Главный приз

— Вы заставили опознавать его госпожу Снайгер?

— Почему её? — быстро спросил Филинов. Директор замялся. — Нет, госпожу Снайгер мы не просили.

— Господин Сутейкин, — сказал директор после паузы. — Проследите, чтобы полиции оказали всемерное содействие.

Он смотрел, как выходит из кабинета полицейский. Менеджер плавно поводил руками, жужжа возле следователя, как элегантный серый шмель. Викинг отлепился от косяка и вышел вслед за ними.

Базиль Фёдорович взял так и не пригодившуюся чайную чашку. Покатал в руке.

— Хорошо начался день.

Глава 10

Вспыхнул огонь, трепещущие оранжевые языки костра взлетели в ореоле мерцающих искр. Стволы сосен стали медными, словно колонны диковинного храма. Зашуршали под ветром верхушки деревьев, и на рассевшихся в кружок людей посыпались сухие иглы и прошлогодние шишки.

Жидкость для розжига прогорела, огненные языки опали, вернулись в ложе из плоских, обкатанных когда-то, в доисторические времена первобытным океаном, камней. Зашипели, пузырясь смолой, сложенные домиком дрова.

Люди в просторных матерчатых балахонах склонили головы, тень накинутых капюшонов скрыла лица. По складкам грубой материи пробегали рыжие тени, и казалось, сидящие на земле фигуры слегка покачиваются.

Кружок неба над головами рассевшихся под соснами людей потемнел, стал иссиня-чёрным. Половинка жёлтой луны разрезанной вертикально головкой сыра повисла над поляной.

Из темноты выступили трое — жрец в балахоне и двое служителей. Их балахоны, тоже просторные, скрывающие фигуру целиком, переливались в свете костра чёрным атласом.

Жрец вышел на середину, обогнул костёр и встал у алтаря. Развёл руки и поднял лицо к луне. Помощники стали по бокам, сложили руки на груди и склонили головы.

Жрец затянул первые строчки песни огня. Низко, почти басом вывел начальные слова, помощники речитативом подхватили на два голоса. Потом вступили остальные, и гул слаженных долгими упражнениями голосов заполнил маленькую круглую поляну.

Неслышно трещали в огне смолистые дрова, стреляя пучками искр. Завозились в ветвях вспугнутые пением птицы. Поднялась до фальцета и резко оборвалась последняя нота, и на поляне стало тихо.

Помощники отступили в темноту и вернулись с металлической клеткой. В клетке сидела большая белая птица. Помощник открыл дверцу клетки, вдвоём они с трудом вытянули трепыхающуюся индейку и водрузили на алтарь. Жрец отвернулся от жёлтого полукружья луны, сложил руки на груди и тихим, хрипловатым баском ещё раз пропел заключительные слова песни огня.

Шагнул к алтарю. Индейка трепыхалась, пытаясь вырваться из рук служителей. Жрец возложил руки на птицу. Та дёрнулась, двигая лапками и вертя шеей. Жрец кивнул, служители отпустили птицу и отошли в стороны. Та сидела неподвижно, ладони жреца лежали на ней плотно, прижав белые перья к бокам. Наконец глаза индейки затянулись белёсой плёнкой, голова опустилась, клюв утонул в перьях на груди. Птица уснула.

Служитель вынес круглую чашу на ножке. Поднёс к алтарю, другой служитель подал изогнутый серпом нож на костяной ручке. Жрец прижал одной ладонью индейку к камню, другой рукой сделал неуловимо быстрое движение, и белая птичья головка упала в подставленную служителем чашу. Жрец отошёл от каменного алтаря, дав место помощникам. Лица его смутно белело под опущенным капюшоном, только блеснули белки глаз, когда он обвёл взглядом поляну.

Люди в балахонах задвигались, вытянули шеи в сторону костра. Там служители уже установили квадратную металлическую решётку, и водрузили на неё индейку. Один из них присел у огня, и принялся раздувать костёр. Другой открыл керамический кувшин, запечатанный восковой печатью, и вылил его густое, багровое содержимое в серебряную чашу, где плескалась кровь индейки.

По поляне поплыл запах жарящегося мяса. Служитель пошёл по кругу, и каждый из сидящих на земле отпил из чаши густой кроваво-красной жидкости.

Чаша снова пошла по кругу, запах жареного мяса усилился. Служитель подбросил в костёр пучок травы и горсть чего-то, похожего на высушенных букашек. Языки огня опали, лениво облизывая решётку с птицей. Белый дым клубами поднимался над жаровней, щекотал ноздри собравшихся.

Наконец чаша опустела. Глаза людей в балахонах разгорелись, голоса зазвучали громче, щёки разрумянились. Многие откинули капюшоны. Служители сняли с решётки покрытую коричневой коркой птицу. По пупырчатой коже шипели и лопались пузыри горячего жира.

Индейку переложили на большое серебряное блюдо. К блюду со всех сторон потянулись жадные руки. Покрытую корочкой, жирную тушку рвали множеством вилок, и округлые жареные бока худели на глазах. Люди уже все до одного откинули капюшоны, закатали рукава балахонов. Они весело жевали и смеялись. Глаза их неестественно блестели в свете догорающего костра.

Служитель подбросил в угасающий костёр сухих веток, и языки пламени опять взвились вверх, осветили медные стволы обступивших поляну деревьев. Потом поднялся с места один человек, за ним другой, и вот уже хоровод в развевающихся одеждах, взявшись за руки, понёсся по кругу, выкрикивая слова гимна. Рваный ритм песни огня, выпеваемой на все голоса, подстегнул хоровод. Люди кружились всё быстрее, ноги у них выделывали странные и смешные коленца, рты разевались в дружном крике.

Потом одна из скачущих фигур оторвалась от круга, выпрыгнула на середину, к костру, и принялась стаскивать балахон. Открылись весьма упитанные дамские ноги в коротеньких кружевных панталончиках. Разгорячившаяся дама потянула упрямую тряпку кверху, и вскоре взорам скачущих вокруг сотоварищей предстали остальные весомые прелести, едва прикрытые розовым кружевом на бретельках.

Женщина раскрутила над головой балахон и бросила его на ветви ближайшего дерева. Балахон взмахнул распластавшимися в полёте рукавами, как крыльями диковинной птицы, и повис на сосне. К даме подскочила ещё одна фигура, и тоже принялась тянуть своё одеяние за полы. Показались жилистые, волосатые ноги в носках и ботинках. Мелькнула по воздуху ещё одна матерчатая птица, и ещё один балахон повис на соседнем дереве.

Освободившись от груза одежды, двое пустились в пляс вокруг костра. Их примеру последовали остальные, и скоро дым от прогорающих в костре веток и щедро подброшенной служителем сухой ароматной травы клубился по земле, обвивая голые ноги танцующих.

Жрец не принимал участия в общем танце. Когда участники собрания закружились в хороводе, он отступил к самому алтарю, прислонился к его шершавому каменному боку, и принялся смотреть на танцующих. Вокруг костра взметались края одежд, с силой топали о землю ноги, мелькали красные лица, блестели глаза и зубы. Люди что-то кричали, но слов было не разобрать.

Жрец опустил голову, лица его не видно было в густой тени. Никто не мог сказать, смотрит ли он исподлобья на танцующих, или просто медитирует. Разгорячившиеся танцоры подскакивали к самому костру, кружились парами. Потом люди стали уставать, и наконец хоровод окончательно распался. Парочки стали разбредаться по поляне, и у костра кружились уже только самые выносливые. Остальные падали вместе на траву, садились на плоские, выложенные в круг по поляне камни.

Вскоре у костра кружились только двое — мужчина в чёрных трусах-боксёрах, и девушка в трусиках в горошек и узеньком лифчике на тоненьких бретельках. Девушка запыхалась, её круглое личико с россыпью веснушек горело, выбившиеся из собранного на затылке хвостика волосы прилипли к щекам и разметались в беспорядке по потным плечикам. Наконец она остановилась и со смехом упала на руки партнёру. Тот подхватил её, тоже пошатываясь, и обильно потея. Руки его обхватили её за талию, и он потихоньку увлек девушку к краю поляны, в тень нависающих сосен. Остальные парочки уже вовсю предавались греху, расположившись по всей поляне, нимало не смущаясь близким соседством.

Жрец обратил невидимый под надвинутым на лицо капюшоном взор к этой самой стойкой парочке, усевшейся там, где остался свободный кусочек травы. Медленно, словно нехотя, отделился от алтаря и шагнул прямо через костёр. Догорающие ветки пыхнули дымом от поднявшегося завихрения воздуха, клубком взлетели последние искры пополам с пеплом.

— Приди же к нам, благословенный и очищающий. Приди, желанный и проклинаемый. Спустись к нам с небес и дай нам прозрение, — пропел жрец хрипловатым баском, остановившись возле парочки, и глядя на них сверху. Девушка смущённо закрылась ладошкой.

— Снизойди к нам, несовершенным и слабым. Сделай нас сильнее и чище, — снова пропел жрец, наклоняясь к земле. Он взял девушку за запястье и отвёл её руку от раскрасневшегося лица. Взглянул в глаза:

— Как твоё имя?

— Настя, — задыхаясь, выговорила она. — Анастасия.

— Да снизойдёт на тебя очищающий и благословенный огонь, сестра Настя, — мягко сказал жрец, отпустив её руку. Мужчина продолжал своё дело. — Да будет так.

Костёр совсем прогорел. Усталые парочки замирали, издавая глубоки вздохи. Дым от громоздящейся на месте прогоревшего костра кучи седого пепла, в котором дотлевали последние угольки, стелился по поляне. И наконец душистый дым затянул своим белёсым, клочковатым одеялом зрелище подошедшего к концу обряда единения душ.

Глава 11

Автобус с лязгом захлопнул разболтанные двери, фыркнул, выпустив струю бесцветного газа, и покатил дальше. Настя проводила взглядом его квадратный зад.

За пыльным стеклом смутно чернела голова её случайного любовника. Всю утомительную дорогу обратно в город они сидели рядом. Настя смотрела, как он дремлет, уткнув нос в ворот толстого свитера домашней вязки. «Моя остановка» — с тайной надеждой сказала она, и он сонно пробормотал «Угу». Настя вышла. Он не открыл глаза, только отвернулся и подтянул повыше ворот свитера.

Вдоль проспекта неслись машины, вихрем пролетали мимо автобусной остановки и пропадали в направлении делового центра. Настя переступила озябшими ногами в лёгких, не по сезону, туфельках. Выбравшийся вместе с ней из автобуса подросток в свитере и потрёпанных штанишках повертел в ушах кнопки наушников и тоже принялся притопывать ногами.

— Ну и что ж, — сказала Настя вслух. — Зато у меня есть Эдик.

Эдик был студентом, и Настю умиляли его худые, торчащие из рукавов руки, тощие коленки и вечно голодный взгляд замученного учёбой молодого человека. Он приходил к ней, замёрзший и усталый, и она кормила его ужином. А потом согревала, как могла, на своём раскладном диванчике, который досадно скрипел в такт процессу.

Нет, слишком холодно ждать автобус. Настя двинулась к метро. Остановка была далеко, но зато можно согреться, пока идёшь. Она пошла быстрее. Вечером придёт Эдик.

***

Вагон метро остановился, двери разъехались, изрыгнув очередную порцию пассажиров. Спрессованная кучка людей тут же распалась на отдельные фигуры, зажившие своей жизнью на светлых плитках перрона.

Подросток в толстом свитере и потрёпанных штанишках выскочил из вагона, отошёл к колонне и оглядел недавних попутчиков. Большинство пассажиров были для него толстыми, старыми тётками и дядьками. Зачем жить, если так выглядишь? В серой толпе пожилых людей мелькали яркие пятна юбок и курточек девушек. Он не стал глядеть им вслед. Дело прежде всего.

Молодая женщина в лёгком плаще, за которой он тащился от автобусной остановки, дернув сумку за длинный ремешок, тоже выбралась из вагонных дверей. Женщина направилась к выходу с перрона, вихляя на высоких каблучках сиреневых туфелек. Подросток, среди друзей известный как Кадет, отклеился от стены. Двинулся следом, не выпуская из виду болтающуюся у сиреневых ног мешковатую розовую сумку.

Улица встретила его волной запахов и звуков огромного города. Подняв плечи и утопив худую шею в вороте свитера, он зашагал по тротуару, с удовольствием шлёпая по асфальту толстыми подошвами новеньких шнурованных ботинок.

Женщина в сиреневых туфельках взошла на крыльцо магазина, исчезла за сверкающей витриной. Кадет постоял у крыльца, дёргая головой в такт музыке, и провожая снующих по ступенькам тёток с сумками, пока в дверях не показались знакомые туфли.

Потом женщина с упорством мухи, бьющейся в стекло, тыкалась во все встречные двери бутиков. Но Кадет был снисходителен и терпелив. У большинства этих магазинчиков только один выход на улицу.

Он довёл её до подъезда. Подождал на узенькой лавочке, теребя в ухе миниатюрный наушник, убедился, что она больше никуда не пойдёт. Поднялся с лавки и неторопливо подался в сторону выхода на проспект.

Пожилой мужчина в потрёпанной куртке военного образца задел его набитым битком пакетом с продуктами. Одышливо дыша и переваливаясь на ревматических ногах, пенсионер проследовал к подъезду. Презрительно глянув ему вслед, Кадет вытянул из кармашка куртки дешёвый коммуникатор. Пробормотал тихонько, поднеся к самым губам:

— Объект на месте. Снимаюсь с поста.

Настя со стуком бросила на кухонный столик ужин в упаковке. «Разогрей, и ты сыт» — гласила яркая надпись. Она пошарила в холодильнике, выудила из дальнего угла коробочку килек в соусе. Критически осмотрела и решила, что они ещё вполне ничего.

Сбегала к двери, торопливо топая тапками в розовых цветочках, принесла забытую у вешалки упаковку пирожных из магазина за углом. Вытянула на свет бутылку вина. Отёрла салфеткой, поставила на столик. Ну вот, теперь можно звонить Эдику.

Пискливая мелодия сообщения застала её у зеркала. Настя торопливо ткнула кнопочку, глядя на новенький маникюр, сотворённый знакомой девушкой из салона красоты.

«Детка, прости, я не приду». Вот и всё. Она упала на стул, с ненавистью глядя на полированные ногти. Кинулась к сумочке, трясущимися руками достала из кармашка билеты на концерт. Порвать и выбросить. Нет, она их не выбросит. Она сейчас накрасится, наденет лучшее платье и подцепит на этом проклятом концерте кого-нибудь получше Эдика.

***

У ступенек громадного развлекательного центра гудела толпа. Сверкающие двери непрерывно вращались, пропуская пары и целые хохочущие компании. Настя встала на нижнюю ступеньку, поджимая ноги в сиреневых туфельках. Вечер оказался слишком холодным.

Она подёргала сумку за длинный ремень. Время шло, мимо проходили мужчины, мужчины в нарядных пиджаках, куртках и комбинезонах. Почти все они были с женщинами. Настя поймала взгляд одного мужчины, тот приблизился, кашлянул. И пока она смотрела на него, оценивая серые глазки и острый, покрасневший от ветра нос, спросил:

— Женщина, вам билетик не нужен? Недорого отдам.

Настя с негодованием отвернулась. Ноги мёрзли всё больше.

Через две ступеньки от неё топтался прыщавый подросток в наушниках. Он тоже притопывал тощими ногами в модных шнурованных ботинках, дёргая головой в такт музыке. Заметив её взгляд, мальчишка немедленно оскалился в ухмылке и глумливо подмигнул, переступив поближе. Настя с достоинством задрала нос, и на всякий случай отодвинулась.

Толпа рассеивалась, последние запоздавшие парочки спешили к дверям, на ходу вытаскивая билеты.

Наконец Настя повернулась и медленно принялась подниматься по ступеням к сверкающему огнями проходу. Сумка тянулась за ней, стуча по тонким каблучкам.

— Простите, девушка, — мужской голос остановил её на самом верху. — У вас не будет лишнего билета?

Она обернулась, прижимая ремень сумки к животу. Мужчина в коротком плаще смотрел на неё. В одной руке он сжимал увядшую розочку.

— Вы знаете, такая незадача. Пригласил девушку, а она не пришла. — Он улыбнулся растерянной улыбкой.

Вскоре они уже сидели в восхитительно близко поставленных мягких креслах. Наверное, одну ручку на два сиденья придумал влюбленный человек, подумала Настя, разворачивая липкими пальцами обёртку длинной конфеты. Рядом в корзиночке подлокотника ждала бутылка шипучки.

В перерыве они вместе вышли в фойе. Усадив Настю за столик, он поспешил занять очередь в буфет. «Мороженое и лимонад», — сказала она капризно, усаживаясь на круглый стульчик. Он скрылся в толпе, а Настя уставилась на его лёгкий плащ, небрежно брошенный поперёк стула, и теперь неуклонно ползущий вниз.

Она заботливо подхватила плащ за рукав, и из внутреннего кармана вывалился, увесисто стукнув об пол, старомодный кожаный бумажник. Она не хотела смотреть, правда, не хотела, но он сам открылся. На Настю с фотографии взглянула симпатичная женщина с ребёнком на руках. Ещё один ребёнок, девочка в мелких кудряшках, стояла рядом. Настя торопливо ткнула бумажник в складки плаща.

Моргая внезапно намокшими ресницами и стараясь не натыкаться на стулья, она вышла к лестнице и сбежала по мраморным ступенькам. Торопливо надела жакетик, едва попав в рукава. Поддёргивая упрямую сумку, Настя вышла под мигающий разноцветными огоньками навес.

Под каблучками туфель захрустели замёрзшие лужи. Всхлипывая, Настя огляделась. За стеклом оставшегося позади фойе мелькнул светлый плащ, и она побежала к стоянке такси. Частник, пристроивший свою старенькую машину с краю, махнул ей рукой. Настя обвела взглядом стоянку. Другие машины были гораздо комфортнее, и наверняка возьмут куда больше этого пенсионера.

— Куда вам? — неласково спросил пожилой водитель, проводив взглядом её каблучки, царапнувшие обивку.

Настя ответила. Он недовольно помотал обвисшими щеками в склеротических жилках:

— Подождать придётся. Вот салон наберу, тогда поедем.

— Да вы что! — возмутилась Настя. — Я не могу тут торчать!

— Тогда доплатить придётся. Ехать далеко, а мне ещё назад возвращаться. Пустым-то разъезжать…

— Ладно, поехали. — Настя обречённо кивнула, и пробормотала под нос: — Хапуги.

Сжавшись на заднем сиденье, она глядела в сжатые на коленях руки с бесполезным маникюром. Водитель, желавший поговорить, только раз взглянул в её мрачное лицо, и отвернулся.

Потом она вскинулась на месте, глядя на освещённую редкими фонарями незнакомую дорогу:

— Где это мы едем? Мне не туда!

— А там дорога перекрыта. Чинят. — Не оборачиваясь, ответил водитель.

Настя заёрзала на сиденье. Потом что-то тихо чмокнуло, и машина затряслась. Водитель выругался, выруливая на обочину.

Она выбралась вслед за ним и увидела его спину в старенькой куртке военного образца, наполовину погрузившуюся под капот. Из-под капота доносились всякие слова. В отчаянии Настя затопталась на месте, озирая придорожные кусты.

Прошуршав по полотну дороги, взвизгнули шины, и рядом встал тёмно-серый корвет. Театральным жестом протянув руки, её новый знакомый выпал из дверцы и, сделав несколько шагов по асфальту, опустился на колени.

— Настенька!

Она ойкнула, отшатнулась к грязной дверце такси.

Он подполз ближе, царапая коленками и смешно протянув руки.

— Настенька, я понял! Вы увидели это фото! Это моя сестра. Любимая и единственная сестра с племянниками. Больше у меня никого нет в этой жизни. Я один, совсем один. Простите меня за эту ошибку.

— Ну что вы, — пробормотала Настя. Её стало мучительно стыдно. Пожилой водитель обернулся, вытирая руки тряпкой и улыбаясь сизыми старческими губами.

Глава 12

Лифт не работал. В его бесстыдно распахнутом нутре ковырялся техник в зелёном комбинезоне. Ещё парочка техников возилась в шахте лифта. Оттуда неслись всякие слова. Вверх по лестнице брели офисные работники, уныло взбираясь на свои этажи.

Базиль Фёдорович поглядел в пасть лифта. Из шахты донеслось изысканное словцо, и об пол кабины звякнули беззубой пастью новенькие пассатижи.

— А ещё хотят повысить арендную плату, — Ксения Леопольдовна взмахнула портфелем с документами. Она поднималась по лестнице впереди шефа, решительно стуча каблуками. — А у самих здание разваливается. Того гляди, на голову рухнет.