Время и случай

1 декабря состоялось первое пленарное заседание делегаций. Опять было много корреспондентов. В газетах появились позитивные статьи, в том числе и комплименты в мой адрес. Американцы хотели создать впечатление хорошего начала, наверное, чтобы успокоить тех, кто ходил с транспарантами по улицам ФРГ.

На заседании мы внесли свое предложение о моратории, а Нитце произнес составленную в общих выражениях речь — надо соблюдать Устав ООН, не применять силу, а НАТО — чисто оборонительный союз. Он предложил нам убрать ракеты СС-20, поскольку у США нет эквивалента этим ракетам.

После заседания делегации мы разбились на группы для неофициальных бесед. Такой порядок был установлен и на будущее. В нашей с Нитце группе участвовали от нас генерал Детинов, а от них — заместитель главы делегации Глитман. Американцы опять в основном отмалчивались. Однако наше предложение не объявлять столь длинного перерыва, до февраля, так как общественность этого не поймет, вызвало у Нитце раздражение. Он призвал меня не работать на публику, так как делается серьезное дело. Хотелось посмотреть, как он сам будет придерживаться этого подхода в будущем.

В остальном шел обмен аргументами, а не разговор о возможных решениях. Нитце подчеркивал, что они обязательно выполнят «двойное» решение НАТО. Мы пытались вскрыть противоречия в американской позиции. Если США против выдвижения предварительных условий, то почему они согласны обсуждать лишь ракетные средства и не учитывают авиацию? Если США действуют на основании решения НАТО и по поручению этой организации, то почему они предлагают глобальное решение по ракетам? У НАТО есть своя зона, у СССР — своя территория и т. д.

4 декабря состоялось второе заседание. Нового ничего на нем не появилось. Американцы, правда, заявили, что для целей возможного соглашения нужно брать за нижний предел дальности ракетных средств не 1000 км, а дальность нашей ракеты СС-22. Аппетит у них возрастал. Хотели ликвидировать не только наших «Пионеров», но и ракеты с меньшей дальностью. Позитивным было то, что Нитце обнаружил склонность возобновить переговоры не в феврале, а уже 12 января. Наш нажим подействовал.

Мои друзья из СДПГ советовали сообщить в печати о внесенном нами предложении относительно моратория на развертывание ракет. Но Москва возражала, считая, что пока еще рано идти на такие шаги. Американцы в такой ситуации, конечно, ждать бы не стали. Мне в этих условиях оставалось одно — писать письма в ответ на обращения различных общественных организаций, говорить о необходимости защитить европейскую цивилизацию. Кажется, это злило наших американских партнеров. Винокур писал в «Геральд Трибюн», что СССР, получается, принадлежит к Европе, заботится о ее будущем, а США — внеевропейская держава.

7 декабря я нанес визит в женевскую мэрию, исполняющему обязанности главы кантонального правительства Шавану. Старик говорил, что швейцарцы боятся войны, что СССР — это все же Европа, что он сам иногда ходит на мирные демонстрации, что соединенными усилиями всех европейцев надо сделать так, чтобы американские ракеты не появились в ФРГ и Италии. Это было бы опасно для Швейцарии.

8 декабря было следующее пленарное заседание. Мы дали свой анализ стратегической ситуации в Европе и предложили исходя из него определить набор сокращаемых средств — типы ракет, самолетов. Нитце толковал о принципах возможного соглашения — равенство, равные пределы, необходимость ликвидировать весь класс ракет наземного базирования промежуточной дальности.

Беседа после заседания опять не принесла ничего нового. Нитце вел себя приветливо, любезно, но хитрил. Порой казалось, что все происходящее для него довольно скучно, но он обязан проговорить со мной до 1983 года, когда начнут развертывание ракет, и по возможности не поссориться до этого момента.

9 декабря в Женеве объявился директор американского Агентства по контролю над вооружениями и разоружению Ростоу. Он старый друг Нитце, которого в нашей делегации за глаза все называли «дедом». Ему вот-вот должно было стукнуть 75 лет. Нитце устроил по этому поводу коктейль. Ростоу оказался ласковым старичком с длинными волосами, торчащими из носа. Говорил, что он из русских мыльных фабрикантов. Меня нахваливал даже как-то навязчиво, видимо, они очень хотели, чтобы на переговорах все шло гладко и без эксцессов. Им надо выиграть время.

Рассуждения Ростоу сводились в основном к двум пунктам: США не только за «нулевой» вариант Рейгана, но и за любое другое разумное решение. Можете, мол, выдвигать варианты. Но он лично думает, что переговоры всерьез начнутся в 1983 году, когда США начнут размещение. Тогда и решим, кому сколько ракет иметь. (Ну, прямо вылитый наш Г. М. Корниенко!)

Для сопоставления ядерных потенциалов, по словам Ростоу, надо выработать какой-то согласованный эталон. Над этим, мол, прилежно трудится сейчас глава американской делегации по стратегическим вооружениям Рауни. Надо назвать новый эталон «нитце». Скажем, один самолет-носитель будет стоить один «нитце», а одна баллистическая ракета — двадцать «нитце». Под этим углом зрения надо пересмотреть весь договор ОСВ-2, начав переговоры в феврале — апреле. Забавники были эти оба джентльмена.

10 декабря Нитце устроил узкий ланч с Ростоу. Он проходил в прекрасной атмосфере, было рассказано много анекдотов. Нитце и Ростоу заявили, что администрация Рейгана выступает за мир и всеобщее разоружение «по Ленину». Я в тон им предложил немедленно начать реализацию этого их благого намерения, присоединившись к нашему заявлению в ООН о неприменении ядерного оружия первыми. Не хотят. Говорят, что применение любого оружия регулируется нормами Устава ООН. Сверх них ничего изобретать не надо.

11 декабря на заседании делегации Нитце внес свои «элементы» нулевого решения. Все наши ракеты СС-20, СС-4 и СС-5 нам надлежало порезать, прекратить их производство и испытания, установить действенные формы контроля. Ракеты с дальностью меньшей, чем названные выше, подлежали ограничению, кроме оружия поля боя.

Поскольку мы ждали этого шага, наша речь была целиком построена на критике «нулевого» варианта США и попала в точку. Нитце разозлился и стал тут же возражать. Но я ему ответил, что их вариант есть предложение оставить себе бублик, то есть все имеющиеся у них сейчас в Европе ядерные средства, а нам предложить дырку от бублика — односторонние сокращения.

На заседании 15 декабря мы внесли предложение ограничить число пусковых установок наших средних ракет и самолетов-носителей ядерного оружия 300 единицами. Надвигался перерыв, и поэтому на беседе после заседания я уговаривал Нитце взвесить, нельзя ли во время перерыва параллельно подумать, где может быть найдена развязка. Иначе соберемся опять после 12 января и вновь будем молотить солому. Он мне откровенно сказал, что искать точки соприкосновения рано. Им еще надо как следует отработать свой «нулевой вариант», по поводу которого идут межведомственные споры. Он не знает, чем эти споры кончатся. Лучше поговорить о возможных совместных усилиях не сейчас, а позднее.

Заодно мы спорили, есть или нет у Советского Союза ракета СС-22. Согласно нашим директивам такой ракеты у нас не было, а была старая СС-12. Нитце же утверждал, что ракета есть, мы ее испытывали, дальность ее 925 км, они могут предъявить нам десятки фотографий. Наши военные были смущены и говорили, что надо с этим вопросом разобраться.

17 декабря было последнее заседание первого раунда переговоров. Нитце вновь рекламировал свой «ноль», а я отвечал ему, что это не база для решения. Атмосфера постепенно накалялась. За кофе Нитце заявил, что никаких систем передового базирования США обсуждать не будут, вооружения Англии и Франции — тоже, что советует нам вести переговоры, а не заниматься пропагандой. Не следует также называть наш подход «честным», так как получается тогда, что у США подход «нечестный».

Пришлось вступить в полемику с ним, сказав, что уже дважды на переговорах по СНВ они ушли от обсуждения своих ядерных систем передового базирования, хотя для нас от этих систем исходит угроза не меньшая, чем от их межконтинентальных средств. Теперь, хотя рассматривается положение на европейском театре военных действий, опять ищут предлог не обсуждать этот вопрос. Разве можно назвать «честным» их подход, когда он весь состоит в том, чтобы Советский Союз в одностороннем порядке сокращал свои вооружения, а они взяли бы на себя единственное обязательство — проконтролировать ход такого сокращения. Они должны также понимать, что добиваются одностороннего изменения в свою пользу существующей много лет ситуации в Европе. У нас с 60-х годов здесь имеются ракеты средней дальности как противовес их системам передового базирования и вооружениям Англии и Франции. Если они вдобавок к своим средствам передового базирования поставят в Европе еще и «Першинг-2», и крылатые ракеты, то, скорее всего, спровоцируют тем самым развертывание новых советских ядерных средств. Разумно ли это? В Европе накоплено столько ядерного оружия, что получается по 60 тонн эквивалента обычной тротиловой взрывчатки на душу каждого европейца. Не пора ли остановиться, начать переговоры о сокращении того, что уже есть, а не грозиться дополнительными развертываниями ядерных вооружений? Не случайно общественность Европы буквально бурлит негодованием по поводу происходящего.

Попрощались мы с Нитце довольно кисло.

Уже в тот момент у нас была реальная возможность повести дела в Женеве намного активнее, а проще говоря, перейти в наступление на позицию США, используя в этих целях обстановку, складывавшуюся в ФРГ. Для этого надо было дополнить наше предложение об установлении моратория на средства средней дальности в Европе обязательством вернуться по количеству боеголовок на наших ракетах к уровню на май 1978 года. Этим предложением мы загоняли бы в угол правительство ФРГ, поскольку Г. Шмидт подписал в мае 1978 года совместную с Л. И. Брежневым декларацию, где признавалось наличие примерного равенства противостоящих друг другу группировок в Европе. Коль скоро было равенство и СССР согласился бы вернуться к этому положению, правительство ФРГ теряло бы аргументы против нашего предложения о моратории. Это надо было делать быстро, так как на апрель 1982 года намечался очередной съезд СДПГ, позиция которого имела большое значение для дальнейших действий канцлера Шмидта, а следовательно, и американцев в вопросе о евроракетах.

Напрашивался и такой шаг. Кто-либо из лидеров стран ОВД мог бы выступать с «красивой» инициативой, предложив, чтобы в Европе атомное оружие имели у себя впредь лишь те страны, которые его производят. Восточная Европа могла бы захотеть освободиться от советского ядерного оружия и призвать другие страны Европы поддержать ее. Тогда американцам пришлось бы сматываться из ФРГ, Италии, а может быть, и Англии. В любом случае осуществление «двойного» решения НАТО стало бы для них намного более сложным делом.

Имелась возможность решить все эти вопросы во время перерыва, если бы на то была воля начальства. Мы с жаром принялись составлять записку в ЦК, где наряду с решением некоторых технических проблем (передача американцам данных по нашей ракете СС-12, самолету Су-24 и т. д.) планировались и более активные шаги. На мой взгляд, они вполне получались, так как, помимо подписи под совместным с Брежневым заявлением, Шмидт передал нам в ходе того визита документ, из которого следовало, что баланс в Европе включал 790 боеголовок на советских ракетах средней дальности. Чего нам надо было больше?

Но А. А. Громыко это положение из записки вычеркнул. Объяснения его были какие-то неясные: «Не надо впутывать в это дело делегацию… Что-то тут не то… Может быть, мне самому выдвинуть эту идею, но неясно пока, как и где». У меня закралось в тот момент подозрение, что его смущала сама идея сокращения планов развертывания наших «Пионеров», а их мы хотели иметь более 500.

8 января министр вызвал меня перед отъездом. Дал пару интересных аргументов для дальнейших споров с Нитце, велел сильнее ругаться и давить на американцев, смотреть за строгой дисциплиной в делегации, «быть подтянутым» и, главное, в Москве не обсуждать ничего ни с кем по вопросам ведения переговоров и нашей позиции. «Там будет потом видно, — сказал он, — урожай у нас или неурожай».

Думаю, что это было не случайное указание, никого не подпускать к переговорной кухне. Министр, видимо, прознал, что за день до этого меня позвали в ЦК помощники Брежнева Александров и Блатов.

Были также Фалин и Загладин. У них был ко мне один вопрос: можно ли считать, что переговоры что-то дадут? Я честно отвечал, что пока перспектив на успех не видно. Помощников Генерального. секретаря интересовало, конечно, не то, как мы спорим о ракетах и самолетах, а какую бы эффектную инициативу предложить своему шефу по этой модной теме. С этой точки зрения у меня можно было кое-что почерпнуть.

Но А. А. Громыко не любил, когда помощники пытались делать внешнюю политику. Ее должен был делать только МИД СССР, то есть министр, особенно если речь шла о новых идеях. Поэтому отдавать их «на сторону» не рекомендовалось.

9 января мы возвратились в Женеву. С 12 числа возобновились заседания делегаций.

Хотя Нитце был у Рейгана и Хейга, ничего нового он не привез. Мы продолжали споры о географической зоне будущего соглашения, о значении авиационных средств в общем балансе сил, о радиусе действия нашего самолета Су-24. Так прошел этот раунд, настали пасхальные каникулы, начался следующий раунд. Мы не сдвигались с места. Правда, чисто личные отношения с Нитце улучшались, несмотря на официальные споры, которые мы должны были вести два раза в неделю. Он стал много и охотно рассказывать о себе, о видных американских политиках, с которыми ему довелось сотрудничать, даже о своих личных финансовых и имущественных делах. Ведя переговоры, Нитце не переставал заниматься бизнесом.

Постепенно складывалась атмосфера, в которой можно было говорить друг с другом более откровенно. В один из дней июля он был у меня в гостях. Мы пообедали, поговорили о делах, сообща пришли к выводу, что переговоры не вывести из тупика, если не подключить к делу Рейгана и Брежнева. Нитце, правда, сомневался, позволяет ли физическое состояние Брежнева организовать встречу на высшем уровне. Но я заверил его, что препятствий с этой стороны не будет. Ничего иного я ему сказать, разумеется, и не мог, так как духовное и физическое здоровье нашего лидера, во-первых, не подлежало сомнению, а во-вторых, являлось, пожалуй, одним из самых важных государственных секретов СССР.

Но встреча на высшем уровне, особенно после нескольких лет острой полемики между Москвой и Вашингтоном, требовала солидного наполнения. Это должен был быть сигнал начинающегося поворота к лучшему в советско-американских делах. Иначе встреча не имела бы смысла. Таким сигналом могла бы быть договоренность по евростратегическим средствам, то есть по теме, которая была в центре внимания всего мирового сообщества.

Такую договоренность надо было хотя бы в общих чертах предварительно подготовить. Вряд ли Брежнев и Рейган во время встречи могли провести друг с другом предметный разговор по деталям соглашения. От Брежнева этого было ожидать нельзя, так как без памятки он давно ничего не говорил. Вряд ли владел материей и бывший актер кино Рейган. Да и не царское это занятие — обсуждать договоры. Другое дело — согласовать документ о намерениях, который определил бы основные параметры договоренности. Обратить затем этот документ в полноформатное соглашение было бы делом переговорной техники.

Нитце соглашался с таким подходом. Он был готов совместно поискать развязки вопроса в неофициальном плане, но сказал, что ему надо пару дней подумать. Я напомнил ему условия такого рода игры: если мы договариваемся и получаем затем одобрение начальства, то договоренность считается официальной. Если почему-либо договоренность не состоится, то считается, что и разговора не было. О нем следует забыть и не использовать в ущерб друг другу. Он кивнул.

Через пару дней он подтвердил готовность к такому разговору с глазу на глаз. Я, разумеется, доложил о намечающейся на 16 июля встрече в Москву, предупредив о возможности выдвижения нами вместе с Нитце каких-либо неординарных предложений в результате такой беседы. Москва загадочно молчала. Незадолго до назначенной даты я, однако, получил телеграмму за подписью А. А. Громыко. Она была коротенькая: я должен был оставаться на официальной позиции, но выслушать и доложить все, что скажет Нитце.

С подобными инструкциями далеко не уедешь, но и давать задний ход было уже нельзя. Оставалась одна надежда, что начальство Нитце не поступит так, как наше.

16 июля мы приехали в лес, что находится в нескольких километрах выше лыжного курорта Сен-Серг. Справа от шоссе проходила моя любимая лыжня через альпийские луга и лес к окраине Сен-Серга, где нас должны были ждать наши машины. Это 7–8 км, то есть 1,5–2 часа ходу. За это время можно переговорить обо всем.

Машины ушли, и мы двинулись в гору. Говорили о том о сем. Нитце показал мне свой рваный ботинок, сказав, что он у него с 1942 года. Видимо, он надел его на счастье. Через некоторое время Нитце спросил меня, каковы мои предложения. Я ответил ему, что надо, бесспорно, постараться найти компромисс, но для нас важно, чтобы этот компромисс учитывал ядерные вооружения Англии и Франции, авиацию среднего радиуса действия, удовлетворял принципу одинаковой безопасности, то есть выполнил указание Громыко подтвердить нашу позицию.

Нитце помрачнел и довольно запальчиво стал возражать, что так мы не договоримся. Никаких ядерных сил Англии и Франции он, к примеру, учитывать не может. Палубная авиация тоже не может быть включена в соглашение. «Что будем делать?» — спросил он.

В этот момент мы прошли подъем через альпийские луга и приближались к лесу. Поворачивать назад не было смысла, так как наши машины ушли в Сен-Серг. Идти по лесу дальше, молча глядя друг на друга, тоже было бы глупо. Поэтому я сказал, что пусть Нитце говорит и предлагает то, что может, в соответствии со своей позицией.

После этого Нитце стал вытаскивать из карманов отпечатанные на машинке бумаги. Сначала он читал мне их. Но на слух первая бумага воспринималась плохо. Поэтому он дал мне ее в руки. Я особенно не стал вникать в нее, так как там излагалась философия возможного решения вопроса, причем повторялись основные принципы американской позиции. Дискуссия о принципах довела бы нас до Сен-Серга, не дав никакого результата. Меня интересовали не принципы, а набор сокращаемых вооружений и размеры сокращений. Наконец, Нитце вытащил бумагу, в которой говорилось о деле. Это были элементы заявления о намерениях, которое могло бы быть подготовлено под встречу на высшем уровне.

Предложения Нитце не раз публиковались, так что чрезмерные подробности вряд ли кому-либо сейчас будут интересны. Суть дела состояла в том, что СССР и США должны были иметь в Европе по 75 пусковых установок ракет средней дальности. Мы могли иметь 75 ПУ «Пионер» (каждая ракета с 3 головками), а они 75 ПУ крылатых ракет BGM 109G (каждая установка по 4 ракеты с моноблочньм зарядом). Определялись также потолки для авиации — по 150 единиц. От нас в зачет шли самолеты Ту-16, Ту-22 и Ту-22М, от них — ядерные носители FB-111 и F-l 11. Все ракеты в диапазоне от 500 км и до средней дальности должны были замораживаться и не оснащаться разделяющимися головными частями. От нас в зачет входили ракеты СС-12/22, от них — «Першинг-1», находящиеся на вооружении как армии США, так и бундесвера. Нашу ракету СС-23, то есть «Оку», значившуюся в бумаге Нитце, мне удалось вычеркнуть. Восточнее Урала мы могли сохранить развернутое там количество ракет «Пионер» — примерно 90 единиц. Вооружения Англии и Франции не должны были учитываться. Нитце сказал, что, как бывший министр ВМС, он не может также предложить сокращений американской палубной авиации.

Бумага у «деда» была сложная. Учить ее наизусть не имело смысла. Текст он мне давать не хотел. Поэтому мы присели на штабель бревен, и я начал записывать его предложения в свой блокнот, который до сих пор сохранился у меня. По ходу я спорил с отдельными пунктами и формулировками. Некоторые мои небольшие замечания Нитце принимал, другие, более существенные, отвергал. Этот момент он впоследствии использовал для того, чтобы утверждать, что получил мое согласие на свой документ.

Тем временем начался дождь. Сидеть на бревнах стало неуютно. Слава Богу, мой шофер В. И. Туз правильно оценил обстановку и поехал со своим американским коллегой по лесной дороге навстречу нам. Дописывал я документ Нитце, уже сидя с ним в своей машине под стук дождевых капель по крыше. Он просил сообщить нашу первоначальную реакцию до 20 августа в Вашингтон, так как собирался уезжать на летние каникулы в США. При этом Нитце подчеркнул, что все предлагаемое вносится им в личном качестве, а не от имени правительства США. Однако в случае нашего согласия он надеется протолкнуть этот вариант через Уайнбергера и Рейгана. Он заметил также, что хорошо понимает, что сам я ему ответа дать не смогу. Здесь нужно согласие высшего начальства. У меня карьера еще впереди и рисковать мне не следует. У него же карьера позади. Поэтому он может рискнуть показать резервы американской позиции в надежде на достижение договоренности.

Я поблагодарил Нитце. Сказал, что все доложу в Москву. Боюсь, однако, что это не подойдет. Его бумага будет либо отвергнута, либо подвергнется серьезной правке. Вряд ли Москва согласится не учитывать ядерные вооружения Англии и Франции. Вызывает возражения и то, что на нас он хочет наложить ограничения и в Европе, и в Азии. США же берут на себя ограничения только применительно к Европе.

Нитце ответил мне, что самое главное в их предложениях — это отказ от размещения в Европе «Першингов-2». Они действительно представляли бы качественно новую угрозу нашей безопасности. Над этим стоит подумать и определиться. Он, впрочем, готов обсудить любые поправки и замечания к своей бумаге. Говоря откровенно, для американцев самый существенный вопрос: можем ли мы вообще что-то решать. Им кажется, что мы (Брежнев) в данный момент практически недееспособны. Военные делают, что хотят. Брежнев объявляет публично о прекращении строительства стартовых позиций для «Пионеров», а на самом деле строительство продолжается, что отлично видно с их спутников-разведчиков. Когда Запад поднимает шум по этому поводу, советский Генштаб заявляет, что США врут, но врет-то на самом деле Генштаб, причем своему собственному руководству, что лишь усиливает впечатление отсутствия реальной власти у нашего политического лидера.

Я от наших военных слышал, что, объявляя мораторий, они имели в виду не строить больше новых так называемых «крон», то есть укрытий для ПУ «Пионер». Однако начатые строительством до 16 марта, то есть до объявления Брежневым моратория, «кроны» они решили достроить. Но кому и как это скажешь? Вряд ли А. А. Громыко захочет ссориться по этому вопросу с Министерством обороны. Да и виноваты ли военные? Они дали помощникам Брежнева формулировку, а те ее могли упростить, не вникая в суть дела.

После прогулки в лесу мы еще раз виделись с Нитце. Я пообещал ему по возможности ответить до 20 августа, но попросил до получения сигнала не докладывать вопрос президенту. Не исключено, что Москва, вновь погрузившаяся в глубокое молчание, не обнаружит вкуса к такому компромиссу, либо потребуется серьезная предварительная доработка отдельных пунктов, прежде чем можно будет говорить о неофициальном совместном документе. Вынося свой документ на самый верх, Нитце может поставить себя, да и меня в ложное положение. Он соглашался с этим, но просил не затягивать дело. Мы условились, что ответ будет передан через нашего советника-посланника в Вашингтоне О. М. Соколова.

По прилете в Москву я отправился 26 июля к Г. М. Корниенко. У него был В. Г. Комплектов.

Мне был учинен тщательный допрос: зачем Нитце вносит свои предложения в личном качестве? У вас-то, у Квицинского, такой возможности нет. Он знает, что вы ему будете отвечать не в личном качестве. Это глубокая разведка нашей позиции. Не больше того. Он тонкий психолог и т. д. Подтекст при этом такой, что Нитце — старый мошенник — тебя, «зеленого», объегоривает. Дальше — больше. Не хочет, утверждал Г. М. Корниенко, Рейган никакой встречи на высшем уровне, не хотят они и договоренности по евроракетам. Значит, и нам ничего не надо ни предлагать, ни делать. Не пришло время. Нет сигналов из Вашингтона, подтверждающих солидность предложений Нитце. Добрынин молчит, по другим каналам тоже ничего нет.

Но, возразил я, в любом случае нужно давать Нитце ответ. Если положительный, то положительный, если отрицательный, то отрицательный. Надо написать записку в ЦК и предложить решение. Американцы проявляют готовность отойти от своего «нуля», есть подвижка по авиации, они отказываются от установки «Першинг-2». Конечно, они не принимают всех наших требований, но давайте торговаться. Если мы просто промолчим, обязательно будем в проигрыше: они были готовы проявить гибкость, а мы их оттолкнули.

Однако это был бесполезный разговор. На мой вопрос, что же будем делать, Г. М. Корниенко пожал плечами и сказал, что не знает, а отвечать Нитце до 20 августа вовсе не обязательно. Тогда я попросил разрешения передать Нитце наше отрицательное мнение через О. М. Соколова. На это я разрешения тоже не получил.

Отыскав свою телеграмму о «лесной беседе» с Нитце, я увидел, что она ни Брежневу, ни членам Политбюро не размечена. Разыгрывалась довольно простая игра: предложения Нитце главы ведомств, ведущих переговоры, решили не рассматривать, как если бы их вообще не было. Поэтому они не хотели говорить ни «да», ни «нет». На «да» или на «нет» нужно было бы решение Политбюро, а его-то, видимо, и не хотели запрашивать.

Через два дня заседала «пятерка». На этой встрече С. Ф. Ахромеев сказал мне, что на моей телеграмме о предложениях, обсуждавшихся с Нитце, есть отрицательная резолюция начальника Генштаба Н. В. Огаркова. Как мне шепотом сообщили мои друзья-военные, он якобы начертал на телеграмме, что эго «американская провокация». Ахромеев сказал, что ввиду этой резолюции вариант Нитце рассматриваться не будет. В директивах к следующему раунду переговоров каких-либо новых положений, видимо, вообще не потребуется. Картина прояснялась. Военные не хотели договоренности, а МИД СССР полностью поддерживал их.

Я считал, однако, что совершается серьезная политическая ошибка. 3 августа зашел в ЦК и сказал об этом заведующему отделом международной информации Л. М. Замятину, который посоветовал сходить к Ю. В. Андропову, недавно ставшему вторым лицом в партии. Андропов, по его сведениям, интересуется моими делами. Я сказал, что готов к такому разговору, хотя предвидел, что очков мне это в глазах Г. М. Корниенко, а может быть, и А. А. Громыко не прибавит. Но надо было идти до конца.

4 августа я отправился на прием к Ю. В. Андропову. Раньше мне никогда не доводилось видеть его вблизи. Он производил впечатление тяжело больного человека. Бледный, тонкая шея в слишком широком воротничке рубашки, глаза, устремленные как бы внутрь себя.

Мне было предложено доложить о состоянии переговоров. Я сказал, что положение на переговорах остается прежним. Американцы отстаивают свой «нуль», а мы — право иметь 300 единиц вооружений средней дальности с обеих сторон в Европе. Мы ни до чего не договоримся, если не дадим согласия на ограничения и сокращения своих новых ракет СС-20. Попытки откупиться от США обещаниями ликвидировать старые ракеты СС-4 и СС-5 иллюзорны. Они прекрасно знают, что эти ракеты давно выслужили свой срок и мы сами будем вынуждены снять их хотя бы в интересах собственной безопасности.

Затем я рассказал, что в конце раунда Нитце в неофициальном порядке показал возможность отойти от рейгановского «нуля». Целый ряд элементов его предложения, конечно, нас не устраивает, если исходить из нашей нынешней официальной позиции. Но нам ее все равно в полной мере реализовать не удастся, да и вообще она, похоже, не рассчитана на решение задачи ни в политическом, ни в военном плане. Поэтому надо воспользоваться беседой с Нитце и его документами, чтобы потянуть ниточку дальше. Если мы не сделаем этого, совершим ошибку.

Юрий Владимирович выслушал все это спокойно. Затем попросил поподробнее рассказать о предложениях Нитце. Из его вопросов стало ясно, что он не понял, что нам предложено иметь 75 «Пионеров» в Европе и 90 в Азии. Он думал, что Нитце предлагает оставить нам всего 90 штук. Я пояснил ему, что и как. При варианте Нитце у них в Европе было бы 300 крылатых ракет, в то время как 75 ПУ «Пионеров» несли бы в одном залпе-пуске всего 225 боеголовок. Неэквивалентные сокращения предлагают нам американцы и по авиации. Но на фоне общего количества ядерных боезарядов, которым располагали мы и они, эти расхождения в цифрах особого значения для реального баланса сил не имеют. В то же время надо понимать, что если даже в ФРГ начнется «народная революция» против ракет, во что я лично не верю, то и в этом случае американские крылатые ракеты, нацеленные на нас, все равно появятся в Англии и Италии. Таким образом, нам так и так, если не принимать американский «ноль», от смысла варианта Нитце деваться будет некуда. Надо решать поэтому вопрос по существу. Дальше на переговорах мы вряд ли что-нибудь «высидим». Нужна активная позиция.

Андропов спросил меня, почему я не разговариваю по этому поводу с Громыко. Я ответил, что министр в Крыму. «Но, — возразил он, — вы можете ему позвонить по «ВЧ». Я пожал плечами и промолчал, так как был уверен, что Г. М. Корниенко не стал бы «воспитывать» меня, не переговорив предварительно с министром.

Кажется, Андропов понял, в чем дело. Он предложил мне пойти к военным. Я ответил, что Устинов в отпуске, а Огарков уже обозвал телеграмму о беседе с Нитце «провокацией». Андропов засмеялся, заметив, что тогда, конечно, военные обсуждать со мной ничего не будут. У них — дисциплина.

После этого он спросил, что можно было бы ответить Нитце. Я сказал, что у меня нет готовой схемы, но тактически надо было бы принять ряд пунктов предложений Нитце, другие же изменить в нашем смысле и внести как бы доработанное встречное предложение, чтобы продолжить разговор. Если нам мало 75 «Пионеров» в Европе, то можно попробовать разные варианты сокращений на основе равенства по пусковым установкам или по боеголовкам. Например, предложить сократить 224 наши пусковые установки ракет средней дальности, если они откажутся от размещения своих 224 пусковых установок ракет (108 «Першинг-2» и 116 ПУ крылатых ракет). Тогда у нас осталось бы около 250 единиц ракет средней дальности. Но это американцам может показаться многовато. В этом случае мы могли бы предложить сократить у себя в Европе ракеты средней дальности, имеющие 572 боеголовки, в обмен на их отказ развернуть в Европе 572 боеголовки на своих ракетах, то есть на запланированных к завозу в Европу 108 «Першинг-2» и 116 пусковых установок крылатых ракет. Тогда у нас осталось бы 153 пусковые установки «Пионер». Наверное, можно придумать и еще какие-то варианты, но главное — понять, что без сокращений «Пионеров» мы все равно не обойдемся. Да и зачем они нам в таком количестве?

Мне показалось, что я в чем-то убедил Ю. В. Андропова. Он заметил только, что нам в любом случае надо оставить себе какой-то противовес вооружениям Англии и Франции. После этого он позвонил председателю военно-промышленной комиссии Л. В. Смирнову, велел принять меня и разобраться, что делать дальше. Мне предложил зайти еще раз через несколько дней.

От Андропова я пешком пошел прямиком к Смирнову в Кремль. Практически я повторил все то же самое, что говорил Андропову, включая предложения по модификации документа Нитце. Сначала Смирнов среагировал замечанием, что это заманчиво. Потом вдруг заявил, что любое такое наше встречное предложение означало бы признание отсутствия ядерного паритета в Европе, что надо лучше добиваться равного уровня по ракетам средней дальности. Мне показалось, что в какой-то момент он представил себе, что проработка каких-то новых предложений, во исполнение указания Андропова — дело достаточно сложное, а главное, могло обернуться задержкой его ухода в отпуск. А он собрался уезжать на юг на следующий день. После этого он быстро спровадил меня для продолжения разговора к С. Ф. Ахромееву.

Когда я пришел к Ахромееву, раздался звонок от Смирнова. Правительственная связь работает громко, и я слышал, что говорил Смирнов. Он предупредил Ахромеева, что к нему зайдет Квицинский с некоторыми предложениями. Порекомендовал вести себя осторожно, так как Квицинский только что был у Андропова. Но он (Смирнов), кажется, все вопросы снял, позвонив Андропову и сказав, что предложения и Нитце, и Квицинского не подходят, так как предполагают реальные сокращения наших вооружений, в то время как американцы будут сокращать лишь то, чего у них пока нет. Андропов с этим согласился.

— Слушай, — заметил Ахромеев, — ты неправильно Андропова сориентировал. Это против Брежнева. Он в своей речи 7 октября 1979 года сказал, что мы готовы пойти на существенное сокращение своих средств средней дальности, если США откажутся от планов развертывания. Хочешь, прочитаю?

— Вот тебе и на, — послышалось из трубки. — Но Андропов согласился, так что перезванивать я ему не буду. Я с завтрашнего дня в отпуске.

Вечером того же дня я был приглашен к Г. М. Корниенко. Он был насторожен, спрашивал, как я попал к Андропову. На мой ответ, что меня туда вызвали, он сказал, что идти к Андропову, конечно, было надо, но прежде предупредить его. Он с нажимом повторил, что не надо пытаться пересматривать нашу позицию, предлагать какие-либо компромиссные решения.

На 5 августа было назначено заседание «пятерки» для обсуждения директив к осеннему раунду переговоров. С утра до начала заседания Г. М. Корниенко позвонил мне и сообщил, что беседовал по телефону с А. А. Громыко. Мне надлежит иметь в виду, что предложения Нитце — это «ерунда на постном масле», что ответа Нитце давать не надо, что он «гусь», который хитрит, не берет на себя никаких обязательств, а нас втягивает в предметный разговор. На мой вопрос, что же делать на «пятерке», последовал раздраженный ответ: «Не знаю, поступайте, как хотите».

На заседании «пятерки» С. Ф. Ахромеев вдруг поддержал мою идею дать ответ Нитце, включив в него предложение сократить в Европе 224 пусковые установки советских ракет, если они откажутся от развертывания своих «Першинг-2» и крылатых ракет. Он подчеркнул, что это полностью соответствовало бы позиции, не раз официально заявлявшейся Брежневым. Но радоваться мне пришлось недолго. Уже к вечеру начальник Генштаба Н. В. Огарков «зарубил» этот вариант. Было приказано ничего Нитце не отвечать, кроме того, что будет в обычном порядке определено очередными директивами делегации. В них же ничего нового не предусматривалось.

После заседания Сергей Федорович, неплохо относившийся ко мне, взял меня за плечи и отвел в сторону. Он сказал, что сочувствует мне. Но служба такая. Мы обязаны выполнять указания политического руководства, даже если в чем-то не согласны с ним. «Вы думаете, я счастлив, что получил Звезду Героя за Афганистан? — спросил Ахромеев. — Приказ я выполнял, но там одна кровь, грязь и никакой перспективы. Держитесь!»

Я был очень признателен маршалу за эти человеческие слова, так как на душе у меня было мерзко. Происходило что-то непонятное. Ясно было, что Нитце сочинил свои бумаги не в одиночку. Он сам сказал, что это их резервная позиция. Почему же ее не хотят даже прозондировать? Не время? Но через год будет все та же администрация Рейгана и все то же «двойное» решение НАТО. Подарков нам ждать не приходится. Значит, наше начальство внутренне согласилось с размещением американских ракет. Для чего? Видимо, для того, чтобы любой ценой сохранить сейчас группировку ракет «Пионер», продолжить их производство и развертывание. Но ведь и после размещения американских ракет, если мы будем выравнивать, как говорил в самом начале Г. М. Корниенко, «потолки», эту группировку придется сокращать, и влетит это нам не в один миллиард. Так что же все это? Продуманная линия, инерция или просто бедлам на высшем уровне? Мы с 1978 года уклоняемся от обсуждения этого вопроса, ничего никому не объясняя. Неужели и это простая случайность? Нет, не может этого быть. Скорее всего, мы публично говорим одно, а делаем в реальной жизни другое. Поэтому моя излишняя активность на переговорах так переполошила начальство. Зря я «жал» на Нитце, веря в наше искреннее стремление к сокращению ядерных вооружений. Получилось, что поставил и его, и себя в неудобное положение. Это, конечно, скажется на ходе переговоров и на наших личных отношениях. Но обстановка будет обостряться и решения все же потребуются. Может быть, тогда удастся что-либо поправить.

С этими мыслями я отправился к Г. М. Корниенко и попросился в отпуск. «Это — самое разумное, что вы можете сейчас сделать», — сказал он.

С 11 августа по 3 сентября я провел отличный отпуск в Крыму в доме отдыха «Морской прибой». Через неделю отключился от мыслей о делах, но окончательно успокоиться так и не смог.

По возвращении в Москву меня вызвали на заседание Политбюро. Должны были рассматриваться и утверждаться директивы для нашей делегации. Перед заседанием меня пригласил Г. М. Корниенко. Сказал, что после моей встречи с Ю. В. Андроповым он имел с ним разговор, а до этого Андропов говорил еще и со Смирновым. По ходу беседы Андропов употребил какие-то слова в том смысле, что Квицинский наивен и переоценивает готовность американцев к договоренности. Не осталось ли у меня такого впечатления о реакции Андропова на мои высказывания? Я сказал, что такого впечатления у меня не осталось. Тогда Корниенко посоветовал мне все же иметь это в виду и вести себя соответственно на заседании Политбюро, если вдруг спросят там мое мнение. Он бы не советовал усиливать возникшее, но, видимо, неправильное впечатление о моей «наивности».

Я, конечно, помнил, откуда исходил первоначально тезис о моей «наивности», и понял, что мне настоятельно рекомендуют держать на Политбюро язык за зубами. Иначе хуже будет.

К тому времени я узнал от С. Ф. Ахромеева, что мы не только не хотели бы сокращать группировку наших «Пионеров» в Европе, но и собираемся увеличивать (не замораживать!) наши оперативно-тактические ракеты до 180 единиц, чтобы иметь примерно столько же этих ракет, сколько имеется «Першинг-1» у США и ФРГ. А на подходе программа развертывания еще нескольких сот новых ракет с дальностью примерно 400 км. Я, конечно, сказал, что это авантюра. Мало нам скандала с нашими СС-20, так мы готовим себе скандал еще больших масштабов, восстанавливаем против себя шаг за шагом всю Европу. Нам этого не спустят. И вообще, чего мы хотим? Как это стыкуется с тем, что публично объявляет Брежнев?

С. Ф. Ахромеев повздыхал, посоветовал не волноваться, так как пока еще время для этого не пришло. Может быть, сами американцы дадут нам предлог для таких развертываний. Беда в том, что мы отстаем от США по качеству наших обычных вооружений. Это делает обстановку все более опасной. К тому же американцы вполне могут сделать ставку на то, чтобы с помощью высокоточного обычного оружия, то есть не начиная ядерной войны, «выбить» значительное количество наших ядерных средств. Это и приводит к выводу, что нам нужен определенный запас ядерного оружия сверх прежнего расчетного ресурса. Ну, если дело идет в таком направлении, подумал я, то никакие предложения Нитце, разумеется, не требуются.

Политбюро состоялось 9 сентября. Мой вопрос был не первым. В «предбаннике», как обычно, толкалось много всякого начальства, официанты временами разносили чай, какой-то человек с часто моргающими глазами объявлял номер обсуждаемого вопроса в соответствии с повесткой дня, вызванные по этому пункту штатские и военные ныряли в зал с папками, схемами, картами. Дошла очередь и до меня. Я вошел и сел у стенки справа. Председательствовал Брежнев, который в момент моего появления уже констатировал, что по представленной МИД, Минобороны, КГБ и ВПК записке по поводу действий на следующем раунде переговоров замечаний у собравшихся нет. Затем он взял какую-то напечатанную бумажку и, как всегда, несколько заплетающимся языком прочел, что переговоры развиваются нормально, надо продолжить борьбу за отстаивание нашей позиции и обязательно улучшить информацию о ходе переговоров как для заинтересованных иностранных государств, как и международной общественности. Все было кончено за 2–3 минуты. Объявили следующий вопрос, после чего мне надлежало покинуть зал.

20 сентября перед отъездом в Женеву меня вызвал А. А. Громыко. К моему удивлению, он не проявлял никаких признаков недовольства моей «лесной прогулкой» с Нитце. Наоборот, он сказал, что работой делегации доволен, что используется правильная аргументация и шаги нашей стороны удачно распределяются по времени. Но при этой администрации США, подчеркнул министр, вряд ли мыслима договоренность. «Ведь ваши новые директивы не позволят решить вопрос?» — в утвердительном тоне обратился ко мне министр. Я, разумеется, энергично подтвердил, что развязки они не дают. «Ну, а что еще можно было бы сделать, — спросил А. А. Громыко, — какие задействовать варианты? Хотя не поймите меня, что я хочу уподобиться Уорнке».

Надо сказать, что этот бывший глава делегации США на переговорах ОСВ от имени комитета за национальную безопасность США выступил 16 сентября с планом развязки в Женеве, который был весьма похож на то, что я говорил Андропову и Смирнову в начале августа. Он предложил отменить решение НАТО о «довооружении», включить в зачет вооружения Англии и Франции, потребовать от Советского Союза убрать из Европы 572 боеголовки (28 CС-4 и СС-5 и около 100 ракет СС-20). Это оставляло бы нам в Европе и Азии 215 ракет СС-20, а Запад имел бы в Европе 184 английские и французские ракеты. По плану Уорнке накладывались бы также ограничения на наши самолеты Ту-22М («Бэкфайер») и американские F-111 и ЕВ-111.

Я знал, что высказывания Уорнке несколько поколебали убежденность Г. М. Корниенко в том, что американцы на переговорах будут только валять дурака. Он присутствовал на беседе, и поэтому я сказал министру, что без нашей готовности сокращать «Пионеров» с американцами серьезного разговора не будет, да и влияние на западноевропейскую общественность мы будем терять. Но готовы ли мы на такие сокращения, это вопрос для политического руководства СССР. Ему и решать.

А. А. Громыко несколько переменился в лице. Он спросил меня, был ли в истории нашей случай, когда мы отказались бы от своих новых вооружений, развернутых в целях обороны. Если американцы серьезные люди, они должны были бы просить нас «ужаться» за счет старой техники. А они хотят сокращения «Пионеров». Ишь чего им надо! Это не то направление мысли.

Я опять возразил, что на нашей нынешней позиции мы не сможем добиться отмены решения о размещении «Першингов-2» и крылатых ракет. Создастся серьезнейшая угроза Москве и нашим важнейшим центрам в европейской части СССР. Предотвратить ее с помощью аргументов: дядя, как тебе не стыдно, — не удастся. Если мы не хотим сокращать «Пионер», то единственный способ удержать американцев от размещения их новых ракет в Европе — это создать эквивалентную угрозу территории самих США. Если бы мы развернули наших «Пионеров» на Чукотке или чуть-чуть южнее, что не нарушало бы договоров по СНВ, то под ударом оказалась бы вся территория США на северо-запад от линии Лос-Анджелес и Великие озера.

Такой расчет проведен нашими военными. Но смущают трудности с размещением войск и техники в этом климатически исключительно неблагоприятном районе. Речь пошла бы не только о развертывании нескольких полков «Пионеров», но и обеспечении их прикрытия, прежде всего по линии ПВО, иначе они станут легкой добычей американской авиации.

А. А. Громыко эта идея очень понравилась. Но постепенно, расхаживая по кабинету между своим письменным столом и дверью в заднюю комнату отдыха, он остыл. Дорогое удовольствие, вечная мерзлота, трудности снабжения, неизбежное резкое обострение отношений с США. «Нет ли еще чего?» — спросил он.

Присутствовавший на беседе В. П. Карпов упомянул о ядерных крылатых ракетах на наших подводных лодках. Основной людской и военно-промышленный потенциал США находится в районах, прилегающих к океанскому побережью.

— Это дело тягучее, — ответил министр. — Нет ли еще чего?

— Тогда остается только быстрое развертывание новой мобильной МБР «Тополь» с моноблочным зарядом, — высказал предположение я. — Здесь мы американцев серьезно опережаем, и это может подействовать на их позицию.

— Вот это, пожалуй, то, что надо, — оживился А. А. Громыко. — Это уже на мази и пойдет быстро. Возражать им будет нечего. Могут сказать, что это, наша ракета СС-16, которая «закрыта» договором по СНВ. Но это не будет соответствовать действительности. К тому же они сами соблюдают договор ОСВ-2 только в той мере, в какой это не мешает их новым программам. И нам надо действовать так же.

Г. М. Корниенко попытался все же завести разговор о моих контактах с Нитце. Он сказал, что, по слухам, Нитце попало в Вашингтоне, но он оправдывается, утверждая, что задавал Квицинскому лишь «гипотетические вопросы».

А. А. Громыко развеселился: «Вот до чего дошли! Даже Нитце критикуют, а ведь он правее самых правых и ни о чем договариваться не хочет».

Я вступился за «деда», заметив, что это, может быть, и не так. Мне Нитце говорит, что стремится к договоренности, что ему 75 лет и он не хотел бы заканчивать свою карьеру провалом переговоров.

— Это очень просто сделать, — глядя мне в глаза, улыбнулся министр. — Пусть он примет наши предложения.

Об инициативе Уорнке министр заявил, что у Уорнке раньше «иногда бывали просветы», а сейчас их нет. Мы все дружно загалдели, что это не так. Г. М. Корниенко выразил непонимание: учтены Англия и Франция с их ракетами, решение НАТО о размещении новых американских ракет отменяется, предлагаются по ракетам равные потолки, хотя, конечно, в расчет берется вся территория СССР, а не только его европейская часть, не оставлен без внимания и вопрос об авиации.

Громыко по своей привычке пожевал губами и вновь повторил, что не подходят предложения Уорнке. «Он там что-то приоткрыл, а с другого конца все отрубил. У него главное — сократить наши ракеты СС-20, и эту линию на сокращение наших самых современных средств он отстаивает неизменно при всех поворотах обстановки».

Коротко поговорили мы в тот день и о падении правительства Г. Шмидта. Громыко уверенно предсказал, что канцлер Г. Коль займет в ракетном вопросе еще более жесткую позицию, но велел внимательно смотреть за всем, что будет происходить в ФРГ. Он не очень был уверен, что, уйдя в оппозицию, СДПГ станет решительнее выступать против американских планов: «Гладко было на бумаге, да забыли про овраги». Падение правительства Шмидта, по его мнению, скорее результат экономических трудностей, чем спора вокруг ракет.