Помоги проекту - поделись книгой:
— А что такое чудо? — спросила она.
— Человек. А не труп старца.
— Старец был человеком, облегчал души.
— Обманывал. Посюсюкает, а есть людям все равно нечего.
— Не мог же монах революцию устроить!
— Вот именно. Алеша жил эмоциями…
— Разум без эмоций… — И пошли-поехали в разные стороны.
Дурачки, смешные дурачки.
«Теперь твое право сказать: «пеняй на себя», или… ты простишь меня?»
Чего прощать? Только бы прислал настоящее, теперешнее письмо. После двадцать третьего июня. Именно в то утро постучали. Аля вскочила с постели, накинула халатик. В дверь просунулась мятая со сна физиономия Барина, и он скороговоркой, с дрожью в голосе зачастил:
— Звонил Игорь с Курского вокзала… Его эшелон… все училище на фронт. Велел тебе и деду Коле передать. — И, задышав прерывисто, схватился за волосы и захлопнул дверь.
Аля подняла всех, даже Пашка вылез из постели жены. И успели.
На перроне одни военные. Все в одинаковом зеленом, или, как теперь говорили, — цвета хаки. Который из них Игорь? Узнал дед Коля. Крикнул необычно, как никогда не называл Игоря:
— Внучек!
Тот услыхал. Подбежал. Загорелый, глаза блестят, веселый. А дома Барин в волосы вцепился от страха.
— Пришли? Ну, спасибо, други!
И уже команда:
— Па-а ва-го-на-ам!
Дед Коля припал к широкой груди внука, такой маленький, полуседой, старый… Оттолкнул, строго глянул сухими глазами, сказал отрывисто:
— Возвращайся… с честью.
Пашка, Горька, даже Славик хлопали Игоря по плечам и спине, аж гудело. Натка привстала на носки, приложилась к его подбородку сестрински. А Аля все пропускала остальных, чтобы последней ощутить тепло его руки. Поцеловать, как Натка, да еще на людях, не могла, не было у них еще такого. Вагоны уже двигались, а он все еще не выпускал ее руку… На ходу прыгнул в свой товарняк, засовывая в карманы папиросы, спички, конфеты, что надарили провожающие. Кто-то сзади него крикнул:
— Девушка, жди!
Игорь, держась одной рукой за поручень, скользил взглядом по дорогим лицам. Встретился глазами с Алей, и лицо его стало каким-то потерянным… Из вагонов кричали, махали руками и пилотками, а они сиротливой кучкой стояли на перроне, тоскливо глядя вслед эшелону.
Только в метро Аля поняла: лицо Игоря в последний момент отразило то, что он увидел в ее глазах, во всей ее поникшей фигурке в белом маркизетовом, перешитом из маминого, платье. И она ощутила страшную пустоту, предчувствие неминуемых испытаний. Наверное, надо было бодрее улыбнуться хотя бы? Нет, все правильно, как на самом деле, так и лучше.
С того дня война вошла в ее жизнь хозяйкой. И она жила работой, сводками с фронта и ожиданием писем. Как все в их дворе, как миллионы других людей. Раньше была уверена: не ответит Игорю на письмо, сам явится, исправному курсанту не отказывали в увольнительных, а училище недалеко — под Москвой. И помирятся, и опять поссорятся. Теперь не до ссор-примирений, война. Все провожающие молчали, даже говорливый Горька, а у Славика слезы на глазах, завидовал Игорю:
— На настоящий фронт покатил. Слушай, Аль, махнем на завод?
— Не сидеть же сложа руки.
Натка сошла первой, в свой медтехникум отправилась. А на Арбате, отстав от Пашки с Горькой, Аля и Славик пошли рядом с дедом. Он покряхтывал:
— Гх-х… мне бы вместо него. А вам чего надо, выкладывайте?
— Дедунь, — подластился Славик. — Нам бы на твой завод.
— Так бы и сказали, а то волокутся, как хромые. Поеду с вами днем, хоть у меня и пересменок. На заводе нехватка кадров.
И в полдень поехали втроем. До Крестьянской заставы и дальше на челночке. Оставил их дед Коля в отделе кадров, там в окошечко взяли паспорт Али и метрику Славика. Они ждали, ждали…
— Девушка, ученицей на полуавтомат, а ты, малый, так пойдешь, там подберут по силам.
— Нам в один цех надо, — заявил Славик.
— В один и пойдете. Завтра к семи за пропусками, а сейчас гуляйте отсюда.
Вот так и определились. И было это после проводов Игоря и уж тем более после отправки им вот этого довоенного письма.
«Твоему письму был ужасно рад… Вчера я постарел на год. Вырастил к этому дню усы, но проснулся с одним левым…»
Ну и спал! Видать умаивался в училищных лагерях основательно.
«Я уже старик, девятнадцать лет… Несмотря на столь почтенный возраст, мало видел и даже не женат…»
В то время можно было болтать что угодно, даже на трех листах. И читать в три приема. А теперь бы хоть пару слов, написанных его рукой: жив, здоров.
Спать совсем не хотелось. Аля вышла из дому. Вот крылечко, в одну ступеньку, два столбика подпирают навес. Парадный ход. Второй номер, в отличие от первого, пользовался только им. Сколько раз они стояли здесь гурьбой перед тем, как двинуть потолкаться по Москве! Тысячу… И она пошла мимо двух толстенных тополей в ворота, по Малой Бронной, пересекла Тверской, потом по бульвару к Арбату. Почему-то захотелось обогнуть двухэтажку с булочной, молочной и парикмахерской… Глянула на «Прагу», где встретила войну в библиотеке на втором этаже, перешла к кинотеатру «Художественный». У метро висела афиша. Большой концерт в Театре имени Станиславского: Зеленая, Орлова, Русланова, Хенкин. Даже не верилось. Ведь все это из прошлого, как и письмо Игоря. Но вот и число — пятое июля. Всего пара дней назад. А ведь они с Наткой были почти на таком же концерте, только в Колонном зале. Слушали разудалое пение Руслановой. Веселая, в русском наряде. Как ей аплодировали! А потом танцевали Анна Редель и Михаил Хрусталев в золотистых костюмах, легкие, красивые. Все это было. Но вот же и есть! А не закатиться ли им с Наткой в театр? Барин устроит, проявит свое могущество.
Люди на фронте гибнут под бомбами, а они будут похохатывать? Только что вышел указ о паникерах. Может, чтобы отвлечь от черных мыслей, устраивают грандиозные концерты? Или все проще: все работают, и артисты тоже. И все же, пока неизвестно, что с Игорем, развлекаться бессовестно. И гулять тоже. Аля повернула домой.
— Где ты была? Я уж не знала, что подумать… Славик давно дома. Теперь оставляй записку, когда надумаешь прогуляться, — укоряла мама.
Мама… Если рядом, то и думать о ней не надо? Ох, нехорошо…
4
Это ж надо — забыть сменное платье! Никакой спецодежды теперь не выдавали, не из чего и некому ее шить, все работали на солдат, а уж в тылу потерпят. Подумаешь, комбинезон. У каждого есть что-то старенькое или немодное, вот и донашивай на работе.
Аля перед ночной сменой погладила синенькое платьице, и захотелось его сразу надеть, оно же было на ней прошлым летом в Останкине…
Ездили туда в музей с Игорем. Лес успели пройти лишь по краю. Он остался в памяти странным; понизу деревья в тумане, а макушки от закатного солнца красным полыхали… удивительно. И прохладные, пустоватые залы дворца с люстрами и сценой в небольшом зале, и портрет Паши Жемчуговой — все запомнилось. Перед портретом они стояли долго. Узкое смуглое лицо, пожалуй, и некрасиво, а вот полюбил же ее просвещенный граф Шереметьев, женился, значит, было что-то особенное в этой женщине? Ум, талант… Мама потом напела народную песню об этой удивительной Паше Жемчуговой:
Никак довоенное время не отвяжется; за этими воспоминаниями и забыла сменку. А теперь утро, ночь отработала, пора в душ и переодеться, да не во что. Ехать как есть, в этом милом сердцу стареньком платьице? Но оно колется и грязное. Набилась мелкая стружка и пыль, все в брызгах эмульсии, а просохнет, станет коробом.
Стояла посреди цеха, огромного, под стеклянной, зачерненной крышей и качающимися от вибрации многих станков лампами под плоскими абажурами. Собственно, под этой крышей было два цеха и еще какое-то отдельное помещение, там пылал багровый огонь и суетился дед Коля. Но слоняться по цеху запрещено, а уж к себе дед и вовсе не подпускал. Славик все же разведал:
— Дед отливает головки к нашим гильзам. — И, увидев, что она не поняла, рассердился: — Ну, как у пуль, свинчатки остренькие.
— Корпус, головка, не все ли равно, — пожала она плечами. — Не все ли равно? Подумаешь, секрет…
— Там горн, по технике безопасности нельзя, — оправдывал деда Славик.
Славик… Вот кто ей нужен. Как только перевели его в токари, попал в другую смену. Но он не горевал, так был доволен, что сняли с «подхвата». Гоняли туда-сюда, а теперь настоящее дело.
Разыскала Аля Славика у токарного станка. Постояла за спиной, очень уж интересно, как он тут справляется. Славик обтачивал здоровенную чушку. Закончив операцию, освободил деталищу, миг полюбовался заблестевшей обточкой и начал вставлять новую деталь. Ловко так, силенки в руках у него поднабралось.
— Здравствуй, токарь с Малой Бронной.
— А, — заулыбался паренек, — решила проведать?
— Слушай, дай мне твои штаны и рубашку, а вечером привезу.
— Забыла сменку? У меня тоже такое бывает, Зина жалеет будить ребенка, и несусь, как угорелый.
Через полчаса Аля вышла из душа в прекрасном настроении, пожалуй, впервые после душа отпустило спину и руки расслабились. Неужели натренировалась? А вначале…
Сперва был инструктаж по технике безопасности. Ошеломленные громадностью, грохотом цеха, они со Славиком лишь хлопали глазами. Сидели вместе с другими новичками перед бледным, задерганным инженером по технике безопасности и смотрели на его тонкие, бескровные шевелящиеся губы, по существу, не слыша ни слова, а вернее, не разбирая.
— Чего-нибудь поняли? — вдруг крикнул он.
— Не лезть куда попало, — поспешно ответила Аля, исходя из общего понятия слов «техника безопасности».
Инженер не стал допекать их, велел только:
— Распишитесь, что проинструктированы. И скажите, чтобы заходила следующая группа.
Народу к этому замученному дядьке было полно; треть рабочих завода ушла на фронт. В коридоре пестро от разновозрастных людей: старики, подростки, домохозяйки, девушки…
В цех вошли со Славиком какие-то очумелые. Румяная, туготелая молодка сказала Але:
— Твой номер восемьдесят шестой, приходя, вешай, а после смены сними и в общую коробку брось. А ты, ясноглазик, — обернулась она к Славику, — разыщи начальника цеха Богданова, он скажет, где будешь метлой махать.
— Мне-то к кому? — расстроилась за Славика Аля.
— К мастеру Мухину.
Славик поплелся искать начальника цеха, а Аля шла к Мухину, не посмев спросить, какой он из себя. В широченном проходе ей преградили путь три взрослых парня.
— Как зовут, девушка?
— Кем собрались работать?
— Сколько хотите получать?
Им что, делать нечего? Аля рассердилась:
— Зовут Алевтина, работать директором, зарплату в фонд обороны. А для начала помогите разыскать Мухина.
— Серьезная, — присвистнул рыжий коротышка и крикнул: — Мухин!
Из-за станков выбежал малорослый желтолицый дядечка в черной кепчонке, и рыжий сказал ему строго:
— Принимай пополнение.
— Товарищ начальник, куда мне этот одуванчик?! — глянув на Алю, взмолился Мухин.
— А сам-то какой? — ухмыльнулся кудрявый парень.
— Я жильный, а у ней птичьи косточки, одна воздушность.
— Поговори у меня, — рыкнул коротышка.
— Пошли, — бросил Мухин Але. — Рыжий — это Иванов, начальник смены. Поняла? Чего умеешь? Молчишь. Ясно. Становись вот к полуавтомату, вставляй пруток, вот так. — И он легко и, казалось, просто вставил длинную железяку в нутро станка, похожего на серую коробку высотой больше метра. — Нажимаешь пуск, пошло! Дальше только стружку сымай вот этим крючком, — сунул ей жесткую проволоку с загнутым кончиком. — Кончится пруток, выключишь, белую кнопку ткнешь, и опять все по новой. Стружку в этот ящик, гильзы — в тот. Наполнится, другой подставляй. Обучение, считай, закончено, в трубу его…
И ведь научилась! Поднимала пруток, прутик, хворостинку… длиной в полтора метра, а весом… кто его ведает… Закрепляла пруток, нажимала красную кнопку пуска, пускала эмульсию, снимала крюком стружку… оттаскивала тяжеленные ящики с готовыми изделиями к проходу, волоком, поднять не под силу.
Мухин прибегал часто. Подхватывал готовую гильзу:
— Горяченькая смерть фашистам! Важнющее дело у тебя. Имей в виду, военная тайна. — И лукаво подмигивал: — В трубу ее…
Чаще всех к Але подходила туготелая Катя, контролер ОТК, доставала из кармана халатика микрометр и проверяла толщину гильз.
— Идет дело, девушка, а не пойдет, Диму кликнем, он наладит автомат самым лучшим образом, наилучший из наладчиков, учти.
Дело пошло, трудно, тяжко было, а теперь и пруток вроде стал легче, и гильзы сами собой выскакивают из станка. Вот и со Славиком уладилось, токаренок… Она улыбнулась.
За проходной ее обогнала Соня. Тоненькая, высокая. Прошла и не узнала.
— Соня!
Та обернулась, развела руками, засмеялась:
— Парнишка, да и только! — И, оглядев Алю в брюках и кепочке, покачала головой: — И все же ты не мальчишка, хоть тебя и побаиваются наши парни. Смесь крапивы с малиной, вот ты кто!
— Это уж точно, но малины больше, — вдруг сказал за их спинами Дима.
— Подкрался? Лакомка ты, Димочка, — погрозила ему Соня пальцем. — Да зря стараешься, малинка еще зелена, а крапива уже стрекается.
— А я терпеливый. Обстрекаюсь, поболею, потом малинкой залечусь.
Аля, недовольно поджав губы, отвернулась. Соня хмыкнула:
— Помолчи, болящий, не привыкла девушка к такой болтовне.
Поделиться книгой: