться «живым мертвецом».

Одна «Пума» оторвалась от нас и направилась на юго-восток, к центру Франции. Другая – на восток, в сторону Германии. Мы летели на север, к Ла-Маншу. Далеко на западе, посреди пролива, вдалеке от бдительных взоров французских пограничников, нас ожидал катер с мощным мотором, принадлежащий корабельной Службе специального назначения. Рано или поздно «Французский вертолетный транспорт» получит назад два из трех своих вертолетов. Один найдут брошенным в Германии, другой – в Центральной Франции. Судьба третьего останется неизвестной вплоть до дня, когда осушат Ла-Манш.

Под нами скользило французское побережье. Я взглянул на часы: без восьми минут двенадцать по английскому времени. В редакции «Франс-суар» сейчас надрывается телефон: если редактор новостного отдела уже снял трубку, неизвестный корреспондент, задыхаясь от волнения, рассказывает ему о том, как Израильский фронт свободы, новая организация, поставившая себе целью добиться свободного выезда евреев из СССР, угнала и взорвала советский пассажирский самолет. И это лишь первая успешная операция отважных борцов за права еврейского народа! Плохо придется Советскому Союзу, если Политбюро не поспешит выполнить их требования.

Не пройдет и суток, и весь мир прочтет об этом в газетах или услышит в новостях. Любопытно, сколько людей догадается, что Израильского фронта свободы нет и никогда не было? Что название это изобретено на совещании на пятом этаже неприметного дома по Карлтон-Хаус-террас, а роли евреев-фанатиков сыграли четырнадцать десантников из спецназа МИ-5 – и один чертовски усталый, голодный и невероятно вонючий шпион?

Глава 10

Было десятое ноября, и температура в Адамсвиле, штат Огайо, составляла минус два градуса по Цельсию. Отопление под полом работало на полную мощность; тихое бульканье горячей воды в трубах оставалось единственным звуком в кабинете Гарри Слэна.

Сам Слэн сидел у себя за столом. По дороге в офис он чертовски замерз и еще не отогрелся.

В окне, снизу покрытом ледяными узорами, виднелся тусклый красный шар солнца над заснеженной равниной – и грузовичок, что, отчаянно пыхтя и мигая фарами, поднимался по шоссе в гору.

На столе у Слэна лежала большая стопка писем. Он обожал разбирать почту – особенно любил письма, по конвертам которых трудно определить, от кого они и о чем. Вдруг какой-нибудь анонимный благотворитель пришлет ему однажды чек на миллион долларов? Маловероятно, конечно, но вдруг.

Третьей в стопке оказалась открытка от коллеги, отдыхающего сейчас на Гавайях: белая полоска песчаного пляжа и яхты, лениво покачивающиеся на волнах. По лицу Слэна расплылась широкая улыбка – вспомнился долгий уик-энд на «Шансон-II». Почти два месяца прошло с того потрясающего, невероятного, немыслимо распутного, исполнившего все его потаенные желания, словом – с самого чудесного уик-энда в его жизни. Порой Гарри даже играл с мыслью написать Эве, но не решался – не дай бог, секрет раскроет его жена Миртл. Однако за прошедшие шесть недель он не раз замирал с открытыми глазами, откинувшись на спинку стула, и сознание его устремлялось далеко-далеко, на борт роскошной яхты под теплым средиземноморским солнцем, к немецкой красавице, раскинувшейся на мягких подушках королевского ложа, к ее крепкому и гибкому телу, упругой груди, влажному лону, умелым пальцам и язычку.

Фантазии Слэна прервал стук в дверь. На пороге стоял Мэтт Кросник, главный инженер завода АКПИ в Адамсвиле. По четвергам директор и главный инженер вместе обходили завод.

– Доброе утро, Мэтт, – поздоровался Слэн.

Начал было подниматься на ноги – и замер на полдороге, ощутив, что густо краснеет. Подняться из-за стола – по крайней мере, на глазах у постороннего – было для него сейчас смерти подобно: он был чертовски возбужден и понимал, что даже мешковатые брюки этого не скроют.

– Доброе утро, Гарри. – Мэтт бросил на него недоуменный взгляд и добавил: – Вижу, ты еще не закончил с почтой. Может, мне зайти минут через десять?

– Нет-нет, что ты! – поспешно ответил Слэн, более всего на свете желая именно того, чтобы Кросник вышел и зашел минут через десять. – Не беспокойся!

Согнувшись почти вдвое, он встал, застегнул пиджак, сунул руки глубоко в брючные карманы и бочком выбрался из-за стола. «Что это с ним? – подумал Кросник. – Радикулит, что ли?»

На адамсвильском заводе АКПИ трудились девятьсот тридцать человек. Уже пятнадцать лет работали они с гексафторидом урана – радиоактивным газом, создавая на его основе топливо, которому предстояло около года провести в активной зоне ядерного реактора, затем от полугода до года – на дне охладительного бака, а затем на несколько столетий скрыться в тяжелых радиационно-стойких контейнерах и упокоиться на дне океана или глубоко под землей. И за все эти годы ни один человек на заводе не погиб, не пострадал, не получил даже малейшей передозировки. Показателями безопасности своего производства Слэн гордился – и по праву.

После утренней проверки директор и главный инженер отобедали в столовой, затем Слэн вернулся в кабинет, сел за стол и продолжил разбирать почту. Где-то в середине стопки обнаружился большой белый конверт, адресованный ему и помеченный: «Конфиденциально, лично в руки». В углу конверта виднелась нью-йоркская марка, больше никаких особых примет не было. Интересно, кто бы мог это прислать. Никаких версий в голову не приходило. Слэн вскрыл конверт ножом для бумаги. Первой выпала оттуда записка, отпечатанная на машинке. Очень короткая. «Обращаюсь к вам по рабочему адресу, потому что плохо помню домашний. Надеюсь, этот маленький сувенир вас порадует!» Вслед за ней Слэн извлек четыре фотографии. Цветные фотографии, сделанные явно профессиональной камерой и фотографом, который, судя по четкости изображения, отличной композиции, глубине резкости и верности цветопередачи, свое дело знал.

На первом фото Гарри Слэн, совершенно голый, лежал на королевской кровати в обнимку со сногсшибательной обнаженной брюнеткой. На второй Слэн, снова голышом, стоял, согнувшись, посреди каюты, а та же брюнетка – обнаженная, если не считать высоких желтых сапог, – хлестала его веревкой по спине. При этом воспоминании Слэн поморщился: не от того, что его выпороли, а от того, что три недели после этого исхитрялся не поворачиваться к жене голой спиной. На третьем снимке Слэн и все та же красотка сидели вдвоем в кресле-качалке, судя по всему, на палубе яхты: за ними простиралось сапфировое море, а вдали, на горизонте, просматривались легко узнаваемые очертания французского порта Сен-Тропе. Приглядевшись, можно было заметить, что плавки у Гарри Слэна спущены до колен, а девица ласкает двумя пальцами его восставший пенис. На четвертой фотографии Слэн и девица занимались любовью в кабине, стоя на четвереньках, «по-собачьи».

Гарри побелел, как стенка, руки затряслись. Два месяца он был убежден, что Дейк Шледер пригласил его провести уик-энд у себя на яхте лишь по одной причине – хочет купить АКПИ и решил заранее познакомиться с одним из самых ценных своих будущих работников. Пожалуй, Слэну показалось немного странным, что на яхте собралось столько людей из атомной индустрии, однако рядом была Эва, так что он почти ничего вокруг не замечал и на беседы с другими гостями времени не тратил. Вернувшись домой, он начал покупать «Уолл-стрит джорнал», листал страницы и, встретив где-нибудь упоминание одной из компаний Шледера или его самого, расплывался в улыбке, гордясь знакомством с великим человеком.

Однако сейчас улыбаться Слэну вовсе не хотелось. «Обращаюсь к вам по рабочему адресу, потому что плохо помню домашний.» Что это такое? От кого?! «Надеюсь, этот маленький сувенир вас порадует!» Может быть, прислал сам Дейк Шледер? Да что он, с ума сошел?! Всю почту в доме Слэнов вскрывала Миртл – с тех самых пор, как коллега шутки ради прислал Гарри подписку на порнографический журнал. Миртл была чертовски ревнива и подозрительна, твердо уверена, что все женщины в Адамсвиле только и мечтают переспать с ее мужем, и не раз предрекала Гарри, не скупясь на зловещие подробности, что сделает с ним, если однажды узнает о его измене.

Слэн сунул фотографии в ящик стола. Потом достал оттуда, прошел с ними к шкафу с пустыми папками и сунул в папку с надписью «Личное». Подумав, переложил в другую папку, с надписью «Внешние контакты – заморожены». Подумал еще, достал и оттуда, еще раз внимательно просмотрел, порвал на мелкие клочки и сжег в пепельнице.

Перечитал записку в поисках какого-нибудь ключа к разгадке. Ключей не было. Записку он тоже порвал на клочки и выбросил в мусорное ведро.

Это что, шутка? Если так, то чертовски странная. И кто бы мог так «пошутить»? Ни с кем из гостей на яхте он не сдружился. Требования денег в записке не было. Вообще ни намека на какие-либо требования. Чего ждать дальше, Гарри Слэн не понимал. Однако ясно было, что этим дело не кончится.

Глава 11

На пятом этаже дома 46 по Карлтон-Хаус-террас шло совещание, и тому, кто захотел бы обернуться мухой на стене и послушать, о чем речь, пришлось бы обзавестись противотуманными фарами – такой густой сигаретный дым стоял вокруг массивного овального стола красного дерева.

Все четыре стены – под тяжелыми дубовыми панелями – были проложены в несколько слоев звуконепроницаемым материалом. Во избежание иных путей прослушки в комнате для совещаний не было окон.

С дальней стены сурово взирал на присутствующих портрет королевы; над ним покоились два скрещенных флага – «Юнион Джек» и флаг Святого Георгия. Эти декорации призваны были вселять в сердца участников совещаний благоговение и трепет – и, как правило, достигали своей цели. Все, кто сидел за столом, помнили, что служат королеве и своей родине.

Во главе стола сидел Файфшир. Еще пять из четырнадцати мест занимали Питер Нетлфолд, командир С-4, сэр Уильям Этлинг, генеральный директор МИ-6, Киран Росс, министр внутренних дел Великобритании, сэр Айзек Квойт и я. Все мы слушали Файфшира.

– В ходе Второй мировой войны, – говорил шеф, – от атомных бомбардировок погибли сто сорок тысяч человек. Восемьдесят пять тысяч из них умерли мгновенно или в течение нескольких часов после того, как на японские города упали бомбы, остальные – в течение следующих нескольких месяцев. Но это не всё. Много тысяч людей, проживавших в Хиросиме и Нагасаки во время бомбардировки, в дальнейшем умерли безвременной смертью. Множество женщин – не только беременных во время бомбардировки, но и забеременевших много лет спустя – родили недоношенных или изуродованных детей. По оценкам медиков, в результате бомбардировки одной только Хиросимы оборвались или понесли серьезный и необратимый ущерб четверть миллиона человеческих жизней.

– Сколько умерших в Хиросиме погибли именно от атомного взрыва? – спросил министр внутренних дел Киран Росс.

– Трудно сказать точно, – ответил Файфшир, – однако принято считать, что из восьмидесяти пяти тысяч человек, погибших сразу после взрыва, двадцать процентов умерли от самого взрыва, а остальные – от полученной смертельной дозы радиации.

Он глубоко затянулся гаванской сигарой, выпустил жирный клуб дыма и продолжил:

– Воздействие радиации состоит, прежде всего, в разрушении тканей организма. Перестают функционировать внутренние органы, отказывает пищеварительная система, выпадают волосы, начинается неукротимая рвота, страдает мозг – соответственно, начинаются бред и галлюцинации. Приятного во всем этом мало, и самое печальное, что человеку, подвергшемуся воздействию больших доз радиации, практически невозможно помочь. Во всем, что касается радиоактивного облучения, в медицине у нас еще царит средневековье. Вторичные эффекты облучения развиваются медленнее, но действуют, пожалуй, еще страшнее. Эти эффекты порождает радиоактивное облако, образующееся в воздухе после взрыва. Вторичная радиация может сохраняться очень долго. Например, у стронция-девяносто, который поражает костную ткань и вызывает рак костного мозга, период полураспада составляет двадцать восемь лет. Йод-сто двадцать восемь, утечка которого произошла в пятьдесят седьмом году в Уиндскейле, поражает щитовидную железу. Период полураспада у него – лишь восемь дней. А вот у радия-двести двадцать шесть, также поражающего костную ткань, период полураспада составляет тысячу шестьсот двадцать лет. Плутоний-двести тридцать девять поражает половые органы, вызывает выкидыши, пороки развития и мутации у новорожденных на протяжении нескольких поколений после облучения. При контакте с воздухом плутоний-двести тридцать девять спонтанно возгорается и переходит в двуокись плутония. Стоит вдохнуть пылинку двуокиси плутония – всего одну, – и крохотная частичка плутония попадет в клетку, будет спать там на протяжении пятнадцати лет, а спустя пятнадцать лет проснется и вызовет неконтролируемое деление клетки – рак легких, говоря простым языком. И срок полураспада плутония составляет двадцать четыре тысячи лет.

Слушатели молчали.

– Естественно, в большинстве случаев серьезность и первичного, и вторичного воздействия зависит от полученной дозы облучения. Небольшое радиационное воздействие может повысить риск заболеть раком, например на одну тысячную, – не так уж много, учитывая, что от рака и так умирает каждый четвертый человек на земле. Однако, как я уже упоминал, не всегда маленькие дозы безобидны: одной-единственной частицы двуокиси плутония может быть вполне достаточно. Вы даже не узнаете, что вдохнули эту частицу. Радиацию невозможно ни увидеть, ни услышать, ни ощутить – только определить счетчиком Гейгера. Убийственный потенциал радиации по-настоящему пугает, и именно поэтому количество радиоактивных веществ, заключенных в атомных реакторах, вселяет в меня тревогу. Бомбу, убившую в Хиросиме сто сорок тысяч человек в течение месяца, приравнивают к пятнадцати килотоннам – по современным стандартам, это совсем немного. В ядре средних размеров атомного реактора, из тех, какие работают сейчас по всему миру, находится в семьсот раз больше радиоактивных веществ, чем в «Малыше», сброшенном на Хиросиму.

Файфшир опустил глаза на свой раскрытый блокнот.

– Согласно вычислениям, подготовленным для меня специалистами, содержимого всего одного реактора хватит, чтобы убить восемьдесят четыре миллиона человек – иными словами, все население Британских островов, Канады и Австралии, и еще десять миллионов останется. А сейчас на одних только Британских островах работают шестнадцать атомных электростанций и в общей сложности сорок два реактора. И это не считая других ядерных комплексов – например, таких топливоперерабатывающих заводов, как Уиндскейл. В Канаде тринадцать реакторов, в США – двести четыре. Думаю, все вы помните пожар в Уиндскейле в пятьдесят седьмом году, вызвавший выброс в атмосферу радиоактивных изотопов. В результате миллион галлонов молока от коров в радиусе двухсот квадратных миль пришлось просто вылить. А ведь это был, можно сказать, совсем незначительный инцидент! И до сих пор местные жители сообщают о резком росте случаев рака в округе. Впрочем, статистики у нас нет, так что подтвердить или опровергнуть эти данные невозможно. В последнее время я разговаривал со многими видными учеными в сфере атомной энергетики, в том числе и с сэром Айзеком. Одни из них выступают за ее расширение и развитие, другие – против.

Каждому я задавал один и тот же вопрос: каковы будут немедленные, среднесрочные и долговременные последствия взрыва атомного реактора? Я просил ученых сосредоточиться на трех системах, используемых у нас в стране: магноксовых реакторах, реакторах с газовым теплоносителем и реакторах с водяным охлаждением. Последних у нас сейчас всего два – в Сайзуэлле и в Хантспил-Хеде, но это самая распространенная система во Франции и в США, и строительство других таких же реакторов планируется и у нас. Каждый из десяти ученых, с которыми я говорил, начинал свой ответ с одной и той же оговорки: мы, мол, не знаем точно, что произойдет в случае взрыва и можем говорить об этом только предположительно. Вдумайтесь, джентльмены. Мы не знаем, что произойдет! Много ли вам известно рукотворных катастроф, результаты которых невозможно предсказать?.. Далее ученые говорили, что взрыв атомного реактора приведет к катастрофе, масштаб которой будет зависеть от типа и силы взрыва – то есть от того, вызван ли взрыв какими-то внутренними неполадками в реакторе или взрывным устройством, а также от силы и направления ветра и от погодных условий в целом. Если пассажирский лайнер, полный людей, рухнет на город, погибнут все, кто находился в самолете, и все, кто был на земле на расстоянии двухсот ярдов от падения; но дальше этого дело не пойдет. Если автомобиль потеряет управление, возможно, погибнут водитель и пассажиры, возможно, те, кто окажется у него на пути; но на том все и кончится. Если террорист взорвет бомбу посреди улицы, погибнут или будут ранены те, кто в этот момент находился рядом. Не более того. Однако атомные реакторы – совсем другая история. В компьютер Комиссии по изучению атомной энергии было введено большое количество данных – и вот к каким выводам пришла машина.

Файфшир сделал паузу на несколько секунд, снова зажег сигару, затем пододвинул к себе компьютерную распечатку и начал читать вслух:

– Худший из возможных вариантов развития событий возможен при направленном взрыве атомного реактора с помощью ядерного взрывного устройства. При скорости ветра пятнадцать миль в час размеры радиоактивного облака в течение часа достигнут пятнадцати миль в длину и сорока пяти миль в ширину. Через три часа облако достигнет сорока пяти миль в длину и девяти миль в ширину: всех, проживающих на этой территории, ожидает немедленная смерть. В дальнейшем радиоактивность останется смертельной для всех, кто попытается проникнуть на эту территорию, в течение по меньшей мере четырех недель; на срок в сто лет эта территория останется непригодной для проживания. Через двадцать четыре часа облако достигнет трехсот шестидесяти миль в длину и восьмидесяти миль в ширину. Пятьдесят процентов людей, оказавшихся у него на пути, умрут в течение десяти лет, если не будут немедленно эвакуированы сроком не менее чем на год. На зараженной территории потребуются долговременные ограничения на выращивание сельскохозяйственных культур, а производство молочных продуктов здесь придется запретить навсегда. Радиоактивное облако продолжит распространяться; в целях безопасности рекомендуется эвакуировать всех людей в радиусе от одной тысячи до двух тысяч миль от эпицентра взрыва на срок от одного до шести месяцев.

Файфшир отложил распечатку.

– Возьмем только первые двадцать четыре часа. Всех, кто проживает в зараженной зоне, необходимо эвакуировать не менее чем на год. Общий размер зараженной зоны приближается к тридцати тысячам квадратных миль. Если вы сейчас пытаетесь представить себе, сколько это, я подскажу: общая площадь Англии, Шотландии и Уэльса составляет всего восемьдесят девять тысяч квадратных миль.

Он немного помолчал.

– Цифры эти основаны не только на математических расчетах, но и на фактических данных. Мы заложили в компьютер сведения о предыдущих утечках радиации и атомных взрывах, включая взрыв отработанного ядерного топлива на Кыштымском полигоне на Урале в пятьдесят седьмом году. Взрыв был сравнительно слабым, однако полностью опустошил территорию в пятьсот квадратных миль. Погибли несколько тысяч человек, и тысячи продолжают умирать от воздействия радиации по сей день. Через десять лет после взрыва женщинам, проживающим вблизи Кыштыма, все еще настоятельно рекомендовали в случае беременности делать аборт. И сейчас, больше чем через четверть века после взрыва, на шоссе, пересекающих эту территорию с севера на юг, стоят огромные дорожные знаки, призывающие водителей ехать со скоростью не менее тридцати миль в час, держать окна закрытыми и ни в коем случае не выходить из машины. Кроме того, мы внесли в компьютер данные о передвижениях облаков вулканического пепла после извержений вулканов в последние три десятилетия. Существует немало документированных сведений о выпадении облаков пепла за десятки тысяч миль от вулканов. Думаю, эту распечатку можно считать достаточно надежным источником информации. Сэр Айзек согласен с содержащимися в ней выводами как в целом, так и в частностях.

Квойт кивнул. Сейчас он выглядел куда более собранным и хладнокровным, чем неделю назад, когда его извлекли из переносного курятника в грузовом отсеке «ИЛа».

– В случае, если события будут развиваться по худшему сценарию – пусть даже взорвется только один реактор, – от нас потребуется эвакуировать большую часть жителей Соединенного Королевства в течение нескольких часов. Это невозможно. Некоторым подспорьем могут стать бомбоубежища, однако система фильтрации воздуха в них не рассчитана на мельчайшие радиоактивные частицы. Бомбоубежища предназначены для защиты от атомных бомб – от радиации после взрыва на АЭС они не защитят. Основное различие здесь в том, что радиоактивные осадки при взрыве ядерного реактора намного мельче. Фактически они растворяются в воздухе, отфильтровать их крайне сложно, если вообще возможно. Куда попадает воздух – как бы хорошо он ни был отфильтрован, – туда попадут и радиоактивные осадки. Полностью защищены будут только укрытия с собственной независимой системой воздухоснабжения. Вторая проблема в том, что после ядерной атаки радиоактивные осадки держатся в воздухе до нескольких недель; именно столько времени после взрыва людям опасно выходить на открытое пространство. Но при взрыве ядерного реактора этот период продлится намного дольше. Всего двадцать четыре часа ветра – и людям с подветренной стороны придется сидеть в укрытиях не меньше года. Причем мы говорим лишь о крошечном меньшинстве, которое в этих укрытиях поместится и которому хватит хранящихся там припасов. Если же говорить о большинстве, то мы сталкиваемся с еще одной неразрешимой проблемой. В результате радиоактивного заражения большая часть английской почвы на много лет станет непригодна для сельского хозяйства. Мы знаем, что эвакуировать все население Англии невозможно; но если люди останутся здесь – и выживут, – точно так же невозможно будет их прокормить. Таков результат взрыва одного – всего лишь одного – из сорока двух ядерных реакторов на шестнадцати атомных электростанциях, расположенных на нашем острове.

Файфшир стряхнул с сигары пепел.

– Я зачитал вам худший сценарий развития событий. В случае обычного взрывного устройства или же взрыва в результате внутренних проблем реактора, вызванных диверсией, радиационная опасность значительно снизится. Однако нам с вами стоит готовиться к худшему – а если события пойдут лучше, чем мы ожидаем, видеть в этом приятную неожиданность. Многие утверждают, что взорвать реактор и вызвать серьезную утечку радиации невозможно. На мой взгляд, это прямые потомки тех, кто уверял, что «Титаник» просто не способен утонуть. Далее, на основании имеющихся у меня данных я прихожу к выводу, что где-то за этими стенами есть люди, планирующие взрывы или диверсии на одной или нескольких атомных станциях – не только наших, но и на АЭС в других странах. Три атомные электростанции расположены на северном побережье Франции. Если одна из них взорвется, когда ветер будет дуть с юга, значительная часть нашей страны окажется в серьезнейшей опасности. Похищение сэра Айзека русскими – история серьезная, очень серьезная. Нам необходимо рассмотреть все возможные мотивы и принять все возможные меры, чтобы себя обезопасить.

Присутствующие в комнате молча кивали. Я взглянул на сэра Айзека: лицо его было напряженным, даже угрюмым. С того момента, когда на прогулке за спиной у него возник фургон, и до того, как в переносной курятник заглянул человек в балаклаве и крикнул: «Всё в порядке, сэр Айзек, теперь вы в безопасности!», – он пребывал в наркотическом полузабытьи, плохо понимая, где находится и что с ним делают. Вернувшись в Англию, сэр Айзек поступил в распоряжение следователей МИ-5: его погружали в многочасовой гипнотический сон и пытались извлечь из глубин памяти – так мягко и аккуратно, как только могли (что оперативникам МИ-5 обычно не свойственно), – описания похитителей, мест пленения, студии, где снималась видеозапись, еды, которой его кормили, вкуса воды, которую он пил, тарелок, чашек, вилок – всего, вплоть до надписи «Томас Краппер и сыновья», выгравированной на фарфоровом подножье унитаза в уборной. Но вспомнить сэру Айзеку удалось очень немногое – разве что кудахтанье кур, его невольных соседей в самолете.

– Сэр Чарльз, как вы полагаете, зачем Советы похитили сэра Айзека? – поинтересовался министр внутренних дел.

– Есть множество версий. Первая: просто для того, чтобы мы не расслаблялись. Время от времени русские подкидывают нам такие задачки. Нередко стараются отвлечь внимание Запада от того, что происходит в самом Советском Союзе – от судов над диссидентами до разгрома какой-нибудь религиозной секты. Хотя, думаю, сейчас дело не в этом.

– После выпущенной Би-би-си телепрограммы, конечно, расслабиться было трудновато! Министр энергетики чуть шею мне не свернул за то, что мы позволили ей выйти в эфир.

Файфшир широко улыбнулся.

– Так ему, бедняге, пришлось всерьез отвечать на вопросы об атомной энергии? Что ж, от этого вреда не будет. Два года он уже сидит в своем кресле, пора бы хоть книжки какие-нибудь по теме почитать.

С этими словами мой шеф отвернулся от министра внутренних дел и обвел взглядом всех нас, на миг останавливаясь на каждом по очереди.

– Вторая версия: русских беспокоят мировые запасы урана. Нам известно, что резервы урана на территории СССР весьма велики, однако в последнее время источники разведки сообщают, что из-за своего географического расположения эти запасы обладают низкой экономической ценностью: разрабатывать их в промышленных масштабах практически невозможно. На сегодня у Советского Союза имеется сорок семь действующих атомных реакторов; через пять лет это число увеличится втрое. Русским надо откуда-то брать уран. Быть может, они считают, что, если возбудят на Западе антиядерную лихорадку и сумеют добиться сокращения наших ядерных программ, больше мирового урана достанется им. Но пока все это пустые догадки; чтобы понять, что задумали русские, необходимо добавить в картину новые факты. Расскажу и о них. Первую хоть сколько-нибудь внятную информацию о готовящихся диверсиях мы получили от араба по имени Ахмед, встретившегося с Флинном в мужском туалете гостиницы «Ройял Ланкастер». К несчастью, Ахмед был убит и не успел сообщить ничего конкретного. На этот раз, для разнообразия, убил его не Флинн.

За столом усмехнулись; лишь министр внутренних дел не улыбнулся, а смерил меня свирепым взглядом. Должен признаться, не слишком-то приятно, что Файфшир изображает меня каким-то штатным палачом.

– Информация, сообщенная мистеру Флинну, – продолжал Файфшир, – прежде всего касалась одного из наших оперативников в Ливии. Он внедрился в тренировочный лагерь террористов, однако был разоблачен и, насколько можно судить по словам информатора, погиб. Далее, информатор произнес название «Операция Ангел». По его словам, это как-то связано с атомными электростанциями, причем во многих странах. Ничего больше вы от него не услышали, верно, Флинн?

– Так точно, сэр. Он сказал, что будет взорвано много атомных электростанций, по-видимому, в нескольких странах.

– Его убили, когда вы были рядом? И вы не смогли его спасти? – требовательно спросил Росс.

– Возможно, смог бы, если б находился с ним в одной туалетной кабинке, – ответил я.

Росс снова смерил меня свирепым взглядом, а Файфшир подавил усмешку.

– Убийца этого араба, – продолжил он, – бежал вместе с еще тремя людьми в автомобиле. Флинн погнался за ними – и в результате некоторой беспечности с его стороны все четверо нашли безвременную смерть под колесами грузовика.

И снова засмеялись все, кроме Кирана Росса. Определенно, чем-то я ему не нравился.

– Ливийцы заявляют, что погибшие – высокопоставленные политики и дипломаты, однако, судя по данным из наших источников, речь идет об обычной банде наемных убийц.

Файфшир поймал мой взгляд и подмигнул. Нет, иногда старик все-таки не так уж плох.

– Произошедшее заставило нас обратить самое пристальное внимание на британские атомные электростанции и другие отрасли атомной энергетики. Вскоре после этого инцидента инспектор систем безопасности Управления по атомной энергетике Соединенного Королевства, человек по имени Хорас Уэлли, получил приглашение провести выходные на яхте на юге Франции. Приглашение не от кого иного, как от Дейка Шледера, известного немецкого предпринимателя. Шледер – человек, которого мы постоянно держим в поле зрения. Свой бизнес он ведет, что называется, на грани фола, и время от времени за ним замечаются подозрительные контакты. В последние два года Шледер серьезно интересуется атомной энергетикой, хотя и не в нашей стране. На увеселительную прогулку он собрал у себя на яхте целую дюжину гостей из пяти стран: США, Канады, Франции и Испании, а мистер Уэлли представлял там Великобританию. Судя по обилию на борту выпивки и красоток, все оттянулись на славу. Разумеется, вполне возможно, что Шледер просто хотел получить у этих людей информацию о состоянии атомной энергетики в их странах. Гости его были из разных областей: кто-то работает на государство, кто-то – на частную индустрию. А дальше исчез сэр Айзек. Прямой связи между этими событиями мы не видели – до тех пор, пока мистер Флинн, следя за Уэлли, не увидел, как тот получил от своего контакта в Уэльсе видеокассету и отвез ее на Би-би-си. Эта видеопленка и вышла в эфир в прошлый понедельник. Ну, и последний на сегодня эпизод этой истории – спасение сэра Айзека с самолета Аэрофлота.

– Вы полагаете, сэр Чарльз, – заговорил Питер Нетлфолд, командир С-4, – что русские планируют серию диверсий на атомных электростанциях по всему миру?

– Вчера мы получили доклад из ведомства сэра Уильяма. – Файфшир имел в виду МИ-6 – организацию, к которой в обычных обстоятельствах не проявлял ни малейшего уважения. – Билл, может быть, вы расскажете?

Заговорил сэр Уильям Этлинг – высокий, болезненно худой человек с изможденным лицом и глубоко запавшими глазами под мохнатыми бровями. И телосложением, и неизменными черными костюмами, и особенно выражением лица он чертовски походил на сотрудника похоронного бюро.

– Название «Операция Ангел» нам известно. Впервые оно прозвучало в рапорте, полученном нами из Москвы в июле; с того времени мы слышали его еще несколько раз. Что оно означает, мне неизвестно и выяснить не удалось – хотя, поверьте, мои люди очень старались.

В Москве это название окружено завесой строжайшей секретности. Единственное, что я могу сказать точно: в последние месяцы члены Политбюро пребывают в некоем радостном возбуждении, словно ожидая чего-то значительного и весьма приятного. Вполне возможно, это связано с «Операцией Ангел». Вам, конечно, известно, что Политбюро – это группа престарелых, многоопытных, повидавших виды людей, которых не так-то легко обрадовать или воодушевить. По личному опыту знаю, джентльмены: если Политбюро чем-то воодушевлено, значит, нам с вами стоит начинать беспокоиться.

Наступило долгое молчание. Наконец его прервал Нетлфолд: