Осколки детских травм. Почему мы болеем и как это остановить

Уязвимость мозга: разные сценарии

Один балл по АСЕ вызывает депрессию у 10 % мужчин и у 18 % женщин. Чем больше ответов «да», тем чаще встречается депрессия. Четыре балла – 33 %, но это для мужчин, а для женщин показатель уже пугающе высок – почти 60 %. И это только по депрессии, хотя вы уже знаете, что детские травмы ведут к самым разным заболеваниям. Хочу еще раз подчеркнуть, что риск развития серьезных проблем со здоровьем у женщин в два раза выше, чем у мужчин.

В Университете штата Висконсин нейропсихиатр Райан Херринга, доктор медицинских и философских наук, доцент кафедры детской и юношеской психиатрии, попросил поучаствовать в эксперименте большую группу восемнадцатилетних подростков (64 человека). Они должны были согласиться или не согласиться со следующими утверждениями: «Когда я рос (росла), люди называли меня тупым или лентяем»; «Члены моей семьи говорили мне обидные, оскорбительные вещи»; «Я думал (думала), родители вообще не хотели, чтобы я родился (родилась)»; «Я чувствовал (чувствовала), что кто-то в моей семье меня ненавидит». Задавались также вопросы о физическом и сексуальном насилии.

Затем Херринга провел МРТ мозга опрашиваемых, чтобы отследить связи между тремя зонами мозга, отвечающими за обработку и преодоление страха.

Одна из этих зон, префронтальная кора головного мозга, осуществляет контроль над нашими мыслями, помогает принимать решения и подсказывает, как действовать в конкретных ситуациях. Префронтальную кору можно воспринимать как своего рода тренажер при получении опыта, в том числе опыта общения. Этот участок мозга формирует наши чувства в отношении того или иного человека (в том числе вызывает он наше доверие или нет), а также в отношении событий из нашего прошлого.

Сигналы о том, как обрабатывать определенные мысли и образы, префронтальная кора принимает от миндалевидного тела, которое располагается внутри височных долей, ближе к центру мозга. Миндалевидное тело – это центр наших эмоций, но также и центр страха. Именно оно запускает реакцию «борьба или бегство», когда мы ощущаем угрозу или напуганы или когда вспоминаем опасные ситуации.

Третьим участком мозга является гиппокамп, который хранит воспоминания и помогает не путать ложные сигналы тревоги и сигналы о реальной опасности, посылаемые миндалевидным телом. Как объясняет Херринга: «Если вы смотрите фильм ужасов дома, гиппокамп передает префронтальной коре, что вы в безопасности, это просто кино и нет никаких причин впадать в состояние “борьба или бегство” или терять самообладание».

По меньшей мере именно так работают эти три зоны мозга, когда не нарушена схема их соединения между собой. А как они соединены, исследователи могут посмотреть с помощью МРТ.

Херринга обнаружил, что в связях префронтальной коры и гиппокампа у подростков, переживших негативный опыт, и у тех, кто не столкнулся с ним, существует колоссальная разница. В какой-то мере это было ожидаемо, но изменения в мозге были обнаружены даже у тех подростков, которые испытали мягкие формы эмоциональных травм, как то: поддразнивание, резкость со стороны родителей или недостаточная эмоциональная забота.

«Эти данные навели нас на мысль, – пишет Херринга, – что у гиппокампа при малейших отступлениях от ожидаемого отношения со стороны близких людей, отношения, основанного на любви, могут возникнуть сложности в передаче корректной информации в префронтальную кору о том, когда и где можно ощущать себя в безопасности, а когда надо быть настороже». То есть, с одной стороны, дети не считалисьподвергнутыми насилию, но с другой – они испытывали сложность в определении, какая среда для них безопасна. В свою очередь это могло привести к состоянию «сверхбдительности», к постоянным опасениям, «что из-за ближайшего угла выскочит очередная эмоциональная или физическая угроза».

Исследования Херринги дают объективные доказательства тому, что даже незначительный повторяющийся негативный опыт приводит к возбуждению системы тревоги и, как следствие, запуску механизмов воспаления.

Родителей могут забеспокоить эти открытия, но мы не говорим о действительно случайных моментах, когда взрослые срываются в конце долгой, полной стрессов недели или когда видят, что дети не могут оторваться от компьютера, чтобы вынести мусор. Согласитесь, у многих бывают моменты, когда вы, не подумав, даете выход своим чувствам, а потом сожалеете об излишней резкости по отношению к любимому ребенку. Кстати, срывы чаще всего бывают у тех родителей, кто получил слишком мало тепла в своем собственном детстве; им просто не хватает навыков, чтобы справляться со своими детьми. Херринга дает более емкое объяснение: «Это про тех родителей, которые пытаются справиться с последствиями неприятных событий в собственной жизни».

Срывы чаще всего бывают у тех родителей, кто получил слишком мало тепла в своем собственном детстве; им просто не хватает навыков, чтобы справляться со своими детьми.

Еще одним удивительным открытием Херринги было то, что отрицательный опыт ведет к ослаблению соединения между префронтальной корой и гиппокампом в мозге подростков, как девочек, так и мальчиков. Но у девочек нейронные связи были также слабее между префронтальной корой и миндалевидным телом, центром страха.

Согласно Херринге, «прямое соединение между префронтальной корой и миндалевидным телом помогает контролировать наши страхи и эмоциональные отклики». Это соединение играет значительную роль в том, насколько эмоционально мы будем реагировать на то, что происходит вокруг нас в повседневной жизни.

«Если вы девушка, испытавшая в раннем возрасте травмирующий опыт, связи у вас в мозге ослабли, и можно ожидать, что почти при любом стрессовом событии, с которым вы столкнетесь: финансовые неурядицы, аварийная ситуация на дороге или семейные ссоры, – ваш уровень страха и тревоги будет очень высок», – говорит Херринга.

Девушки с ослабленными нервными связями более склонны к неврозам и депрессии, развивающимися к концу подросткового периода. Херринга рассказывает, как к нему на прием приходили молодые женщины, пережившие в детстве хронический стресс. «Они казались такими испуганными… У них были стерты границы страха, они не понимали, когда им действительно следует бояться, а когда нет».

* * *

Параллельные исследования вели и другие ученые. Хилари П. Блумберг, доктор медицинских наук, профессор психиатрии, координатор Исследовательской программы аффективных расстройств медицинского факультета Йельского университета, обследовав 42 подростка обоих полов в возрасте от двенадцати до семнадцати лет, выяснила, что при разных травмах поражаются разные участки мозга.

Например, у тех, кто пережил физическое насилие, были признаки поражения в префронтальной коре, а также на участке мозга, известном как островковая доля (инсула). «Островок связан с физическими ощущениями, – говорит Блумберг. – Поражения в этой зоне могут вызывать ощущение раздвоения личности, что часто встречаются у детей, переживших физическое насилие». Причем это раздвоение толкуется своеобразно. Пережившие насилие как бы абстрагируются от своего тела, потому что это единственный способ избежать ужасных событий, которые с ними произошли. Если насилие повторяющееся, ребенок мысленно «уходит в другое место», будто это не ему выкручивают руку или разбивают лицо или не его насилуют.

У детей, обделенных родительской любовью, есть признаки деградации в участках мозга, связанных с регуляцией эмоций (в основном в правой лобной доле, ответственной за отрицательные эмоции). Слабая связь «родитель – ребенок», отмечает Блумберг, может «нарушить механизм регулирования эмоций, что делает подростков более подверженными депрессии».

Хиллари Блумберг также выявила поразительные различия специфических изменений в мозге на основании пола подростков. У девушек, получивших негативный опыт, она отметила уменьшение объема серого вещества на участках мозга, связанных с регулированием эмоций и развитием депрессивных состояний, – сюда входят префронтальная кора, миндалевидное тело и гиппокамп. У юношей уменьшение объема регистрировалось в каудальной (хвостовой) зоне, близкой к спинному мозгу, – этот участок отвечает за контроль над поведением.

Блумберг выдвинула предположение, что различие в изменениях мозга «способствует тому, что у девочек вследствие травмирующего опыта повышается риск аффективных расстройств, а у мальчиков – расстройство контроля над побуждениями».

Конечно, у девочек тоже могут быть проблемы с вниманием и контролем над побуждениями (поведением), а у мальчиков развиться депрессия, любой детский психиатр может подтвердить это. Более того, у детей, с которыми никогда не обращались грубо, тоже могут проявиться депрессия, неврозы или синдром гиперактивности с дефицитом внимания (СГДВ). Питание, генетика, прием определенных лекарств, вирусы, инфекции – все играет роль. Но недавно полученные знания о влиянии негативного опыта на мозг и о том, что это влияние по-разному сказывается на мальчиках и девочках, могут объяснить многие проблемы подростков, которые мы видим.

* * *

Брак матери десятилетней Лоры рушится, женщина впадает в депрессию и начинает регулярно унижать свою дочь. Отец семилетнего Стивена попадает под жесткий прессинг на работе и начинает орать на своего сына из-за порванного шлепанца, презрительно называет его «мальчиком-милашкой». Испытываемый детьми стресс вырезает нервные клетки молодого растущего мозга.

Многие годы кажется, что у Лоры и Стивена все в порядке. Они улыбаются, хорошо учатся в школе. Но, когда они входят в подростковый возраст и в их мозге протекает нормальный процесс иссечения нейронов, для них этот процесс становится срабатывающим часовым механизмом. После потери нервных клеток их мозгу не хватает соединений, которые нужны для создания оптимально функционирующей системы, чтобы управлять настроением, контролировать страхи и благополучно развиваться.

Обычные жизненные ситуации, пусть сложные, путаные, но управляемые, становятся для травмированных в детстве слишком тяжелой ношей. Лора бурно на все реагирует, тревожна, мучается страхами; она явно неадекватно реагирует даже на небольшие ссоры. Стрессовые моменты повседневной жизни сливаются для нее в привычный фон.

Что касается Стивена, у него могут быть ослаблены нервные соединения между гиппокампом и префронтальной корой, поэтому ему тяжело принимать и оценивать свои решения. Из-за этого главными чертами его характера становятся неуверенность в себе, неорганизованность. Также у него могут быть изменения в каудальной части мозга, что ослабляет его способность контролировать импульсивное поведение.

Исследования на животных продолжают иллюстрировать эти открытия. Когда вызывают легкое воспаление в гиппокампе крыс, животные теряют способность различать безопасную и небезопасную среду. Нейровоспаление нарушает специфические нервные цепи, что приводит к сбоям в принятии решений, создавая затруднения в определении того, что хорошо для жизнедеятельности, а что плохо.

Если снова перенестись в мир людей, скажем, что такое существование весьма печально.

Генетическая связь между негативным опытом детства и депрессией во взрослом возрасте

Роль защиты от депрессии и неврозов для некоторых людей, переживающих негативный опыт, может исполнять ген – регулятор гормонов, известный как кортикотропин-высвобождающий гормон 1, или ген CRHR1.

Керри Ресслер, доктор медицинских и философских наук, профессор психиатрии и бихевиористики факультета психиатрии и бихевиористики Университета Эмори, является ведущим экспертом по вопросам страха. В долгосрочной перспективе страх оказывает фатальное влияние на здоровье мозга. Но, даже несмотря на сильную взаимосвязь между травмирующим опытом детства и депрессией во взрослом возрасте, депрессия развивается далеко не у всех пострадавших. Очевидно, что женщины более уязвимы, но даже среди них немало таких, кто сохраняет способность сопротивляться депрессии.

Изучив взаимосвязь между генетическими характеристиками, типом перенесенного насилия и различиями полов, особое внимание Ресслер уделил разновидности гена CRHR1, которую он назвал защитный аллеломорф «A». А-ген, как он полагал, мог защитить от последствий детской травмы и выработки гормонов стресса.

Его команда также пришла к выводу, что женщины чаще сталкиваются с травмирующим опытом в детские годы. Дурное обращение средней или крайней тяжести пережили 44 % женщин и 35 % мужчин. Причем женщины в детстве чаще сталкивались с сексуальным насилием, а мужчины – с рукоприкладством.

Изучив истории болезней свыше тысячи пациентов городской клиники, Ресслер разделил их на группы: испытавшие эмоциональное насилие, испытавшие физическое насилие и испытавшие сексуальное насилие. Группы также были разбиты на подгруппы: испытавшие хотя бы один вид насилия средней или высокой степени и не испытавшие насилия вообще. Все три вида дурного обращения – эмоциональное, физическое и сексуальное – были в высокой степени связаны с депрессией во взрослом возрасте. Но Ресслер заметил кое-что такое, что ускользнуло от внимания других исследователей.

Когда был добавлен гендерный фактор, результаты оказались просто невероятными: мужчины с А-разновидностью гена CRHR1 были «очень хорошо защищены от развития депрессии после перенесенной в детстве психологической травмы».

Женщины чаще сталкиваются с травмирующим опытом в детские годы. Дурное обращение средней или крайней тяжести пережили 44 % женщин и 35 % мужчин.

Мальчики с таким вариантом гена, получившие детскую травму, имеют гораздо меньше шансов на развитие депрессии во взрослом возрасте, тогда как в жизни девочек и женщин этот ген не играет такой серьезной роли. «Это очень важно, – говорит Ресслер, – понимать, что в регулирование стресса вовлечена генетика, во всяком случае это объясняет, почему мы имеем соотношение 1:2 среди страдающих депрессией».

Есть и другое исследование, подтверждающее эту версию. Ученые Медицинского университета Южной Каролины выявили, что у женщин, получивших детские психологические травмы, отмечается более острая реакция с выбросом гормона стресса и кортизола, когда они сталкиваются даже с незначительными стрессовыми событиями; а вот мужчины, обладающие «защитным» геном CRHR1, реагируют не так бурно.

Внесла свою лепту и Маргарет МакКарти. Вместе с коллегами на примере мозга подрастающих крысят она обнаружила большое различие в росте нервных клеток, или нейрогенезисе, обусловленное половой принадлежностью. В первую неделю жизни у самцов образуется в два раза больше нервных клеток, чем у самок. Это важно, говорит МакКарти, поскольку большее количество нейронов позже позволяет самцам «забыть» плохое, случившееся в их жизни, включая ранний травмирующий опыт.

– Теоретически это может означать, что, будучи взрослыми, самцы не помнят свое мерзкое детство так хорошо, как его помнят самки, потому что у них образуется больше нервных клеток; эти вновь образующиеся нейроны вытесняют старые, и плохие воспоминания стираются.

Если эта гипотеза будет подтверждена исследованиями, мы, вероятно, поймем, почему на женщин иначе влияет отрицательный опыт, полученный в детстве.

* * *

Итак, что мы реально знаем. Негативный опыт часто приводит к развитию аутоиммунных заболеваний и депрессии у женщин. У женщин может быть биологическая предрасположенность к усиленному выбросу кортизола и нарушению регуляции реакции воспаления после детской травмы, что приводит к проблемам со здоровьем в более позднем возрасте. У женщин сильнее, чем у мужчин, проявляется нарушение связей между участками мозга, которые помогают умерить реакцию тревоги и стресса, что, в свою очередь, ведет к повышению шансов впасть в депрессию. Мужчинам повезло больше – у них могут оказаться некие варианты гена, способные защитить от развития депрессии после детской травмы, но вместе с тем мужчины более склонны к расстройствам поведения и внимания.

Самое удивительное в этом исследовании вот что: несмотря на многократное подтверждение того факта, что девочки переживают гораздо больше форм хронического непредсказуемого стресса, что, несомненно, оказывает влияние на их физиологию, мало кто из терапевтов имеет представление о существовании связей между стрессом, перенесенном в детстве, и взрослыми заболеваниями. И тем более они не задумываются о генетической составляющей.

Винсент Феличчи формулирует это следующим образом: «Каждый терапевт каждый день принимает несколько пациентов с высоким баллом по ACE. Обычно это самые сложные пациенты. Чаще всего это женщины. Но симптомы и причины, важные как для прогноза, так и для лечения, как правило, упускаются или неверно трактуются».

Но не все так грустно. Шестьдесят четыре процента американцев – и женщины, и мужчины – с негативным детским опытом тем не менее выстраивают достойную, полную любви жизнь, демонстрируют мужество и терпеливость и процветают в эмоциональном плане.

Глава пятая. Довольно хорошая семья

Родительская любовь – жизненное благо. Ощущение того, что нас любят, принимают такими, какие мы есть, и поддерживают в стремлении стать теми, кем мы хотим стать, ментально и физически поддерживает нас в течение всей жизни. Задолго до того, как была выявлена связь между травмирующим детским опытом и здоровьем взрослого человека, ученые пытались провести количественный расчет позитивного влияния родительской любви на благополучие взрослого человека.

В начале 1950-х исследователи Гарварда попросили 126 здоровых студентов-выпускников мужского пола оценить отношение к ним со стороны родителей. На выбор были представлены три варианта: «очень близкое», «умеренное» и «отчужденное и холодное».

Тридцать пять лет спустя, в 1993 году, психологи взглянули на медицинские карточки этих людей, которым уже перевалило за пятьдесят и за шестьдесят. Какой-либо серьезный медицинский диагноз был у 91 % тех, кто десятилетия назад выбрал два последних варианта, указав, что так к ним относилась мать. Еще более удручающая статистика была у тех, кто признался в «умеренных» и «отчужденных и холодных» отношениях с обоими родителями: заболевания отмечались в 100 % – у каждого первого.

При «теплых и близких» отношениях с матерью заболевания к пятидесяти годам выявились в 45 % случаев. Ощущавшие любовь со стороны отца также болели меньше.

Другая группа исследователей обращала внимание на слова, которые использовали люди, описывая своих родителей. Девяносто пять процентов тех, кто не описывал отца и мать с положительной стороны, имели серьезные отклонения в здоровье.

Независимо от анамнеза семьи, независимо от того, разводились ли родители, умерли или нет, нелюбовь к собственным детям приводит к печальным последствиям.

Это говорит о том, что, независимо от анамнеза семьи, независимо от того, разводились ли родители, умерли или нет, нелюбовь к собственным детям приводит к печальным последствиям.

Аналогичное исследование провели и исследователи Блумбергской школы общественного здравоохранения при Университете Джонса Хопкинса. Проанализировав отношения студентов-медиков с их родителями, много лет спустя, когда бывшим студентам перевалило за сорок, ученые пригласили этих же людей на обследование. Выяснилось, что испытавшие дефицит нежных чувств гораздо чаще были склонны к онкологии.

Вывод очевиден: ни один другой фактор не имеет такой сильной связи с болезнями, как степень близости с родителями. Фактически нехватка близости оказывает больше влияния на развитие заболеваний, чем курение, склонность к алкоголю, развод или смерть родителей или же воздействие пагубной среды.

Что питает надежду стать лучшими родителями, чем были ваши собственные папа и мама

Как недавно написал в «Твиттере» нейроученый из Стэнфорда Роберт Сапольски, «нет на свете ничего более способного сделать из вас неврастеника, чем родительские обязанности, поскольку вы волнуетесь о каждом своем действии, мысли или упущении».

Многие люди, пережившие травмирующий опыт в детстве, позже волнуются о том, какими родителями будут они сами.

Синди – восьмой ребенок в большой семье, в которой всегда был полный бардак.

Мать Синди, выросшая в семье алкоголиков, начала рожать детей в возрасте девятнадцати лет. К тому времени, когда родилась Синди (на два месяца раньше положенного срока), ее самая старшая сестра была уже подростком шестнадцати лет.

– Взрослея, я воспринимала мать почти как жертву войны, – рассказывает Синди. – Мне говорили, что из-за того, что я была недоношенная, я получала больше внимания, чем мои братья и сестры. Ну что ж, я имела хотя бы это…

Не знаю, как насчет поколенческого сценария, но «правильное» воспитание в этой семье явно было не в почете. Бабушка Синди со стороны отца овдовела очень рано и своих шестерых детей учила уму-разуму с помощью железного кулака.

– Отец тоже учил нас железным кулаком, унаследованным от своей матери, – вздыхает молодая женщина.

Родители Синди развелись, когда она еще в школу не ходила, а когда девочке исполнилось двенадцать, ее мать заявила: «Я вам почти тридцать лет отдала, а теперь я хочу пожить для себя. Идите-ка жить к отцу. Пусть он сам все это расхлебывает».

– Новая жена отца согласилась взять нас к себе, но понятно, что она была не в восторге от этого. Мы были для нее лишними ртами… В школе я очень хорошо училась, и отец это ценил, поэтому мне в какой-то степени повезло. – На лице у Синди появилась скептическая улыбка. – Отец поощрял мои достижения, но и давил на меня. Если я получала пятерку, он спрашивал: «А почему не пять с плюсом?» В итоге мои хорошие оценки обесценивались. «Ты думаешь, ты такая ученая, но вот здравого смысла у тебя нет!» По-моему, это было ревностью к моим успехам. Ну и, конечно, неправдой. Здравого смысла у меня было побольше, чем у него. Но эти минуты нудных нравоучений были просто ничтожны в сравнении с тем, что он делал с моим братом… На меня отец никогда не поднимал руку, а вот с Питером он был очень жесток. Однажды, когда брату было около одиннадцати лет, отец бросил его на пол и стал избивать у меня на глазах. Питер потерял сознание, а отец все бил и бил его. Отца нисколько не заботило, что он может серьезно покалечить собственного ребенка…

Брат Синди, когда подрос, какое-то время походил в колледж, но потом вылетел оттуда – он не хотел учиться.

Другой брат тоже поступил в колледж и тоже бросил, в итоге он организовал компанию по строительству настилов.

– Я помню, как отец сказал ему: «Мне стыдно говорить людям, что ты мой сын; ты научился только гвозди забивать».

Синди признается, что ни у кого из ее братьев и сестер судьба не сложилась.

– Одна моя сестра в возрасте двадцати лет стала заниматься проституцией, другая пристрастилась к наркотикам… Не знаю, почему я смогла вырваться из этого замкнутого круга. Примерно лет с десяти-одиннадцати у меня были «моменты откровений». Я вела внутренний диалог с самой собой. Я твердила себе, что хочу другой жизни, что я должна найти выход. Знаете, почему я хорошо училась? Для меня это было вопросом выживания. Или я останусь на дне, или поднимусь. Я составила план спасения еще в детстве».

Ее стратегия сработала: она выпустилась из известного гуманитарного колледжа. Однако к двадцати годам иммунная система Синди начала давать сбои.

– Меня валил с ног любой грипп и любая простуда, – говорит она. – Одна инфекция перерастала в другую. Почти год я практически не вылезала из болезней. У меня появились хронические проблемы с мочевым пузырем, что привело к сильному страху перед мочеиспусканием. Было похоже, что моя иммунная система устала бороться, и подтверждением этому стала острая мышечная боль. Однажды, мне тогда было едва за двадцать, у меня ужасно заболела шея, я просто не могла поднять голову с подушки. Я чувствовала себя старухой, как будто мне не двадцать, а сто пятьдесят.

Синди усердно трудилась над своей карьерой и очень придирчиво искала человека, которого смогла бы полюбить и который любил бы ее. Главным для нее было, чтобы он отличался от ее отца.

– Человек, способный слушать, видящий в людях только хорошее, – вот такой мне был нужен.

С будущим мужем Синди познакомилась, когда ей было двадцать четыре года.

– Я увидела открывающееся для меня окно в прекрасный мир; в Джеке я видела стабильность, которой так страстно жаждала всю жизнь.

Но прошлое не отпускало.

– Рядом с мужем я начала осознавать свою собственную эмоциональную неустойчивость. Иногда по ночам у меня случались панические атаки, и бедному моему мужу приходилось часами успокаивать меня. В определенный момент я поняла, насколько мы разные. Я сказала ему: «Послушай, я не могу превращать тебя в жилетку, мне надо дорасти до тебя, чтобы быть полноценным партнером. Я не хочу быть обломком собственного прошлого. Если все так и будет продолжаться, то рано или поздно тебе надоест быть слушателем и утешителем». К счастью, этого не произошло.

Синди волновалась, какой матерью она будет, и даже подумывала о том, что не может позволить себе родить детей.

– Я испытывала сильнейший страх перед отсутствием родительских навыков и боялась передать дальше боль своего детства. Я знала, что детей надо растить не в таких условиях, в каких росли мы. Но у меня не было опыта. Перед глазами был совсем другой пример. Мужу я сказала: «Я не буду рожать детей, пока не пойму, что могу дать ребенку все, чего он заслуживает».

Первый сын в их семье родился, когда Синди было тридцать с небольшим.

– Мы оба сократили рабочие часы, мы были одной командой, и я не могу сказать, что мне было сложно справляться.

Сын Синди рос счастливым малышом, что придало ей уверенности родить второго ребенка в возрасте тридцати пяти лет. Но второй ребенок дался не так легко.

– Она была из тех младенцев, которых невозможно успокоить. Иногда визжала во всю мощь своих легких, и я ничего не могла сделать. Мне казалось, что как мать я потерпела фиаско. Поскольку я понятия не имела, что такое быть хорошим родителем, я не знала, что это нормально – иногда отпустить вожжи, – говорит Синди. – Я превратилась в кружащегося дервиша, пытаясь быть идеальным, любящим, всегда внимательным родителем, не заботясь надлежащим образом о собственном благополучии. В те редкие часы, даже минуты, когда дочка дремала, я неслась поиграть со своим сыном.

Когда дочь стала старше и спокойнее, жить стало проще. Так было, пока не наступила предменопауза. К Синди вернулись болезни. Депрессия, с которой она боролась в молодом возрасте, снова дала о себе знать, так же как и панические атаки. Ее поглотила усталость, она все хуже справлялась со своими эмоциями. Синди переменила работу, и новая работа ее очень вдохновляла, но она заметила, что стала забывать факты, и ей становилось стыдно.

Небесспорная истина «страх, поглощающий детей, никуда не исчезает» для Синди стала реальностью.

– После долгих лет более или менее успешного управления своей жизнью я просыпалась ночью от того, что меня колотит дрожь. Я обвиняла себя в том, что не в состоянии собраться и улучшить свою жизнь. Если у кого-то было трудное детство, то годы спустя все эти события видятся размытыми. Но для меня они не были размытыми. Сочетание предменопаузы и стресса на работе вновь разворошили мои детские травмы. Эмоциональные проблемы, с которыми я давно прекратила бороться, снова вернулись.

Обнадеживает, что Синди поняла: если она не хочет, чтобы ее собственное детство отразилось на ее детях, она должна заново выстроить себя.

Тревожный родитель

Грейс тоже переживает, что впечатления ее детства не лучшим образом отражаются на воспитании детей.

У Грейс пятилетние девочки-близнецы, а у нее самой внезапно развился рассеянный склероз в возрасте сорока одного года.

Грейс говорит, что очень трудно быть уравновешенным родителем, все время обращаясь мыслями к собственному детству. Ее младшая сестра страдала лейкемией, и Грейс была ее донором костного мозга. Пересадка не помогла, и сестра умерла, когда Грейс было двенадцать лет.

– Я тогда каждый день тревожилась: что дальше? Мои родители сегодня вечером будут дома или останутся в больнице? Моя сестра будет жива завтра? Если бы у нас в семье все было хорошо, моя нервная система была бы совсем другой. Мои родители не могли думать ни о чем, кроме моей сестры, и я это прекрасно понимаю. Ничего не могу сказать, у нас были отличные родители, но они не могли быть полноценными родителями для меня, ведь им приходилось все отдавать моей сестре – все, в чем она нуждалась и чего она заслуживала.

– Когда я была беременна, – продолжает Грейс, – у меня была одна мысль: только бы мои близнецы родились здоровыми. Я также боялась, что не переживу роды. Мои беременные подруги такого стресса не испытывали, они искали ползунки с крутыми логотипами – это все, что их занимало.

– Я всегда прокручивала в голове самый плохой сценарий, – признается Грейс. – Это у меня с детства. Однажды я гуляла с дочками на нашей площадке. Одна из моих девочек подбежала ко мне и сказала: «Мамочка, вон тот мальчик обозвал меня плохим словом». Она рыдала. И тут стало плохо мне, меня затрясло. У меня тряслись руки, дрожали пальцы. Я даже говорить не могла. Дочка казалась такой потерянной… Потом я схватила обеих дочерей за руки и наорала на мать того мальчика: «Вам надо бы что-то сделать со своим сыном – он хулиган!» Я потащила плачущих дочерей в сторону дома. Мое сознание просто бурлило, когда я проигрывала вновь эту сцену. Я была настолько во власти своих эмоций, что даже не посчитала нужным утешить малышек. Я волокла их за собой, не в силах справиться со своими чувствами. А ведь я должна была совсем по-другому реагировать…

– Я не хочу быть таким родителем, – говорит Грейс. – Я не хочу быть матерью, поглощенной собственными тревогами, матерью, которая не может спокойно, убедительно и уверенно решить, что же для них лучше всего. Как можно утешать детей, когда у тебя дрожат руки?