Святая ночь

— Вы можете спокойно подняться на Монте Верита, — повторил он Виктору, — и спуститься вниз, но не ваша жена. У них великая сила, у этих жриц. Здесь, в деревне, мы в постоянной тревоге за наших юных девушек, за наших женщин.

Как объяснил мне Виктор, рассказ старика он воспринял, как африканскую сказочку для путешественников о племени дикарей, живущих в джунглях и ворующих женщин.

— Я не знаю, о чем говорит старик, — улыбнулся он Анне, — но, возможно, тут какая-то тайна, связанная с местными суевериями и имеющая отношение к твоей валлийской крови.

Виктор посмеялся, обратив все в шутку, за день они здорово устали и, расстелив спальники перед очагом, пожелали старику спокойной ночи.

Спал Виктор крепко, как бывает после восхождения, но перед самым рассветом его разбудил деревенский петух.

Он повернулся, чтобы посмотреть, проснулась ли Анна.

Ее спальник лежал раскрытый. Анна исчезла…

В доме все еще спали. Лишь сквозь окно доносилось кукареканье петуха. Виктор поднялся, надел башмаки, пиджак и, открыв дверь, вышел на улицу.

Его встретила дышащая холодом тишина, какая бывает перед рассветом. В небе тускло светились последние звездочки. Облака скрывали долину, лежащую в нескольких тысячах футов ниже деревни. Здесь же, у вершины горы, воздух был чист и прозрачен.

Поначалу у Виктора не возникло предчувствия беды. Он уже знал, что за Анну бояться нечего, уверенности в себе ей не занимать. Она не пошла бы на ненужный риск, да и старик сказал, что на подъеме их не будут подстерегать никакие опасности. Его, однако, обидело нежелание Анны подождать, пока он проснется. Она нарушила данное ему обещание, что в горах они всегда будут вместе. И он понятия не имел, на сколько она опередила его. Оставалось только догонять.

Виктор вернулся в дом, чтобы захватить с собой еду на день, Анна об этом не подумала. Рюкзаки они могли забрать позже, перед спуском в долину, и, возможно, им пришлось бы еще на одну ночь воспользоваться гостеприимством хозяев.

Должно быть, собирая вещи, он разбудил старика, потому что тот внезапно появился в дверном проеме. Его взгляд упал на пустой спальник Анны, затем он посмотрел на Виктора.

— Моя жена ушла первой. Я пойду следом за ней.

Старик помрачнел. Подошел к открытой двери, вглядываясь в вершину горы.

— Напрасно вы отпустили ее, этого делать не следовало, — старик печально покачал головой, что-то пробурчал себе под нос.

— Все будет хорошо, — возразил Виктор. — Я быстро догоню ее, и мы, вероятно, вернемся где-то после полудня.

— Боюсь, что вы опоздали, — тяжело вздохнул старик. — Она попадет к ним. И, если такое случится, уже не вернется.

Вновь старик произнес слово «жрицы», упомянул об их могуществе, и его ожидание дурного как-то передалось Виктору, и тот впервые испугался за жену.

— Вы хотите сказать, что на вершине Монте Верита живут люди? Люди, которые могут напасть на нее, причинить ей вред?

Старик заговорил быстро, и Виктор с трудом разбирал смысл обрушившегося на него потока слов. Нет, утверждал старик, жрицы ее не обидят, они никого не обижают, но они заставят ее стать одной из них. Анна пойдет к ним, она ничего не сможет с собой поделать, слишком велико их могущество. Двадцать, тридцать лет тому назад, продолжал старик, к ним ушла его дочь: больше он ее не видел. Другие молодые женщины, и из деревни, и снизу, из долины, слышали призыв жриц. И сразу же уходили, удержать их никто не мог. А потом их уже никто не видел. Нигде, никогда. Так продолжалось уже много лет, во времена его отца, во времена его деда, короче, с незапамятных времен.

Никто не знал, когда жрицы обосновались на Монте Верита. Их не видел ни один из мужчин. Жили они замкнуто, за крепкими стенами, могущественные, познавшие тайны магии. Одни говорят, что сила дарована им богом, другие — дьяволом, но мы этого не знаем, точно сказать не можем. Ходят слухи, что жрицы с Монте Верита не стареют, навечно остаются молодыми и прекрасными и могущество свое они черпают в лунных лучах. Они обожествляют луну и солнце.

Слишком мало почерпнул Виктор из сбивчивой речи старика. Должно быть, то была легенда.

А старик покачал головой и вновь повернулся к вершине Монте Верита.

— Жрицы позвали ее. Вчера вечером ее глаза сказали мне об этом. Не зря я опасался за нее. У них у всех такие глаза, едва они услышат зов. Я видел это раньше. И у моей дочери, и у других.

Проснулись и остальные домочадцы и тоже потянулись в комнату. Казалось, они чувствовали, что произошло. Мужчина, женщина, даже дети смотрели на Виктора с тревогой и состраданием. А того переполняли злость и раздражение. Кошки, помела, ведьмы, о чем только ему не думалось.

Медленно рассеивался туман, покрывавший долину, появились облака. На востоке, за вершинами гор затеплилось слабое сияние, возвещая о восходе солнца.

Старик что-то сказал мужчине и махнул палкой в сторону Монте Верита.

— Мой сын выведет вас на тропу, но к вершине вы пойдете один.

Виктор чувствовал на себе взгляды всей деревни. Люди стояли у окон с закрытыми ставнями, всматривались в него из-за приоткрытых дверей. Как завороженные, наблюдали они за каждым его шагом.

Проводник даже не пытался заговорить с ним. Он шел впереди сгорбившись, не отрывая глаз от земли. Виктор понимал, что лишь приказание старика заставило его выйти из дому.

Тропа, местами разбитая или заваленная камнями, судя по всему, проходила по высохшему руслу ручья. После дождей его переполняла вода, но сейчас, в разгаре лета, подъем не предвещал особых затруднений. Часом позже зелень, кустарники, мелкая поросль остались позади, и вершина горы нависла прямо над их головами, разделившись на две, как пальцы руки. Из долины, да и из деревни два пика казались одним.

Солнце поднималось вместе с ними, и юго-восточный склон уже окрасился нежно-розовым цветом. Далеко внизу клубились облака. Внезапно проводник Виктора остановился и вытянул руку, указывая на скальный уступ, обрезанный словно бритвой, огибающий гору с юга.

— Монте Верите, — произнес он и тут же повторил: — Монте Верите.

Затем резко повернулся и поспешил вниз.

Виктор позвал его, но ответа не получил. Мгновением позже проводник исчез из виду. Не оставалось ничего иного, как идти одному, пройти по уступу в надежде, что Анна ждет его за горой.

Ему потребовалось еще полчаса, чтобы обогнуть гору, и с каждой минутой нарастала его тревога за Анну, потому что на южном склоне подъем становился все круче.

— А потом, — продолжил Виктор, — я оказался в глубокой расселине, перевалил через гребень всего в трехстах футах от вершины и увидел его, монастырь, вросший в скалу меж двух пиков. Монастырь окружала отвесная стена, обрывающаяся в пропасть, а выше не было ничего, кроме неба и пиков-близнецов Монте Верита.

Значит, все это не выдумка! Виктор не лишился рассудка. Монастырь действительно существовал. Анна не разбилась. И привела его в санаторий, в кресло у газового камина, не разыгравшаяся фантазия, но истинная трагедия.

Теперь, рассказав мне обо всем, он казался совершенно спокойным. Напряжение спало, руки его уже не дрожали. Все больше напоминал он мне прежнего Виктора, да и голос его звучал поувереннее.

— Монастырь был очень древний. Бог знает сколько потребовалось времени, чтобы возвести его на голой скале. Я не встречал ничего более лишенного жизни, примитивного, но и прекрасного. Создавалось впечатление, что он парит, подвешенный между небом и землей. Воздух и свет проникали в него сквозь узкие окна-щели. Была там и башня, обращенная на запад, возвышающаяся над обрывом. Мощная стена опоясывала монастырь, превращая его в неприступную крепость. Ворот я не нашел. Как и признаков жизни. Вокруг все вымерло. И я стоял, не сводя глаз с монастыря, а на меня смотрели узкие щели-окна. Мне не оставалось ничего другого, как ждать, когда появится Анна. Потому что я уже не сомневался в правоте старика, я догадался о том, что произошло до моего прихода. Обитатели монастыря увидели Анну сквозь узкие окна и зазвали ее к себе. Она была с ними внутри. Она не могла не заметить меня, стоящего у стены, и должна была выйти ко мне. И я ждал, весь день…

Виктор лишь излагал факты. Любой муж точно так же ждал бы свою жену, реши та каким-нибудь утром, во время отпуска, навестить друзей. Он сел, перекусил, наблюдая, как облака накатываются на лежащую далеко внизу долину, уходят за горизонт и появляются вновь. А солнце со всей летней мощью обрушивалось на голые скалы Монте Верита, башню, узкие окна и стену вокруг монастыря, где ничего не двигалось, откуда не доносилось ни звука.

— Я просидел целый день, но она не вышла ко мне. Солнце слепило, обжигало, и мне пришлось укрыться от него в расселине. Там, лежа в тени скалы, я наблюдал за башней и окнами-щелями. Тебе, как и мне, знакома особенная тишина гор, но наши прошлые впечатления не шли ни в какое сравнение с тем, что я испытал у пиков-близнецов Монте Верита.

— Часы тянулись медленно, но я ждал. Вот уже повеяло прохладой, и, по мере того как нарастала моя тревога, время убыстряло свой бег. И солнце покатилось к западу. Изменился цвет скал. Пропало свирепое сияние. Вот тогда я испугался. Я подошел к стене и закричал. Я ощупал стену руками, но не нашел прохода. Мой голос эхом возвращался ко мне, снова и снова. Я поднял голову, и на меня глянули слепые прорези окон. Я начал сомневаться во всем, в истории, рассказанной стариком, в его словах. Монастырь казался необитаемым, никто не жил в нем уже тысячу лет. Его построили давным-давно, а потом покинули. И Анна никогда не приходила сюда. Она сорвалась в пропасть, что разверзлась у южного склона. Та же участь постигла женщин, избравших этот путь, дочь старика, девушек из долины. Все они расшиблись, ни одна из них не дошла до каменного монстра, притаившегося меж пиков Монте Верита.

Рассказ Виктора не казался бы столь ужасным, если б в его голосе слышался надрыв, приближение нервного срыва. Но в этой маленькой, безликой комнатенке лондонского санатория, с батареей лекарственных флаконов на столике, с шумом транспорта, доносившимся с Вигмор-стрит, речь его лилась монотонно, словно тиканье часов. Он не переходил на крик, не потрясал кулаками.

— И все же я не решался уйти, не дождавшись ее появления. Я остался под стеной. Наплывали серые тучи. Подкрадывались хорошо знакомые мне вечерние тени. На мгновение стена, скалы и окна окрасились в золото, и тут же солнце закатилось за горы. Резко, без сумерек, наступила холодная ночь.

Виктор находился у стены до рассвета. Он не спал. Ходил взад-вперед, чтобы согреться. Но окоченел и ослаб от голода. Ведь он пошел в горы без еды, если не считать нескольких сандвичей, рассчитывая вернуться с Анной через несколько часов.

Занялась заря. Здравый смысл подсказывал ему, что ждать еще целый день — безумие. Он должен спуститься в деревню за пищей и питьем и, если удастся, уговорить мужчин помочь ему в поисках Анны. Встало солнце, и он с неохотой двинулся вниз. Все та же звенящая тишина окружала его. В нем крепла уверенность, что за стенами нет ничего живого.

Виктор обогнул южный склон, вышел на тропу и в утреннем тумане добрался до деревни.

Крестьяне словно ждали его прихода. Старик стоял в дверях, тут же толпились соседи, в большинстве мужчины и дети.

— Моя жена вернулась? — первым делом спросил Виктор. По пути вниз у него вновь затеплилась надежда: Анна не поднималась по горной тропе, она пошла другой дорогой и давно ждет его в деревне.

— Она не вернется, — ответил старик. — Мы же предупреждали вас, что она не вернется. Она ушла к ним, на Монте Верита.

Виктору хватило ума попросить дать ему поесть, прежде чем пускаться в спор. Его накормили. Пока он ел, крестьяне стояли рядом, с состраданием наблюдая за ним. Виктор сказал мне, что при виде рюкзака Анны, ее спальника, фляги, ножа, всего того, что принадлежало ей и что она не взяла с собой, у него чуть не разорвалось сердце.

Виктор поел, но крестьяне не уходили, ожидая, пока он заговорит. Он рассказал старику обо всем. Как ждал весь день и всю ночь. Что не услышал ни звука, не уловил ни единого движения в окнах-щелях. Старик переводил его слова соседям.

Когда Виктор закончил, старик печально покачал головой.

— Все так, как я и думал. Ваша жена там. Она у них.

— Как она может быть у них? — сорвавшись, заорал Виктор. — Там нет ни одной живой души. Монастырь мертв, пуст. Он вымер многие столетия тому назад.

Старик наклонился вперед и положил руку на плечо Виктора.

— Монастырь не мертв. И раньше многие говорили то же самое. Они поднимались к его стенам и ждали, как ждали вы. Двадцать пять лет тому назад я сам стоял на Монте Верита. Вот этот мужчина, мой сосед, провел там три месяца, день за днем, ночь за ночью, когда они позвали его жену, с тех пор прошло уже много лет. Она не вернулась. Те, кого призывают на Монте Верита, не возвращаются.

Значит, она упала. Она умерла. Вот что произошло. Виктор сказал им об этом, настаивал на своей правоте, умолял их пойти с ним на поиски ее тела.

И вновь старик покачал головой.

— Мы уже пытались их искать. Среди нас есть опытные скалолазы, знающие гору, как свои пять пальцев. Они спускались в пропасть у южного склона, доходили до самого ледника. И ничего не нашли. Наши женщины не падали со скал. Они на Монте Верита, у жриц.

Виктор понял, что его уговоры ни к чему не приведут. Спорить не имело смысла. Оставалось лишь спуститься в долину, а не получив помощи и там, вернуться в более цивилизованную часть страны, чтобы найти проводников, которые согласятся взойти с ним на Монте Верита.

— Тело моей жены лежит где-то на этой горе, — настаивал Виктор. — Я должен его найти. Если вы не поможете мне, я обращусь к кому-то еще.

Старик обернулся и назвал какое-то имя. Из толпы крестьян выступил ребенок, девочка лет девяти. Старик положил руку ей на голову.

— Эта девочка видела жриц и говорила с ними. Другие дети, в прошлом, тоже видели их. Они показываются только детям и очень редко. Она расскажет вам о том, что видела.

Девочка говорила нараспев, не сводя глаз с Виктора, и тот понял, что она повторяла текст так часто, перед одними и теми же слушателями, что он превратился в молитву, выученную наизусть. Виктор не понимал местного диалекта, поэтому, когда девочка замолчала, старик продекламировал перевод таким же певучим голосом.

— Я забрела на Монте Верита с моими подружками. Налетела буря, и подружки убежали. Я не поспевала за ними, заблудилась и попала в то место, где высится стена с окнами. Я плакала. Я перепугалась. Она вышла из стены, высокая и ослепительная, за ней другая, молодая и такая же красивая. Они успокоили меня, и я хотела пройти с ними за стену, услышав пение, доносившееся из башни. Но они сказали, что это запрещено. И лишь когда мне исполнится тринадцать лет, я могу прийти и остаться с ними. Были они в белых до колен одеяниях, с голыми руками и босиком, короткостриженые. Они прекрасней всех женщин этого мира. Они проводили меня до тропы, откуда я сама нашла дорогу домой. Затем они ушли от меня. Я рассказала все, что со мной произошло.

Все это время старик не сводил глаз с лица Виктора. Он не сомневался ни в едином слове ребенка. А Виктору подумалось, что девочка просто заснула на солнцепеке, все это ей пригрезилось, но она приняла сон за реальность.

— Извините, — улыбнулся он старику, — но я не могу поверить в детскую выдумку. Это ее фантазии.

Старик вновь подозвал девочку, произнес несколько слов, и та выбежала из дома.

— На Монте Верита ей дали ожерелье из камней. Ее родители прячут его от дурного глаза. Она попросит дать ей ожерелье, чтобы показать вам.

Спустя несколько минут девочка вернулась и подала Виктору то ли пояс для узкой талии, то ли ожерелье. Камни, судя по виду горный кварц, сопрягались по желобкам и выступам. Чувствовалось незаурядное мастерство резчика. Ожерелье не шло ни в какое сравнение с поделками крестьян, берущих в руки резец, чтобы скоротать зимние вечера. В молчании Виктор возвратил ожерелье девочке.

— Должно быть, она нашла его на склоне горы.

— Нам не сделать такого ожерелья, — возразил старик. — Не способны на это ни жители долины, ни городов нашей страны, в которых мне довелось побывать. Девочка получила ожерелье, как она и сказала, от тех, кто живет на Монте Верита.

Виктор понял, что дальнейшие споры бесполезны. Никто не смог бы перебороть упрямства этих крестьян, а их суеверия оказались сильнее здравого смысла. Он спросил, можно ли ему остаться в доме еще на день и ночь.

— Вы вольны жить здесь, пока вам не откроется истина, — услышал он в ответ.

Один за другим соседи разошлись, жизнь деревни вернулась в обычную неспешную колею. Словно ничего и не произошло. Виктор вновь решил подняться на Монте Верита, на этот раз по северному склону. Но довольно скоро убедился, что пройти там нельзя, во всяком случае без специального альпинистского снаряжения. Выбери Анна этот путь, она бы неминуемо разбилась.

Виктор вернулся в деревню. Расположенная на восточном склоне, она уже спряталась в тень горы. Войдя в дом, он увидел приготовленный для него ужин. Расстеленный спальник лежал перед очагом.

Он слишком устал, чтобы есть, забрался в спальник и тут же заснул. Следующим утром он встал рано, поднялся на Монте Верита и просидел там весь день. Он ждал, не сводя глаз с окон-щелей. Долгие часы солнце палило немилосердно, а затем покатилось за горы. Ничто не шевельнулось в монастыре, никто не вышел к Виктору.

Он думал о другом мужчине из деревни, который много лет тому назад ждал три месяца, день за днем, ночь за ночью. И гадал, на сколько же хватит у него терпения, сможет ли он выдержать такой же срок.

На третий день в полдень солнце светило особенно ярко и Виктору пришлось уйти в расселину, в спасительную тень. Устав от бесплодного ожидания, а может, и от отчаяния, он уснул. Проснулся он, как от толчка. Маленькая стрелка часов подошла к цифре «пять», в расселине уже похолодало. Виктор поднялся к вершинам Монте Верита, отливающим золотом в лучах заходящего солнца. И тут он увидел Анну. Она стояла у стены на крошечном, в несколько футов, выступе, над крутым обрывом.

Она ждала, устремив на него взгляд, и Виктор бросился к ней с криком: «Анна… Анна…» Он захлебывался от рыданий, а сердце его чуть не выпрыгивало из груди.

Подбежав ближе, он понял, что не сможет обнять жену. Их разделяла пропасть. Она стояла в каких-то двенадцати футах, преодолеть которые он не мог.

— Я застыл на месте, не отрывая от нее глаз, — рассказывал Виктор. — Я не мог вымолвить ни слова. У меня перехватило горло. Я чувствовал, как по моим щекам катятся слезы. Я убедил себя, что она мертва, что она упала в пропасть. А она, живая, стояла передо мной. Тут не годились ни привычные слова, ни такие вопросы, как «Где ты была? Что случилось?», потому что первый же взгляд на Анну с ослепляющей ясностью открыл мне, что ни старик, ни девочка не отступили от истины. И я ошибся, принимая услышанное за выдумку и суеверия. Хотя я не видел никого, кроме Анны, монастырь внезапно ожил. Сквозь щели-окна за мной следили бог знает сколько глаз. Я всем телом ощущал их близость, нас разделяла лишь каменная стена. Их реальность не вызывала сомнений.

Голос Виктора дрогнул, опять затряслись руки. Он потянулся за стаканом воды и осушил его до дна.

— Она сменила одежду и стояла передо мной в какой-то рубашке, вернее, тунике до колен, перетянутой на талии поясом из камней, неотличимым от ожерелья, что показывала мне девочка. Голые руки, босые ноги. Более всего поразили меня ее короткоостриженые волосы, совсем как у тебя или у меня. Прическа изменила Анну, она помолодела, но стала какой-то суровой. Затем она заговорила со мной спокойным, ровным голосом, словно ничего и не произошло.

— Я хочу, чтобы ты поехал домой, Виктор. Не нужно беспокоиться обо мне, дорогой.

Сначала Виктор не поверил, что Анна говорит по своей воле. Происходящее напоминало ему гипнотический сеанс, когда медиум передает родственникам послания усопшего. Он едва нашел в себе силы для ответа. Он думал, что Анна находится под гипнотическим воздействием.

— Почему ты хочешь, чтобы я поехал домой? — мягко спросил он.

— Другого выхода нет, — Анна радостно улыбнулась, словно обсуждая с ним домашние дела. — Со мной все будет в порядке, дорогой. Это не безумие, не гипноз, совсем не то, что ты себе представляешь. Я понимаю, крестьяне изрядно перепугали тебя. Чувство это сильнее многих людей. Но я, должно быть, всегда знала, что где-то оно существует, я просто ждала все эти годы. Когда мужчины или женщины уходят в монастырь, на долю близких выпадают немалые страдания, но им удается их пережить. Того же я хочу от тебя, Виктор. Прошу тебя, если сможешь, пойми.

Она стояла совершенно спокойная, доброжелательная и улыбалась.

— То есть ты хочешь остаться здесь навсегда?

— Да, другой жизни для меня быть не может. Поверь мне. Я хочу, чтобы ты поехал домой, занялся повседневными делами, по дому, поместью. Если ты полюбишь кого-то еще, женись и будь счастлив. Благодарю тебя за твою любовь и доброту, дорогой, я не забуду твоего отношения ко мне. Если бы я умерла, ты бы хотел, чтобы я попала в рай. Так вот, сейчас я в раю. Скорее я брошусь в пропасть, на эти скалы, что подо мной в сотнях футов, чем уйду с Монте Верита.

Виктору почудилось, что фигура Анны окружена сиянием.

— И ты, и я, — продолжал он, — знаем из Библии, что такое преображение. Это единственное слово, каким я могу описать выражение ее лица. Не истерия, не душевное волнение, но преображение. К ней прикоснулось что-то внеземное. Мольбы на нее не действовали, применить силу не представлялось возможным. Анна действительно скорее прыгнула бы в пропасть, чем вернулась ко мне. Я бы ровным счетом ничего не добился.

Никогда еще он не чувствовал столь полной беспомощности, осознания того, что бессилен изменить ход событий. Словно они стояли на причале и она собиралась ступить на палубу корабля, отправляющегося в неизведанное, и тянулись последние минуты перед тем, как заревет сирена, возвещая, что вот-вот поднимут трап и ей пора идти.

Виктор спросил, есть ли у нее все необходимое, достаточно ли ей одежды, еды, вылечат ли ее, если она заболеет. Он хотел знать, не прислать ли ей чего-либо. А она улыбнулась, ответив, что за этими стенами у нее есть все.

— Я буду приезжать каждый год, в это время, и просить тебя вернуться. Я никогда не забуду тебя.

— Это тяжелое бремя, — ответила Анна. — У тебя будет чувство, будто ты возлагаешь цветы на могилу. Лучше бы тебе держаться подальше.

— Я не смогу не приехать, зная, что ты здесь, за этими стенами.