Самый черный день

— Надо вспоминать, их у него было как собак нерезаных, Нея знаю, короля московского, еще был какой-то Даву.

Безликий вспомнил еще Мюрата, но он не подошел по буквам.

— А знаешь, в чем злая ирония нашего трагизма? — сказал он со вздохом, — Только вдумайся, планета жила себе спокойнехонько пять миллиардов лет, а гибнет именно сейчас. Именно сейчас, когда развилась техника, начались полеты в космос. Ведь буквально чуть-чуть нам не хватило времени, чтобы создать способ борьбы с этой кометной угрозой. Было бы у нас еще лет сто хотя бы, наука придумала бы какую-нибудь ракету, которая сбила бы, допустим, астероид, тот бы столкнулся с этой треклятой кометой, и, глядишь, улетела бы она от нас куда-нибудь к чертовой матери.

Он говорил, все больше раздражаясь:

— Я и раньше был убежденным пацифистом, но теперь всех этих вояк, тварей, начиная с Александра Македонского и заканчивая нынешними любителями антитеррористических операций просто перевешал бы прямо вот на этих переломанных соснах. А Александра Македонского повесил бы выше всех — за один лишь заразительный дурной пример для всех последователей. Если бы не все эти вояки с их дебильными войнушками, наука сейчас была бы на сто шагов впереди, — рассуждал он со злой тяжелой досадой.

И кстати, он был совершенно прав. Я поддержал:

— А ты помнишь, как во время катастрофы моментально сами собой закончились все эти «дебильные войнушки».

— Ну да, как-то стало не за что воевать, — согласился безликий, и, помолчав, добавил самокритично: — а ведь я и сам, признаюсь, раньше считал астрономию совершенно никчемной наукой.

В обед мы услышали нарастающий рев мощного дизельного двигателя и треск деревьев. По меридиональной просеке медленно, хрустя кустами и завалами, полз вездеход. Видимо, заметив дым от костра, водитель повернул к нам. Махина (какая-то модификация ГАЗа-71) приблизилась, двигатель умолк. Вездеход с крыши до колес так облепился грязью, что непонятно было, какого он цвета, их часто делают оранжевыми, чтобы можно было заметить издалека или с вертолета. Правое лобовое стекло разбито. Из водительской двери поспешно вылез высокий человек, про таких говорят «представительной внешности», в фирменной робе нефтяника. Он сорвал противогаз, обнажив воспаленное лицо со слезящимися глазами.

— Доброго здоровьица. Дай, думаю, зайду «на дымок», это Чадреньга? — торопливо произнес он хриплым осипшим голосом.

— Нет, это Суронда, Чадреньга километрах в двадцати ниже.

Приехавший развернул топографическую карту.

— Ага, понятно. Я — Владимир Протасов, — заявил он так, как будто это нам о чем-то должно говорить.

— «Норд-Рашен гэс»? — припомнил безликий.

— Да, «Норд-Рашен ойл энд гэс», — поправил его приехавший.

Это был известный предприниматель, олигарх, разработчик Северо-печерской нефтегазоносной провинции. Еще до катастрофы на своем частном самолете он с инспекцией прилетел из Москвы на Печеру. А потом случилось то, что случилось. Аэродром оказался разрушен землетрясением. Местные вертолетчики ни за какие коврижки не полетели в Москву, деньги вообще оказались никому не нужны. У Протасова в Питере первая жена с детьми, в Москве вторая жена. И вот он едет по лесам и болотам, надеясь хоть куда-то попасть, хоть в Питер, хоть в Москву. Солярки запас большой, должно хватить.

— Хотел доехать за две-три недели, но еду уже два месяца и конца не видать. Самое трудное это реки, пока брод найдешь…

— Да не надо тебе никуда ехать. Оставайся здесь, — предложил я.

— Нет-нет, пообедаю и поеду. Надо ехать.

Вообще, олигарх производил впечатление не вполне вменяемого человека. Таких, впрочем, в последнее время развелось пруд пруди. Он говорил порывисто, озирался по сторонам, как будто кто-то за ним гонится, дышал громко и часто. Такое поведение у человека солидной внешности вызывало чувство какой-то особой жалости.

Обедали вместе. Протасов расщедрился строганиной, которую возил в морозильнике. Сам он ел ее сырой, отрезая мелкими ломтиками и подсаливая, а мы с безликим все-таки слегка поджарили, опасаясь за свои желудки. Говорили о погоде, наш гость рассказал об огромных лужах и залитых колеях по просекам. Потом речь зашла о том, как быстро и нелепо для планеты всё закончилось, и ничего с этим не поделать. Когда вспомнили про науку, Протасов замахал руками:

— Что вы мне рассказываете про ваших ученых?! Им всем цена рупь сорок в базарный день. Сидят! — тысячи институтов! академии! доктора-профессора! хоть бы один кто-нибудь нынешнюю ситуацию заранее рассмотрел и обдумал. А эти мыслители-философы? Тоннами макулатуры забили все библиотеки, а какой ответ у них есть на то, что сейчас происходит? Нету никакого. Всё это, знаете, напоминает лиссабонское землетрясение восемнадцатого века. Как тогда дружно встрепенулись всякие горе-философы и горе-богословы, давай наперегонки осмысливать и примирять Бога с природным злом. Как будто раньше они не знали, что на свете землетрясения бывают.

— Раньше запроса не было, — возразил я.

— Запроса не было? — с хрипотцой взвизгнул Протасов и тут же повторил уже утвердительно: — запроса не было. А нормальный мыслитель должен думать и безо всякого запроса. И объяснять все возможные катастрофы, даже если их вероятность ничтожно мала.

Я кивал, соглашаясь, возражать было незачем. Безликий молчал, будто о чем-то задумавшись.

Сразу после обеда, даже не отдохнув, Протасов засобирался.

— У меня тут полный чемодан растопки для костра, оставляю, — он вынул из вездехода довольно внушительный кейс.

Безликий вдруг заявил:

— Погоди чуток, — он зашел в свою палатку, повозился там какое-то время, потом вышел с охотничьим ружьем вертикалкой и пальнул в олигарха. Тот, схватившись за грудь, издал натужный стон и упал на колени, после чего медленно повалился набок.

После катастрофы принцип «подохни ты сегодня, а я завтра» у многих стал доминирующим в поступках. Я это уже наблюдал, поэтому не особо удивился. Сейчас со второго ствола безликий выстрелит в меня. Если попадет в голову, то я мгновенно умру. Если в грудь, то поначалу будет нестерпимая жгучая боль, при которой лучше не шевелиться, потом чувства угаснут, и я умру. Если попадет в живот… нет, в живот лучше не надо. Страх смерти у меня (как, впрочем, и у многих) за последние месяцы стал маленьким-малюсеньким, уступив место полнейшему всеобъемлющему равнодушию.

Выстрел добавил звон в ушах к моей притупившейся головной боли. Тело Протасова лежало в грязи. Безликий собирал свои вещи, разбирал палатку. Загрузил все в вездеход.

— Поеду еще выше, — сказал он, — если предложу поехать со мной, ты, наверное, откажешься?

— Да, я откажусь, — ответил я и, почему-то захотелось спросить: — Зачем ты прячешь лицо?

— Я и мое лицо это не одно и то же.

Какое-то время вездеход дергался то взад то вперед, потом медленно развернулся и уехал по той же просеке.

Человек с умилением вспоминает о любви, проклинает злодеев-полководцев. Сам при первой же возможности ничтоже сумняшеся палит в другого человека. Мной овладела какая-то озлобленная ненависть, какое-то отчаянное злорадство. Сдохнем скоро все — так нам, сволочам, и надо. Я даже рад! Имя скрывает, лицо скрывает, трус несчастный. Небось и в городе натворил кучу подвигов. И вино наверняка ворованное. Вспомнился дурацкий анонимный стишок, приписываемый почему-то Николаю Некрасову:

Когда бы мог я шар земной

Схватить озлобленной рукой

Схватить, скомкать и бросить в ад,

Я был бы счастлив, был бы рад.

Скоро-скоро весь наш шар земной будет брошен в геенну огненную «озлобленной рукой».

В городе не все, конечно, жили как пауки в банке. Были и обратные примеры. Один торговец, мой дальний родственник, в сентябре бесплатно раздал всем желающим свой громадный продовольственный склад. Специально для этого сидел там все дни с утра до вечера. Причем, чтобы не было давки, сначала оповестил своих соседей, друзей и родню. Пришедшим говорил, чтобы звали к нему своих соседей/друзей/родню и так далее. Во время раздачи сам следил за порядком, когда два каких-то психа устроили крик и драку, обоих вытолкал взашей пустыми, не стал разбираться, кто виноват. А когда склад был уже пуст, спохватился, что себе так ничего и не оставил.

На «хантере» я отвез труп олигарха до ближайшего разлома и, свалив в хлюпающую грязными ручейками расселину, забросал ослизшими комьями земли. Заодно на приборной панели глянул температуру воздуха — 29 градусов.

Вечером жара спала. Сильных толчков днем не было, временами чувствовалась лишь легкая дрожь, на которую уже не обращаешь внимания.

Кейс был битком забит всякими бумагами. Тут были договор синдицированного целевого кредитования с Газпромбанком и ЮниКредит банком, лизинговые договоры на восемь седельных тягачей марки «камаз», какой-то испещренный цифрами документ на немецком языке с логотипом банка Credit Suisse, контракт с Выксунским металлургическим заводом на поставку труб большого диаметра и еще куча других бумаг. Но в основном была наличность — более ста пачек пятитысячных купюр и несколько пачек тысячных, всего около семидесяти миллионов рублей, четыре пачки купюр в сто евро.

Я разорвал одну пачку и швырнул деньги вверх — салют устроил. Купюры разлетелись, кружась, во все стороны, попадали в грязь, в огонь, на тент, на истоптанный мох.

1 декабря

Безликий бы просто так не вернулся, значит что-то произошло. Когда я увидел приближающийся вездеход, во мне будто затеплился маленький огонек. Неужели? Да нет, не может быть. Вездеход остановился, и безликий, не глуша мотор, выскочил из кабины и как полоумный восторженно заорал:

— Назад! Назад! Мы возвращаемся назад! Что я говорил! Я знал! Знал, что это будет! Вот, слушай, сегодня все утро передают.

По радио какой-то непрофессиональный диктор, запинаясь, говоря «э» и «ну» и делая большие паузы, передавал сообщение, что Земля согласно наблюдениям отдаляется от Солнца и возвращается на свою орбиту, понадобится около трех недель наблюдений, чтобы сделать окончательные выводы. Я как будто в отупелом оцепенении смотрел вокруг: на пни, торчащие из мха и черничника, на завалы деревьев в отдалении, на низенький тентовый навес, натянутый на вколоченных кольях, на изуродованный толчками, перерезанный оврагами лес, видимый за кромкой слуды, на покрытую порванным целлофаном кучу дров, и вдруг слезы хлынули ручьями, и я заревел как белуга. Три месяца какого-то бреда. Каждую ночь снится спокойная прежняя жизнь, будто ты дома чем-то занимаешься или на работе. Просыпаешься и думаешь: зачем ты проснулся?

Теперь понятно, почему уже вторые сутки ночи холодные. Причем, холод не ослабел и сегодня утром, а даже, наоборот, усилился.

— Чего ревешь? Собирайся, поехали.

Я оставил палатку и вообще много чего оставил, оделся потеплей, взял только еду и самое нужное. «Хантер» тоже оставил, потом приду и заберу.

По дороге начались чудеса. Одна снежинка упала на капот, потом вторая на торпеду через разбитое стекло. Затем снег повалил хлопьями. Когда спустились километров на двадцать ниже по Суронде, увидели, что вокруг лежат уже довольно приличные сугробы.

Приехали к заброшенной деревне. Она была уже давно нежилая, половина изб полуразваленные, если какая изба выглядела прилично, то, скорее всего, люди приезжали и жили в ней летом во время отпусков. У одной из таких изб остановились. Широкий пятистенок на высоком подклете с перерубом посреди, традиционный фальш-балкон на бревенчатом фронтоне, крыша увенчана спереди слегка обветшавшей фигурой коня. А главное, изба показалась мне до боли знакомой, но я никак не мог вспомнить, где ее видел. Зашли внутрь. Заурядный современный интерьер. В дороге мы основательно продрогли, и первым делом решили протопить печь, благо дымоход оказался исправным. Через какое-то время стало тепло, потом вдруг нестерпимо жарко, я не мог понять, с чего вдруг такая жарища, и…

… и я проснулся. Проснулся именно от жарищи. До обращенной к востоку стенки палатки дотронуться было нельзя.

Утро выдалось жарким и ясным. Огромный белый солнечный диск взошел над воздевшим к пустому небу свои несчастные обломанные руки лесом. Весна как румянец на щеках чахоточного вступала в свои права, зелени в лесу стало заметно больше. Голубизну неба портила черная полоса копоти по всему горизонту, причем на западе она была толще и чернее, значит, там работали вулканы.

Через минуту пребывания на солнце лицо стало гореть как после трехчасового загара на южном пляже. Надо будет копать землянку.

К обеду нагнало туч, единственное спасение от агрессивных лучей. Но жара не спала.

Сегодня еще один интересный товарищ посетил мое пристанище. Тоже поднимается вверх по реке, пешком. Светло-голубой джинсовый костюм, растрепанные волосы, жидкая бороденка. Оружия нет, но рюкзак довольно внушительный. Ни противогаза, ни респиратора, нос ватой заткнул, а чтоб не выпала, закрепил бинтом, обмотав его вокруг головы. Вата покраснела, видимо, кровь идет носом. Кроме того, человека временами сотрясал тяжелый грудной кашель.

Он остановился «передохнуть часика на три». Не сказать, чтобы очень сильно смутился, увидев разбросанные повсюду деньги. Я предложил ему отобедать, — не отказался. После еды пришелец промыл в воде окровавленные куски ваты и бинты (в рюкзаке у него оказался целый целлофановый пакет использованной ваты), и разложил их розоватые на бревне просушиться.

Обескураживало то, что с лица человека не сходила тихая умиротворенная улыбка. Именно так, наверное, улыбаются люди, достигшие просветления. Уловив мой недоуменный взгляд, он счел нужным объясниться:

— В благословенное время живем. Ничто не вечно, и созданное когда-то будет когда-то разрушено, — из-за улыбки непонятно было, серьезно он говорит или иронизирует.

Я уж было подумал, еще один псих на мою голову. Но человек был не похож ни на психа, ни на сектанта. Говорил он спокойным голосом, если я выказывал сомнение, он не раздражался, а, подумав, обстоятельно отвечал. Человек рассказывал, что о конце света знали все религии и все древние учения. И наши дни лишь подтверждают истинность религиозного знания. Еще он говорил, что человеку нужно уметь преодолеть свое отвращение и свою ненависть к миру и заставить себя полюбить мир таким, какой он есть. Когда слышишь подобное, то закрадывается мысль, что есть люди, которым известны некие глубинные тайны, для меня непостижимые. Он спросил, есть ли у меня семья. Я ответил:

— Нет.

— Плохо, у человека должна быть и семья и дети.

— Сейчас это уже не имеет значения. А у вас есть семья?

— Была у меня и жена и дети, но они все погибли, — ответил он, не переставая блаженно улыбаться.

Мы сидели под тентом. От жары пот струйками сочился на лбу. Куртка с футболкой прилипли к телу, но снять нельзя было, комары начнут сжирать. Черныш лежал поодаль на боку и, высунув язык, часто дышал. Подыхает, что ли, божья тварь?

— А вы кто вообще по профессии?

— Писатель.

Я, впрочем, всегда знал, что все писатели немного чокнутые.

— И о чем вы пишете?

— Да так, писал когда-то чепуху всякую, — ответил он, слегка смутившись.

Спросил напрямую:

— А почему вы, писатели, все время врете?

— Если писать о людях правду, это будет такая скукотища, что и читать никто не станет. А литература должна быть интересной, — резонно, но и не переставая смущаться, ответил писатель, — вот представьте себе рассказ о человеке, который каждый день ходит на работу, вечером — домой, в выходные отдыхает или на дачу ездит, раз в год отпуск, и так вся жизнь. Вы станете такой рассказ читать?

— Нет, не стану.

— Правильно, и я не стану, потому что не интересно, хотя рассказ описывает жизнь девяноста девяти процентов людей. Поэтому чтобы нас читали, мы, писатели, все время врем.

По-видимому, это был человек глубоко верующий. Катастрофа для него была волей божьей, которую принять нужно с радостью. Он говорил, что творец создал человека по своему подобию и образу, дав ему свободу. А человек, как известно, пустился во все тяжкие. И вот теперь создатель «этот проект сворачивает» (странная формулировка для верующего человека).

Я слушал-слушал, потом говорю:

— А я вам другую историю расскажу. Представьте себе огромную нашу Вселенную. Миллиарды галактик, в каждой галактике миллиарды звезд. Повсюду лишь законы физики и безмолвная материя. И вот однажды на затерянной в пропасти вселенной галактике на планете одной из миллиарда звезд начало происходить что-то такое интересное. Органические кислоты стали образовывать длинные цепочки, а потом дошло до того, что одна кислота научилась сама себя воспроизводить. Появилась жизнь, растения, животные, сначала примитивные, потом более развитые. И вот одни обезьяны научились ходить на двух ногах, а так как были они еще и шибко грамотные, то вообразили себя любимых, ни больше, ни меньше, центром Вселенной, а вся Вселенная, значит, только для них, уникальных, и существует. А теперь вопрос: как ко всему этому стоит относиться с точки зрения космоса? Отвечаю: с точки зрения космоса вся эта планета, жизнь и человечество — ровным счетом ничто. И если вдруг Земля со всем содержимым исчезнет, космосу от этого будет ни тепло, ни холодно. И когда Земля будет гибнуть, космос не протянет ей руку помощи в последний момент, для него это будет еще одна заурядная гибель еще одной обреченной планеты. Мы, люди, слишком много о себе возомнили.

— На самом деле и я примерно о том же говорю, мы, люди, слишком много о себе возомнили, — ответил писатель.

Мы еще долго болтали в том же духе. Под конец он спросил, крещенный ли я. Я ответил, что крещеный и к церкви всегда относился с уважением, но при этом я противник всякой мистики, в том числе таинств.

— Ну, вы можете хотя бы перекреститься?

Из уважения к собеседнику я сложил большой, указательный и средний пальцы, дотронулся до лба, до пояса, до левого плеча и до правого.

— Нет-нет, неправильно, так католики крестятся, мы, православные, сначала крестим правое плечо, потом левое.

Вот тут уже я не смог удержаться от хохота, хотя и понял свою ошибку:

— Планета через пару месяцев прекратит свое существование, а вы все делите людей на католиков и протестантов, то есть, извините, на католиков и православных.

Писатель опять смутился, не найдя объяснения, зачем в нашем положении нужно плечи разбирать.

Прощаясь, он сказал: «храни вас Бог», но сказал это, не глядя в глаза и тоже как бы смущаясь, видимо, от понимания, что пожелание звучит кощунственно. Из-под ваты по верхней губе медленно текла струйка крови.

Для землянки выбрал место подальше от слуды. Копать было тяжело, и дело не в том, что копал саперской лопаткой с маленькой ручкой, — земля была сырая насквозь. С другой стороны, сырость даст прохладу, не так жарко будет в землянке, по крайней мере, в первое время. Сначала сделаю нечто похожее на окоп, потом расширю, пусть будет квадратное помещение полтора на полтора метра. Надо будет сделать накат из бревен, лучше взять самые длинные, чтобы не обвалились при толчках. На бревна постелю целлофановую пленку в несколько слоев и накладу земли.

Вспомнилось одно древнее предание. Тысячу лет назад жил в этих краях финно-угорский народ, славяне называли его чудь заволочская. Большей частью этот народ был ассимилирован. Но находились и те, кто не хотел иметь ничего общего с пришлыми с юга русскими. Эти люди-чуди практиковали так называемое самопогребение — жуткий способ коллективного самоубийства. Они уходили в леса, копали там землянки, ставили в них подпорки, а сверху наваливали кучу камней и земли. Потом забирались в землянку всей семейной общиной и подрубали подпорки. «Чудь в землю ушла», — говорили славяне, находя в лесу места с просевшей землей. К чему это я? Так, просто вспомнилось.

А еще раньше первобытные люди и вовсе жили в пещерах.

Вечером постелил в землянке туристический коврик, затащил туда все постельное, закрыл землянку москитной сеткой, а сверху на подпорках натянул тент.

Сегодня после обеда было два мощных толчка.

Интересно, где сейчас писатель? Развел костер, наверное, и лежит рядышком, умиротворенно улыбаясь.

*

Я — Земля.