Время и случай

По возвращении в Женеву я пригласил Нитце вновь прокатиться в Сен-Серг. На сей раз мы свернули с шоссе налево на проселок в направлении на Кувалу, где на самой границе с Францией есть маленький крестьянский двор с харчевней. По дороге я сказал Нитце, что дела наши плохи, что я вернулся «весь в синяках». Он возразил, что он тоже «покрыт синяками», но все же жив, как и я. Ему важно знать подробности.

Выйдя из машины, мы пошли от Кувалу вниз по дороге мимо загона для коров, недействовавших лыжных подъемников и углубились затем в альпийские луга. Я извинился, что не смог позвонить в Вашингтон и поставить Нитце в известность о ходе дел. Его план и я вместе с ним подверглись критике. Кажется, и ему в Вашингтоне тоже досталось. Как я и предупреждал, его схему в Москве признали неудовлетворительной. Для договоренности надо засчитывать вооружения Англии и Франции, нельзя ограничивать наши ракеты к востоку от Урала, он слишком много средств хочет оставить себе и слишком мало нам. Это несправедливо. После этого я ему вручил небольшую выписку из своих директив, где все это излагалось в нескольких фразах.

Нитце взялся читать эту бумагу. Пытался разбирать каждую строчку, но потом, наконец, разглядел, что это — просто «нет» и ничего больше. После этого он сказал, что, не получив моего сигнала, докладывал схему президенту. Тот не выразил к ней отношения и приказал подождать ответа от русских. Но он (Нитце) думает, что, будь наш ответ положительным, президент этот вариант принял бы.

Когда ответа от нас не поступило, они в Вашингтоне решили, что это либо отказ, либо желание услышать то же самое предложение, но на другом уровне. Но раз мы сейчас говорим «нет», ему поручено заявить, что (тут Нитце вытащил написанную от руки бумажку), что его «совместное со мной» предложение не подходит и американской стороне. Причина их отрицательного отношения: у США остаются лишь медленно летящие крылатые ракеты, в то время как СССР будет располагать баллистическими ракетами с коротким подлетным временем, что наносит ущерб интересам безопасности союзников США. К тому же у советской стороны сохранилось бы еще 90 ракет в Сибири. Далее Нитце прочел, что президент Рейган не держится за свой «нуль», но и не думает от него отказываться, пока СССР не предложит чего-либо приемлемого. В заключение Нитце выразил заинтересованность американской стороны, чтобы доверительный канал Нитце — Квицинский продолжал действовать. «Теперь вы видите, — заметил Нитце, — что я говорю не отсебятину. Я действую с ведома и согласия президента». Я ответил ему, что ценю это заявление. В Москве считали, что нам трудно вести дело, когда он говорит лишь в личном качестве, а от нас ждет авторизованного ответа. К тому же — и это главное — ничто не подтверждало предложения о возможности встречи Рейгана с Брежневым и желании о чем-то договориться на этой встрече. Не было видно никаких признаков, что Вашингтон вообще собирается изменить свой нынешний тон в отношениях с нами и перейти к серьезному диалогу.

Нитце, кажется, отнесся к этому с пониманием. Помолчав, он сказал: ему было непросто пойти на то, что он сделал. Но он ни о чем не жалеет, так как надо было добиться какого-то прорыва, выйти из порочного круга бесконечных заседаний и прийти к ясности. Он хотел бы получить от нас встречное, «пакетное предложение», иначе в Женеве все становится бессмысленным.

Тогда я стал его успокаивать. Официальная позиция США такова, что нам просто невозможно вносить компромиссные предложения. Какие мы можем предложить «подпотолки» или «потолки», если у них все варианты сводятся к «нулю»? К тому же не такой уж он и большой «революционер» со своими предложениями. Мы знали внутренние решения НАТО 1979 года. Ничего он в лесу особенно не нарушил. Он имеет право предложить нам отказ от размещения «Першинг-2» и сокращение числа крылатых ракет, если мы существенно ограничим свои ракеты СС-20 в Европе и поставим общий «потолок» для этих ракет на всей территории СССР. Если он где-то что-то и нарушил, то, наверное, по авиации. Ему предписывалось решать вопрос об авиации на втором этапе, а он записал его в первый этап.

Нитце оживился и сказал, что авиацию он действительно включил неправильно. Решение НАТО 1979 года они с тех пор подправили в сторону своего официального предложения о «нуле», переданного нам. Он же воспользовался старым решением. За что ему в основном и попало. Но что теперь будем делать? У него для официальных переговоров в директивах почти ничего нет. Может быть, перенести всю работу в группы экспертов и заняться обсуждением второстепенных вопросов? Нитце спросил, не можем ли мы вступить в дискуссию по ракетам с дальностью менее 1000 км.

Мне пришлось напрямик ответить, что ничего не выйдет из их попытки получить наше согласие на развертывание какого-то количества новых американских ракет в Европе, да еще заставить нас сокращать свои новые системы. Ракеты сравнительно дешевы и весьма эффективны, поэтому мы их и развиваем. Средние ракеты у нас были в Европе всегда. Авиация — это и дорого, и неэффективно. «Надо искать решения за счет наших старых вооружений», — повторил я слова А. А. Громыко.

Нитце закивал. Как специалист, он может только подтвердить правильность такой нашей точки зрения, но в Вашингтоне, естественно, думают иначе.

Из леса мы отправились на ланч в известный женевский ресторан «La Reserve». Кормили довольно плохо. Нитце жаловался, что его жена Филлис сломала ногу, ноет и всем недовольна. Он очень любил свою жену, и видно было, что ситуация дома сильно портит ему настроение. Разговор шел о падении коалиции СДПГ — СВЦП в Бонне. Нитце опасался, что Коль пока будет фигурой слабой, а может быть, и вообще переходной, что может вернуться к власти Брандт и что вообще ФРГ может стать неуправляемой. Я его успокаивал. Коль не такой легкий орешек.

Потом коснулись предстоящей встречи Громыко с Шульцем в Нью-Йорке. 28 сентября была первая встреча, а следующая должна была состояться в понедельник. Нитце говорил, что Шульц в курсе его компромиссного документа и готов был бы его обсудить, но сам ставить этот вопрос не будет, так как Рейган не считает нужным становиться в позу просителя. Я отвечал, что Громыко тоже не станет проявлять инициативу, так как лично отверг документ Нитце. Лучше всего было бы, если бы Шульц высказал готовность ввести отношения с нами в нормальное русло, отошел от прежнего неприемлемого тона Хейга. Тогда и отношение нашего министра к делу могло бы измениться.

Нитце сказал, что Шульц лучше Хейга. Он не отягощен излишними знаниями о спорах по деталям проблемы евроракет. Ему не будут мешать эти детали. Шульц вместе с тем знает суть дела, то, чего американская сторона хочет по каждому вопросу. Может быть, у них с Громыко что-нибудь и получится.

В общем, обсуждение результатов «лесной прогулки» закончилось довольно мирно. Могло быть и хуже. Казалось также, что Нитце соблюдал условия игры: после того, как мы отклонили результаты «лесной прогулки», он со своей стороны взял их назад и даже сообщил об их неприемлемости для американской стороны. «Лесной прогулки» как бы не стало, но остался доверительный канал для продолжения попыток искать новый компромисс.

После начала нового раунда переговоров 30 сентября обстановка, однако, стала быстро ухудшаться. Видимо, на Нитце свалились какие-то неприятности. Вечером на приеме у Глитмана он не стал разговаривать со мной, сказал одному из членов нашей делегации, что они пытались уговорить Англию и Францию согласиться на учет их вооружений, но получили отказ, что обсуждение авиации надо обязательно отложить до следующего этапа переговоров, что договариваться по ракетам только в Европе они не смогут, так как мы легко можем перебросить в европейскую часть страны наши ракеты из Сибири. Заодно он отругал Глитмана за наем виллы, первым ушел с приема и был явно не в себе.

На меня же насел помощник Нитце, исполнительный секретарь делегации Н. Кляйн, который требовал наших встречных предложений. Он говорил, что Нитце очень удручен, он оказался в тяжелом положении, ему грозят неприятности. Я ему отвечал, что Нитце нарушил нашу договоренность: не дождавшись моего сигнала, все же пошел к президенту. Я его предостерегал от этого шага, так как имел основания сомневаться в положительной реакции Москвы.

Кляйн повторил, что Нитце ни о чем не жалеет, будет и дальше пытаться работать через доверительный канал, а если ничего не получится, то уйдет в отставку. Шульц сказал Громыко, что канал должен оставаться, и наш министр с этим согласился.

8 октября Нитце вдруг попросил о краткой встрече. Я подъехал к его офису, так называемому «Botanic Building» («Ботанический дом»). Он стоял на улице и предложил прогуляться по ботаническому саду, что напротив. В саду передал мне выписку из интервью Шульца после встречи с Громыко, где говорилось, что США за встречу на высшем уровне, если она будет конструктивной. Ее нетрудно было бы провести в короткий срок. Нитце пояснил при этом, что после нашего разговора в Сен-Серге 29 сентября написал Шульцу, что было бы полезно поговорить с Громыко о возможности общего улучшения отношений и встречи на высшем уровне. Но беседа, мол, сложилась так, что Шульц этого сказать не смог. Поэтому и появилось данное интервью. Он просит, чтобы я обратил на него внимание Москвы. У них есть в принципе интерес к встрече с Брежневым, если будет перспектива каких-то конкретных договоренностей, например по средствам «промежуточной дальности». Возможны, конечно, и договоренности по другим вопросам. Интервью, правда, выдержано в общей форме, чтобы не выглядеть просителями.

Я, честно говоря, не знал, что отвечать Нитце. С одной стороны, он вроде бы делал шаг навстречу нам, подсказывал, что есть возможность изменить общий тон в американо-советских отношениях. С другой стороны, как это Шульц не сумел сказать об этом принципиально важном моменте в беседе с Громыко, если у него было на то поручение? Кто-то тут хитрил. Подтверждая свою принципиальную готовность к встрече, американцы, видимо, хотели перебросить мяч на нашу сторону поля, предоставив Москве возможность выдвигать конкретные предложения. Но их-то у нас и не было, и иметь мы их, похоже, пока не собирались.

Я тогда не стал комментировать предложение Нитце. Сказал, что обо всем напишу своему министру, а сам перевел разговор на другое: любая договоренность по евростратегическим вооружениям должна предполагать равенство. На стороне НАТО в 1,5 раза больше боезарядов, чем у нас, если, разумеется, считать Англию и Францию, ракеты и авиацию. К тому же с 1985 года французы имеют в виду обзавестись новыми ракетами на подводных лодках с разделяющимися головными частями (по 7 зарядов), а у англичан в связи с программой перехода на ракеты «Трайдент» будет к 1990 году 896 боеголовок. Не можем же мы этого не учитывать при переговорах с США. Английские ядерные средства, как известно, прямо включены в их план объектов ядерных ударов по нашей территории, а французский план целей скоординирован с этим планом. Разговор этот был с моей стороны в известной мере провокационно-зондирующий. До сих пор обе стороны говорили о сокращении пусковых установок ракет, об уменьшении числа самолетов, но убивают-то ядерные боезаряды, а не тележки для ракет и не самолеты сами по себе. При счете по боезарядам могло получиться более выгодное для нас уравнение.

Нитце, правда, быстро сообразил, в чем дело. Вообще он, конечно, был среди американцев специалистом уникального класса. Он владел любым ядерным вопросом, что называется «от и до». Без помощи экспертов, как я думаю, «дед» был в состоянии обсудить и положить на бумагу почти любую договоренность, не сделав при этом серьезных промахов и просчетов. Других таких универсальных знатоков своего дела я не встречал ни до, ни после женевских переговоров.

Нитце быстро высчитал мне «на пальцах», что на нашей стороне имеется 1080 боеголовок на ракетах, в то время как у Англии и Франции их сейчас всего 144. «Посейдоны» он согласился считать только как моноблочные, сославшись, что они несут заряд рассеивающего действия, предназначенный для поражения одной цели. Он согласился, что их самолеты, как правило, несут больше бомб, чем наши. Но бомбу он не хотел равнять с ракетой, ссылаясь на то, что вероятность прорыва самолета к цели не так уж велика. Он не стал спорить, что англичане и французы в ближайшие годы развернут до 1300 боеголовок на ракетах, правда, заметил, что, скорее всего, у Лондона на 900 боеголовок денег не хватит. Более реальна цифра 500. Но включать их в зачет не получится — для Вашингтона это невыгодно, а Лондон и Париж просто заявят, что в советско-американских переговорах не участвуют и участвовать не собираются. «Поверьте мне, — заключил Нитце, — через эту стену вы никак не пробьетесь.

Я, — продолжал он, — написал в Вашингтон, что вы не хотите сокращать свои новые ракеты. Там это приняли к сведению, но считают, что в таком случае выхода на договоренность не будет. Скажите об этом Громыко».

В ответ я подтвердил нашу готовность поддерживать неофициальный контакт, но признался, что пока мы ничего нового сообщить не можем.

Переговоры шли своим чередом, то есть никуда не двигались. После смерти Брежнева и с приходом к власти Андропова наша позиция, правда, несколько активизировалась. Во всяком случае он «пробил» идею ограничения числа наших «Пионеров» в Европе. Держась за свое предложение иметь в Европе 300 носителей, мы дали им разбивку на 162 ракеты и 138 самолетов средней дальности.

Пропагандистский эффект от этого был, но сближения позиций не произошло. Американцы настаивали на начале размещения своих новых средств, двинув так называемый «промежуточный» вариант размещения, который, однако, должен был быть лишь прелюдией все к тому же рейгановскому «нулю». Громыко с ходу отверг этот вариант в своей речи 2 апреля 1983 года. Затем мы устами Ю. В. Андропова предложили установить в Европе равенство по боеголовкам и боезарядам.

Это было 3 мая, а 12 мая было принято решение о наших контрмерах в случае начала американских развертывании, то есть развертывание 270 ракет СС-20, выдвижение вперед оперативно-тактических ракет, размещение крылатых ракет в европейской части Союза, введение в строй новых стратегических вооружений. Писалось это все в большой спешке по принципу: сначала — полный вперед, потом — полный назад, сегодня — про спички, завтра — про мыло. Излагать эти перипетии нет смысла, так как эффекта все это не дало.

Нервозность нарастала с каждым днем. 13 мая после заседания Политбюро по поводу наших возможных контрмер нас с В. Г. Комплектовым призвал министр. Он еще не остыл от вчерашнего обсуждения. «Чего нельзя? — задавал он риторический вопрос. — Нельзя без Англии и Франции, нельзя без авиации, нельзя соглашаться на американские размещения в любом сочетании компонентов (то есть «першингов» и крылатых ракет), нельзя отказываться от наших новых средств. В этих жестких параметрах надо думать, как не позволить американцам завезти свои ракеты в Европу. Думаю думу свою, — внезапно закончил свою речь министр, — и вы тоже думайте».

Я не сразу сообразил, что это он решил процитировать Некрасова. Но одного министр явно не понимал. Старые ракеты СС-4 и СС-5 нам все равно надо снимать, они текли и стали опасны в эксплуатации. Он же думал, что их можно на худой конец оставить. А оказалось, что их все равно надо снимать. В общем, и их отдай, и без сокращения группировки «Пионеров» никак не обойдешься. «Как быть? Как обосновать перед своими людьми необходимость сокращения и его оправданность?» — спрашивал министр.

Я решил двинуть идею: если уж убирать, то убирать из Европы все. Однажды ее в очень осторожной форме в разговоре с Комплектовым и со мной выражал сам министр. Иногда он любил, чтобы ему как бы со стороны предлагали его же мысль, а он как бы нехотя с ней соглашался. Я, правда, оговорился, что, скорее всего, американцы уйдут от такого решения тоже, так как до размещения их ракет осталось всего несколько месяцев и западноевропейские правительства явно выдюжат, несмотря на сильные демонстрации противников довооружения. Тем не менее это будет весьма эффектный политический ход, который хоть позволит время выиграть.

А. А. Громыко задумчиво посмотрел на меня и сказал, что он это однажды говорил, но не столь прямо.

Комплектов возразил, что от такого шага толк, несомненно, будет, так как если мы откажемся от своих средних ракет в Европе, то как тогда западноевропейцам размещать у себя новые ракеты США? Из солидарности с Китаем или с Японией, которым по-прежнему угрожали бы наши ракеты в Сибири? Вряд ли в Европе так сильно любят китайцев и японцев.

Однако Громыко был настроен, скорее, скептически. Он, конечно, был прав. Это был бы ход, но не ход к договоренности. Американцы хотели разместить свои ракеты в Европе, и тем самым усилить свой контроль над союзниками по НАТО, особенно над ФРГ. Это было ясно хотя бы из того, что как противовес нашим мобильным «Пионерам» их «Першинг-2» или крылатые ракеты не годились, так как их контрсиловая эффективность была бы очень низка. Нет, это было средство первого дезорганизующего удара по нашим центрам управления и по стационарным МБР, причем удара не с территории США, а с территории Западной Европы. А мы, как ни крути, дали США для этого политический предлог, начав развертывание своих «Пионеров», причем в очень больших количествах. Наверное, если бы мы согласились даже на американский глобальный «нуль», они бы еще долго ломались, навешивая нам дополнительные требования, чтобы попробовать уйти от своих же предложений. Так, кстати, потом и было.

Однако выдвинуть предложение о полной ликвидации ядерного оружия средней дальности в Европе все же было очень заманчиво. Поэтому я стал убеждать министра, что все развертывания наших «Пионеров» больше «от жира», чем от нужды. Говорили, что около 15 процентов наших межконтинентальных ракет предназначено для целей в Европе. Этого вполне хватит на все случаи жизни. Кроме того, мы можем усилить наши позиции путем выдвижения вперед оперативно-тактических ракет. Если их разместить в ГДР и Чехословакии, то они достигали бы линии Лондон — Гавр — Марсель — Рим. Это, пожалуй, был бы эквивалентный подарок Европе за американские «Першинг-2». Правда, на этих позициях наши ракеты становились весьма уязвимыми для тактической авиации НАТО. Но это равно справедливо и для их ракет. В Сибири же мог оставаться необходимый резерв «Пионеров».

Кажется, министр был согласен. Но он говорил, что эту инициативу надо отложить на будущее. Делегации в Женеве следует продолжать прежнюю линию, но с упором на конструктивность. Мне лично было поручено активнее заняться Нитце, сообщить ему, что мы готовы выслушать его любые действительно конструктивные предложения.

В тот же день я узнал, что Д. Ф. Устинов вызывал военных членов нашей делегации и учил их, как дальше жить.

Смысл его высказываний: нельзя уступать, но следует вести себя гибко. Мы по-прежнему не спешили договариваться, а все ждали каких-то фантастических уступок с американской стороны.

Заявление о наших возможных ответных мерах опубликовали 28 мая. Худшего момента для такого шага было трудно выбрать. 30–31 мая должна была состояться встреча «большой семерки» в Виллиамсбурге. Она вполне могла закончиться какой-либо очередной декларацией по экономическим делам и скромными политическими результатами. Мы же сами себе наступили на мозоль. Наши угрозы привели к тому, что вся «семерка» высказалась за размещение американских ракет и заявила, что на советско-американских переговорах нельзя учитывать ядерные силы третьих государств. Под этим подписались и французы, и японцы. В печати писали, что Коль обещал Накасонэ отклонять все предложения, предполагающие отвод наших ракет из европейской части СССР в Сибирь и на Дальний Восток. Лучшего подарка Рейгану трудно было себе представить. Он тут же заявил, что не верит в сдвиги на переговорах в Женеве, пока не начнется размещение американских ракет. 2 июля совещание министров обороны НАТО в Брюсселе подтвердило: размещение обязательно состоится, причем не может быть отказа от развертывания «Першинг-2».

Как и следовало ожидать, произошло то, против чего я предупреждал в августе 1982 года и Корниенко, и Андропова, и Смирнова. Если мы не давали контрпредложений в ответ на инициативу Нитце в сен-сергском лесу, они рано или поздно должны были использовать этот шаг Нитце против нас. Смотрите, мол, мы были готовы проявить гибкость, а нас и слушать не пожелали. И никто не стал бы спрашивать, какие были у Нитце полномочия, собирались ли они всерьез договариваться или нет.

Всего этого потом никому объяснить было невозможно, так как своей тактикой молчания мы сами себя поставили в глупое положение.

Американцы в преддверии размещения своих ракет и начали раскручивать в пропаганде тему «лесной прогулки». В конце мая Уайнбергер в интервью газете «Ди Вельт» изругал предложения Нитце — они предусматривали отказ от размещения «Першинг-2». Нитце, по его словам, действовал не более как частное лицо.

Начался шум. Шмидт стал требовать идти и дальше по линии выработки компромисса, намечавшегося на «лесной прогулке». Канцлер Коль заявил, что он тоже был бы не против этого, если бы такой компромисс был принят США. Получалось, что Нитце говорил мне правду, утверждая, что главные противники нашей с ним прогулки в лесу сидели в Пентагоне, а президент и госдепартамент были не против. Впрочем, все это теперь не имело особого значения в условиях, когда вопрос был выпущен на страницы печати с целью перемазать нас дегтем, а затем вывалять в перьях.

В дискуссию вступил и В. Брандт, который в начале июня стал требовать не полагаться на Нитце и Квицинского, узость полномочий которых не позволяет им договориться. Он призывал к встрече Громыко с Шульцем, и если она не даст результатов, то к встрече Рейгана с Андроповым. Рейган, кстати, в тот период то и дело подкидывал нам намек, что такая встреча была бы желательна. У него на носу были выборы, и это желание было понятно. Но Москва вовсе не хотела переизбрания Рейгана.

Тем временем мы продолжали перебранку с Нитце на официальных заседаниях и беседах, но неплохо беседовали с глазу на глаз. Он сообщил мне еще 16 мая, что по вопросу об Англии и Франции у него самый малый запас гибкости. С французами ни о чем договориться невозможно. Англичан с их ракетами можно было бы как-то учесть, скорее всего, в рамках переговоров по стратегическим вооружениям. Если там будет договоренность о существенных сокращениях, Лондон мог бы выступить с односторонним заявлением, что будет поддерживать свои ядерные силы, не превышая определенных пределов.

Меня это, правда, не очень воодушевило: во-первых, пока мы договоримся с США по СНВ, пройдет несколько лет, за это время англичане как раз и закончат свою модернизацию ракет на подводных лодках и потом в любом случае лет десять будут вести себя тихо.

Во-вторых, Нитце пообещал, что, если мы согласимся на ограничения своих ракет в Азии, он будет обсуждать ограничения авиационных средств промежуточной дальности.

В-третьих, он сообщил, что у него есть и еще кое-что в запасе для этого раунда переговоров.

Но самый интересный разговор с ним произошел несколько позднее — 29 июня. Нитце пригласил меня в ресторан «Жантийом» сразу после своего разговора с Баром, который заходил и ко мне. Он напрямик спросил, ясно ли мне теперь, что СДПГ не предотвратит размещение американских ракет и больше всего хотела бы вообще избавиться от этой проблемы (Бар действительно призывал не испытывать СДПГ «на разлом», так как раскол этой партии привел бы к тяжелым последствиям для всего внутриполитического развития ФРГ). Следовательно, делал вывод Нитце, социал-демократы примут любое решение, которое выработают США и СССР. Москве не надо бояться «разочаровать» СДПГ, она уже лежит на спине и просит пощады.

После этого мы опять взялись за проблему: нельзя ли найти способ не размещать американские ракеты и оставить нам в европейской части СССР такое количество «Пионеров», которое было бы эквивалентно по боеголовкам вооружениям Англии и Франции? После долгих препирательств Нитце согласился попробовать проработать этот вариант, но при том понимании, что для СССР это означало бы 54 СС-20 в Европе, поскольку английские и французские боеголовки БРПЛ шрапнельные, то есть после разделения не имеют индивидуального наведения. Я сказал ему, что пусть он это докажет, а сейчас важен принцип.

11 июля Нитце вернулся в Женеву из поездки в США. Мы встретились опять в «La Reserve». «Дед» сказал, что засчитывать Англию и Францию ему не разрешают. Это вопрос принципа. 12 лет они ведут переговоры с русскими и каждый раз уходили от этого вопроса. Не хотят изменять позицию и сейчас. Отказ от размещения американских ракет возможен. Все дело в цифрах с нашей стороны. Если мы себе оставим одну, или пять, или десять ракет, то с этим они смириться смогут. Но в любом случае это должно быть незначительное количество. Я написал об этом, понимая, что всерьез этого предложения у нас не воспримут.

14 июля Нитце, однако, вдруг попросил о беседе с глазу на глаз сразу после пленарного заседания делегаций. Андропов, по его сведениям, сказал Колю о каких-то новых предложениях США. О чем это? Он никаких предложений не делал, он лишь обсуждал со мной вместе разные варианты. Но в глазах у «деда» был живой интерес. Я сказал, что написал в Москву о наших разговорах, как можно было бы решить вопрос с неразмещением американских новых ракет и учесть Англию и Францию, изложил его точку зрения и в первой, и во второй беседах.

Нитце опять повторил, что он не более чем ищет варианты. Ему кажется, что зачет вооружений Англии и Франции может быть, но при условии, что никакого прямого упоминания в советско-американском договоре об этом не будет. В общем, договориться можно. Все дело в цифрах, то есть сколько у нас останется ракет СС-20. Чем меньше, тем легче договориться. Интересным ему представляется и высказывавшийся членом его делегации Грэхемом в беседе с нашим В. Н. Поповым вариант иметь равное количество пусковых установок средних ракет в СССР и США, но держать их только на своей территории. Все дело, повторил Нитце, в цифрах. Здесь ключ к решению вопроса.

По возвращении в Москву имел краткую встречу с А. А. Громыко. Он уходил в отпуск. Весь разговор шел о предстоящей инициативе Ю. А. Андропова по сокращению наших ракет СС-20 с их физическим уничтожением, а не переброской в Азию. Если это не подействует, надо ориентироваться на возможность прекращения переговоров.

Мой отпуск на этот раз сорвался, хотя уже уехал на юг министр, не было Д. Ф. Устинова, болел С. Ф. Ахромеев и после поездки в Сирию страдал желудком Г. М. Корниенко. 3 или 4 августа поступила команда от Андропова внести комплексный план действий, чтобы усилить давление на США и НАТО и поддержать антиракетное движение в Западной Европе. И завертелось. Шли заседания под председательством секретаря ЦК КПСС Б. Н. Пономарева, план разбухал до невероятных размеров за счет всяких мероприятий, которые шли в основном мимо стержня вопроса. Главным, однако, были директивы на этот, скорее всего, последний раунд переговоров, а ими не давали заниматься.

Директивы утверждались на Политбюро 18 августа. Предусматривались сокращения наших ракет путем их ликвидации, а не вывода в Азию, что должно было быть заявлено в интервью Андропова 27 августа. Директивы предусматривали как бы размен взаимными уступками: США соглашались на неразмещение своих ракет и учет ядерных вооружений Англии и Франции, а мы снижали свои запросы по сокращениям их авиации, отказываясь от зачета самолетов F-4, и соглашались не наращивать группировку СС-20 на Востоке, правда, только после вступления договора в силу. Поскольку раньше 1985 года договор по самым оптимистическим прогнозам в силу не мог вступить, наши военные рассчитывали успеть выполнить всю программу развертывания «Пионеров» на Востоке. По авиации в нашем новом варианте получалось, что у обеих сторон оставалось бы по 300–400 самолетов, то есть либо имело бы место фактическое замораживание, либо небольшие сокращения, которые не должны были вызывать споров.

Вопрос на Политбюро докладывал Г. М. Корниенко. Он подавал эти директивы как крупную подвижку в нашей позиции, которая открывает неплохие перспективы. Однако Андропов не удовлетворился этим докладом и попросил присутствующих высказать свое мнение. Все молчали. Тогда Андропов поднял заместителя министра обороны Соколова. Тот ничего не хотел говорить, повторяя только, что все в директивах согласовано с МИД СССР. Тогда Андропов обратился ко мне, но я последовал примеру Соколова, сказав, что мне добавить к тому, что согласовано с военными, нечего.

Андропов начал раздражаться. Он с нажимом сказал: «Но вы ведь видели директивы. Скажите, что вы думаете по их поводу».

Г. М. Корниенко попытался вмешаться, громко заметив с места, что я не только видел директивы, но и писал их вместе с другими. У меня не может быть какого-то особого мнения. Но Андропов не прореагировал на это, продолжая пристально смотреть на меня.

Тогда я сказал, что этих директив хватит для начала предметного разговора. Но лишь для начала. Договориться на такой основе вряд ли удастся. Позиция США, скорее всего, останется негативной.

Внезапно меня поддержал Романов. Кто-то еще из членов Политбюро или секретарей ЦК, сидевших за центральным столом, начал говорить, что договоренности не получится. Андропов прервал этот ропот. Он сказал, что США, вполне возможно, останутся на своей негативной позиции. Но директивы предложены хорошие. Пусть Квицинский начинает их реализовывать. По ходу дела надо будет решать, что стоит обнародовать, по каким вопросам надо будет специально обратиться к Рейгану.

Затем началась кошмарная работа. Мы с Комплектовым составили два варианта интервью Андропова. Их забраковал Корниенко и написал сам свой проект. Чтобы не начинать все опять сначала, мы выразили свой полный восторг. Затем мне было приказано срочно написать послания Рейгану, Тэтчер, Трюдо, Миттерану, Колю, Мартенсу, Любберсу, Пальме, Ганди, Койвисто. В общем, 16 писем, включая обращения в Токио и Пекин. Поскольку каждое послание должно было быть чем-то индивидуальным, у меня в конце концов начало пошаливать сердце, и я со злости сказал Комплектову, что он меня с этими пустыми бумагами в конце концов «доведет». На что он мне ответил, что в 47 лет умирают редко, а он старше меня, и у него тоже болит сердце. В результате я получил задание написать еще Чаушеску, Папандреу и Андреотти. Всех мы уговаривали ввиду наших крупных уступок выступить за отсрочку размещения американских ракет.

Я спал и видел тот день, когда удастся уехать из этого каторжного дома в Женеву и заняться нормальной работой. А Комплектов все же свалился, хотя ему предстояло сопровождать министра в поездке в Мадрид и Париж.

1 сентября я был у А. А. Громыко. Он был в очень приподнятом настроении. Рассказывал разные забавные истории, в том числе, как наш посол Аркадьев однажды приехал из Софии в Москву верхом на лошади. Министр прямо сказал, что надежды на договоренности с США у него лично нет. Идею полного устранения наших ракет средней дальности из Европы Андропов не поддержал. Все остальное — мертвому припарки. Американцы, конечно, скажут, что наши предложения о ликвидации сокращаемых ракет — это хорошо, но мало. Они всегда так поступают. Поэтому министр посоветовал мне не торопиться выкладывать все, что есть в директивах. Раунд надо довести до конца, а резервов у нас больше нет. Кажется, все ясно.

С утра 2 сентября все занимались только корейским пассажирским самолетом, сбитым нашим истребителем. Все это выглядело довольно странно, начиная с того, что начальник Генштаба Н. В. Огарков в 9 часов утра 1 сентября не мог ответить на наш вопрос, почему к нам на прием срочно запросился американский посол по поводу какого-то самолета, пропавшего на Дальнем Востоке. Я присутствовал при этом телефонном разговоре.

— В чем дело, чей самолет? А, не знаете… Ушел в сторону моря? Стреляли? Попали? Задымил? Ах, темно было, не видели… А что за самолет? Тоже не знаете? Так он упал на нашей территории? Ну, слава Богу, нет. Будете разбираться? Понятно… Наверное, это тот американский самолет-разведчик, который обычно в том районе ходит. Гражданские там никогда не летают… Но нам-то что говорить американцам?

Похоже, что Огарков сам ничего в тот момент толком не знал или ловко маскировался.

Корниенко целый день 2 сентября просидел в Генштабе, составляя материалы, которые могли бы как-то объяснить этот как будто назло подстроенный инцидент. Ясно, что вся наша намечавшаяся в Женеве крупная инициатива была безнадежно провалена. Теперь нам хоть американский «нуль» принимай, и то перед этим потребуют опуститься на колени и посыпать голову пеплом. И кто это все устроил?

В 20 часов, наконец, я попал к Г. М. Корниенко. Он тоже советует не спешить с полным изложением нашей компромиссной позиции. Строго наказывает не принимать самому решение об уходе с переговоров. То, что мы уйдем из Женевы, как только США начнут размещение своих ракет, практически предрешено. Но в любом случае надо будет еще раз спросить разрешения, чтобы Политбюро приняло окончательное решение.

По корейскому самолету Корниенко велел мне самому ничего не говорить. Но если американцы будут нажимать, то сказать, что они сами и подстроили этот инцидент, чтобы сорвать возможность договоренности. Самолет не мог случайно так сильно отклониться от курса. Дело тут нечисто, хотя многое пока неясно.

3 сентября мы прилетели в Женеву. В аэропорту корреспонденты задали мне вопрос, не повлияет ли инцидент с корейским самолетом на переговоры. Я отвечал, что это к ограничению ядерных вооружений в Европе отношения не имеет. К моему удивлению, никто не возражал.

6 сентября после первого пленарного заседания мы встретились с Нитце за ужином в «Ричмонде». Как и предвидел министр, Нитце похвалил инициативу Андропова по уничтожению наших ракет, но сказал, что она все же «недостаточна» для решения вопроса. Впрочем, он имеет для меня приятную новость: они буду! согласны обсудить уничтожение ракет и уничтожение самолетов не в два этапа, а одновременно.

Я заметил, что не здесь главный вопрос. 14 июля он обещал мне прозондировать в Вашингтоне, как можно было бы договориться о неразмещении американских ракет и об учете вооружений Англии и Франции, которым мы должны иметь на своей стороне эквивалент. Что он привез?

Нитце, хитро глядя на меня, заявил, что он, мол, подзабыл об этом разговоре. Он любил изображать из себя великого пройдоху, специалиста по «грязным делам», которые ему как-то в жизни всегда приходилось исполнять, начиная со свержения Мосадыка в Иране. В этих случаях он, когда говорил какую-нибудь гадость, упирал кончик языка в щеку. Вот и опять он состроил такую мину.

«Как позабыл? — начинал я возмущаться. — Ведь три раза про это толковали. Сам сформулировал, что за Англию и Францию нам США не могут дать явную («overt») компенсацию, но согласны были бы эту компенсацию спрятать под другую вывеску. Говорил он это или нет?»

Тогда «дед» сменил тон. По его словам, у него были на 90 процентов приемлемые для него директивы. Ну, для советской стороны они, наверное, на 90 процентов приемлемы не были бы, но все же движение вперед было бы. Подвел инцидент с корейским самолетом. Все полетело в корзинку. Президент больше не хочет искать с нами компромисса. Но он все же может еще попробовать предложить Рейгану дать согласие на неравные «потолки» по ракетам между США и СССР, то есть отойти от американского принципа равных прав и пределов. Скажем, у СССР было бы 70 CС-20, а у них — 60 ракет. Здесь важно затвердить возможность неравенства, а о цифрах потом поговорить. Но я-то не могу говорить с ним в соответствии с последним решением Политбюро даже про размещение од-ной-единственной американской ракеты!

Опять начинается разговор о том, что не должно быть размещения американских ракет, что мы не можем не учитывать Англию и Францию. Нитце повторяет, что на переговорах ОСВ-1 и ОСВ-2 они нам не дали компенсацию за вооружения Англии и Франции. Не дадут, видимо, и на этот раз. Если обнажить суть вопроса, им приходится выбирать между договоренностью с нами и сохранением сплоченности НАТО. Конечно, сплоченность НАТО перевешивает. К тому же если дать нам «скрытую» компенсацию, то нет гарантий, что мы через некоторое время эту договоренность не разгласим. Тогда США окажутся в глупом положении, особенно перед Парижем. Нельзя, говорил Нитце, обойтись им хотя бы без какого-то небольшого размещения своих новых ракет в Европе. Это сейчас для Рейгана дело престижа, но он мог бы серьезно сократить программу развертывания. Поэтому Нитце предложил работать до Рождества, а потом после краткого перерыва продолжить переговоры.

Я твердо ответил ему, что, если они с 15 ноября начнут завоз своих новых ракет в Европу, переговоров больше не будет. Из этого надо исходить.

В конце концов Нитце согласился еще раз доложить ситуацию в Вашингтоне в том смысле, что для нас центральными являются по-прежнему два вопроса: неразмещение американских ракет и учет вооружений Англии и Франции. Он, однако, довольно искренне, на мой взгляд, жаловался, что в Вашингтоне сложилась странная обстановка. В прежние годы всегда было ясно, кто в конце концов определяет политику. Особенно хорошо было при Ачесоне — договорился с ним и считай, что согласие президента и всех инстанций у тебя в кармане. Теперь, ворчал Нитце, ничего не поймешь. Все друг друга боятся, трепещут от одной мысли о договоренности с СССР. Он, прежде чем выдвигать какие-либо предложения, старается по отдельности договориться со всеми заинтересованными ведомствами. Кажется, все согласовано. Как только, однако, все ведомства собираются на совместное совещание, все идет кувырком. Президент сразу же пугается. Во все детали он вникать не хочет, да и не может, в результате решение либо откладывается, либо вообще отвергается.

К 19 сентября кампания по поводу корейского самолета пошла на убыль. Мы вновь встретились с Нитце один на один в «La Reserve». Он опять уходит от ответа на вопрос, что ему ответили из Вашингтона. Тон, правда, у- него стал еще более агрессивный. Он начал говорить, что с нами вообще трудно иметь дело. Я его убедил этим летом, что Советский Союз ни за что не пойдет на уничтожение своих новых ракет, о чем он и доложил в Вашингтон. Не прошло и двух месяцев, как Андропов дал согласие на их уничтожение. В результате он выглядит в Вашингтоне теперь дураком. Еще хуже было с «лесной прогулкой». Он признает, что с нашей стороны это была «marvellous operation» (то есть блестящая операция). Мы все у него выведали и ничего не дали взамен. Опять он попался на удочку. Это и заставляет его теперь соответствующим образом относиться к тому, что говорится ему с нашей стороны.

Я сильно разозлился, тем более что в чем-то Нитце был, конечно, прав. У нашей внешней политики был I один сокрушающий недостаток: мы очень легко заявляем, что никогда и ни при каких обстоятельствах I чего-либо не потерпим, не допустим и т. д., а затем преспокойно и терпим, и допускаем. Сколько раз это с нами случалось, и мы никогда ничему на этом не научились. Слово государства и его представителей для нас зачастую ничто. Всякий раз думаем, что, действуя таким образом, мы подставляем лишь того человека, который делал соответствующее заявление, а на самом деле подставляем авторитет своей державы. Нам не верят и правильно делают. Если поднял руку, так бей. А если бить не можешь или не собираешься, то и руками не дергай.

Но у нас всегда как на деревенских посиделках. «Давайте, — говорил С. Ф. Ахромеев на заседаниях «пятерки», — теперь скажем, что надо увеличить число оперативно-тактических ракет в Европе». «Как же так, — возражал я, — только что в соответствии с директивами, одобренными Политбюро, я заявлял, что не должно быть их увеличения, что их надо заморозить». «Ну, ведь надо их все равно увеличивать, — равнодушно возражал маршал. — Тогда об этом нельзя было говорить, а сейчас нужно сказать. Сегодня скажете «да», а завтра скажете «нет». Мало ли чего вы там заявляете, вы не Брежнев».

Я, конечно, не был Брежневым, но при таком подходе к делу в конце концов переставали верить в серьезность не только заявлений Квицинского или Ахромеева, но и Брежнева, и Андропова, и других наших лидеров, сколько бы они ни делали вид, что изрекают непогрешимые истины и излагают непоколебимые позиции. После того как мы приняли при Горбачеве американский нулевой вариант по евроракетам, западногерманские социал-демократы, поверившие нам в абсолютную неприемлемость этого варианта с точки зрения безопасности СССР и затвердившие эту позицию на своих партийных съездах, сказали мне напрямик, что больше в вопросах разоружения они в окончательность ни одной из наших позиций никогда не поверят. Будут жить только своим умом и своими оценками. И были, конечно, абсолютно правы.

Но в разговоре в тот день с Нитце мне не оставалось ничего иного, как перейти в наступление. Мы никогда «лесную прогулку» против них не использовали. Это они вопреки нашей с ним договоренности все растрезвонили в печати и стали катить бочку на нас.

Нитце стал извиняться. Это, мол, проделки его недругов в Вашингтоне. А президенту он доложил «лесной вариант», выдав его за совместный, потому что не знал, что я за человек. Ситуация была опасной, и он предпочел лучше довериться своему начальству, чем положиться на мою порядочность.

Вот и теперь «дед» на всякий случай предупредил меня, что если бы мы вздумали как-то использовать наши летние разговоры с ним о возможности неразмещения американских ракет или о скрытой компенсации за Англию и Францию, то он всегда сумеет отвертеться и сказать, что это было недоразумение. Под неразмещением ракет он мог иметь в виду «нулевой» вариант Рейгана, а под зачетом вооружений Англии и Франции что-то похожее на «лесную прогулку», то есть эквивалент англо-французским вооружениям мы получили бы за счет СС-20 в Азии, а не в Европе. И вообще он не хочет больше рисковать и уступать нам в то время, как с нашей стороны встречных уступок мало.

В общем, партнер у меня был не подарок. Он был готов сплясать на любой свадьбе. Получится договоренность, он будет герой, а если Рейган решится сорвать ее, то он опять же будет героем, как твердокаменный рейгановец. Его принцип — успех любым способом.

По ходу беседы стало ясно, что у Нитце есть новые предложения, поступившие из Вашингтона. Он их вот-вот должен был внести.

21 сентября Нитце попросил меня подъехать к нему в «Botanic Building» к 18 часам. Он ждал меня внизу у двери. Мы отправились к нему в кабинет. Было видно, что вся делегация США лихорадочно работает, сидя по кабинетам. Бездельничал один Кляйн, возложивший ноги на стол и рассматривавший какой-то журнал.

Нитце объявил, что завтра они внесут «крупные, важные предложения, направленные на преодоление тупика на переговорах».

Во-первых, США готовы рассмотреть возможность установления равных, поддающихся контролю пределов на конкретные типы самолетов (американских и советских), но только наземного базирования и с радиусом, сопоставимым с дальностью средних ракет. Пределы эти не должны, однако, влечь за собой снижение способностей НАТО по обычным вооружениям.

Пара уточняющих вопросов с моей стороны окончательно прояснила дело. Все американские самолеты, базирующиеся на авианосцах, не подлежат ограничениям. С помощью формулировки о радиусах, сопоставимых с дальностью средних ракет, из сокращений изымаются все самолеты F-4, то есть основная часть американской авиации в Европе. Значит, речь шла об ограничениях только самолетов F-111. Сокращений и здесь особых ждать не приходилось, так как они тоже, наверное, вносили «вклад» в обычную оборону НАТО.

Во-вторых, в контексте пределов, предусматривающих право иметь равные уровни по боеголовкам американских и советских средних ракет на глобальной основе, США были бы готовы не противопоставлять всему количеству советских ракет средней дальности развертывание американских ядерных ракет промежуточной дальности с большей дальностью в Европе.

Тут нужен был только один вопрос: «Значит, будете все же размещать свои ракеты в Европе?» Нитце ответил утвердительно.

В-третьих, США были готовы соответствующим образом распределить сокращения ракет «Першинг-2» и крылатых ракет наземного базирования по сравнению с запланированными уровнями в случае достижения соглашения, предусматривающего для США и СССР равные уровни по боеголовкам ядерных ракет средней дальности.

Я спросил Нитце, что значит «распределить». На что получил спокойный ответ, что в рамках общего уровня, скажем, в 450 боеголовок, США могут развернуть и 450 «Першинг-2». «Дед» явно хамил. Тогда я ему ткнул пальцем в его же текст, где говорилось не об «общем уровне», а о «планируемых уровнях», то есть о 108 «Першинг-2» и 464 крылатых ракетах.

Не моргнув и глазом, Нитце извинился за «наспех» составленный текст и вычеркнул в английском слове «levels» букву «s», переделав «уровни» на «уровень». В ответ я его поздравил с самовольным пересмотром решения НАТО 1979 года в худшую сторону.

Потом Нитце поинтересовался, как нам все это понравится. Я ответил, что тут не содержится никакого компромисса. Американские ракеты появляются в Европе, вооружения Англии и Франции не учитываются, по авиации нам, кажется, предлагается ограничить все наши самолеты и не ограничивать никаких американских. В порядке издевки процитировал затем ему его же слова, сказанные в начале беседы: «Поэтому, дорогой г-н Нитце, ваши крупные и важные инициативы, к сожалению, не приведут к преодолению нынешнего тупика на переговорах».

Нитце заметил, что это их ответ на наши последние предложения. Наверное, он говорил неправду, так как нам было известно о чем-то похожем, что готовилось в Вашингтоне еще до истории с корейским самолетом. Самолет позволил им немножко затянуть внесение этих заведомо неприемлемых для нас предложений и выиграть время. Теперь они могли сработать на публику, сделав вид, что проявляют гибкость за два месяца до начала размещения своих ракет.

Я это и сказал Нитце. Он огрызнулся: «Я тоже знал, что вы согласитесь на ликвидацию СС-20. Однако оказалось, что этот ваш шаг ничего не стоит, так как вы хотите продолжать их производство».