Парижский кошмар

— Ах, да… вы не знаете основ науки… Иридий, галлий, таллий, полоний — все это для вас варварские слова, не имеющие никакого смысла…

— Я слышал о радии, — скромно заметил Бобби.

— Ладно, оставим это… короче говоря, я открыл способ конденсации удивительной, колоссальной радиографической энергии в предельно малом и легком объеме.

Сэр Атель достал из кармана предмет, похожий на часы.

— Поглядите… стоит мне только нажать вот здесь, и эта энергия разорвет вас на части…

Бобби чуть отступил и вспомнил о миссис Бобби.

— Не бойтесь, — внезапно упокоившись, сказал сэр Атель. — Я продолжаю… Далее я соорудил летательный аппарат: он тяжелее воздуха, но не нуждается в воздухе как в средстве опоры и движется без посторонней помощи. Ему не страшны ни буря, ни ветер. Он летит, как выпущенный из пушки снаряд, благодаря собственной движущей силе — и более того, сила эта неисчерпаема!

— Чудесный аппарат, — сказал Бобби. Видя, как горят глаза сэра Ателя, он невольно подумал, что тот вполне может оказаться опасным сумасшедшим.

— Нет, всего лишь прекрасный, — поправил сэр Атель.

— Эта конструкция, еще не завершенная, но доведенная почти до совершенства, находилась в том маленьком дворе, через который мы проходили. Она представляла собой простой корпус из дерева и металла, способный выдержать самые сильные воздействия. Двигатель, то есть действующая часть, центр, мозг и одновременно солнечное сплетение аппарата, был готов к утру 1 апреля. Я также установил в своем Врилиолете комфортное пилотское сиденье…

Я зарядил мотор и разложил по внутренним отделениям аппарата запасы провизии и генеративного материала. Их хватило бы мне на несколько недель, и все это заняло очень мало места…

Я решил вылететь на рассвете 2 апреля. Но куда? Мне хотелось взлететь прямо вверх, в небо, в пространство, в пьянящую беспредельность, с невыразимой радостью сознавая, что я и только я окончательно покорил воздух…

А после, по возвращении, с какой гордостью я предстал бы перед мисс Мэри Редмор… я прокричал бы ей: «Властелин Вселенной у ваших ног!»

Увы! Роковая судьба не дремала! Она готовилась нанести удар, который уничтожил все мои надежды и навсегда сломал мне жизнь!

Сэр Атель замолчал. Его лицо выражало отчаяние.

— Не стоит! Послушайте, — решительно возразил Бобби, — сын великой Англии не может ؛даться!.. Я сам пережил в жизни немало взлетов и падений, но всегда гордо противостоял судьбе — и побеждал!

Сэр Атель, казалось, даже не расслышал эту героическую речь. Он продолжал:

— Весь день 1 апреля я провел за вычислениями и проверкой аппарата. Я отправил мисс Мэри Редмор письмо. В нем я сообщал о своем отъезде и скором возвращении; я также скромно и без всякого хвастовства описал непредставимую важность своего изобретения.

Торопливо перекусив двумя таблетками Бертло[12], я сел в кресло здесь, у окна, и стал с любовью глядеть на аппарат, казавшийся в лунном свете таким изящным и полным сил…

Я задремал, грезя о будущем…

И вдруг…

Меня пробудил необычный шум…

Я открыл глаза и увидел на стене, у ворот, человеческую фигуру.

Я вскочил и выбежал наружу. Увы! Я все же опоздал!

Незнакомец, чье лицо я ясно разглядел в свете луны, метнулся к аппарату, яростно жестикулируя… Забыл вам сказать, что мой Врилиолет немного напоминает по форме портшез…

Неизвестный резко открыл дверцу и скрылся в аппарате. «Берегитесь! — крикнул я. — Не двигайтесь и ни к чему не прикасайтесь!»

Что случилось потом? Я могу только гадать. Несомненно, незнакомец занял сиденье, расположенное так, что с него можно было легко дотянуться до всех механических частей аппарата… Протянув руку, он случайно схватился за одну из рукояток, приводившую в действие ту колоссальную силу, о которой я вам рассказывал…

Я не успел ему помешать, а на мои крики он не обращал внимания… И вот я увидел, как верхний пропеллер начал с головокружительной быстротой вращаться… а затем Врилиолет легко, как бабочка, поднялся с земли и с быстротой пушечного снаряда исчез в небе, в ночи, в черной бескрайней бездне…

Меня словно кто-то по голове ударил, и я упал, как подкошенный.

Поймите, мистер Бобби! Мою мирную жизнь, посвященную науке и труду, внезапно перевернула двойная катастрофа!

Я убил человека, — незнакомца, спору нет, но собрата по человечеству!

— «Убил, убил!» — вмешался Бобби. — Да он сам себя убил!

— Но разве не я создал орудие его смерти? Я один умел управлять этой могучей машиной… зачем я только оставил ее во дворе…

— Вы забываете, что во двор можно было попасть, лишь перебравшись через стену, а на такое решится только пьяный или умалишенный! Нормальные люди не лезут на стены, черт побери — а если лезут, пусть пеняют на себя… Как я понимаю, вы узнали человека на фотографии…

— Я видел его очень недолго, но у меня нет никаких сомнений… О, несчастный!

— Лучше скажите — негодяй и преступник! Джона Кокс-ворда ждала веревка, и вы, сами того не подозревая, оказали обществу большую услугу, избавив всех нас от этого мерзавца.

— Его лицо встает передо мной каждую ночь… Я помню, какой жуткий крик он издал, когда почувствовал, что аппарат отрывается от земли…

— Сентиментальность излишня! — безапелляционно заявил Бобби. — Поделом ему! Перестаньте винить себя в смерти злодея Коксворда… Но как вы объясните тот факт, что его мертвое тело было найдено висящим на ограде Обелиска в Париже — а не, скажем, на Трафальгар-сквер, у памятника Нельсону?

— К сожалению, объяснение самое простое… Бедняга, унесенный Врилиолетом, был растерян, ошарашен, не понимал, что с ним случилось… Я сам устанавливал систему управления и знал все ее тонкости, но этого нельзя сказать о постороннем…

Головокружительная скорость полета, шум пропеллера, гул мотора — ничем не сдерживаемый, он вращался, должно быть, с безумной скоростью… и все это в сочетании с ночной темнотой и страхом перед громадным окружающим пространством… Я полагаю, что несчастный впал в панику, попытался выбраться из адского устройства…

— И упал на площадь Согласия в Париже! Значит, Кокс-ворд — это Коксворд! Моя честь восстановлена! О, сэр Атель, как благодарна будет вам миссис Бобби! И как я поквитаюсь с этими французскими борзописцами, осыпавшими меня оскорблениями! О, они будут раздавлены, обещаю вам…

Лаберже терпеливо прождал больше часа — признания сэра Ателя заняли немало времени. Затем он решил во что бы то ни стало найти человека, с которым собирался поговорить.

Он выбрался из лаборатории, без труда обнаружил двор, заметил дверь, за которой скрылись сэр Атель и мистер Бобби и, долго не раздумывая, прервал затянувшуюся беседу. Короче говоря, он повернул ручку и распахнул дверь в тот самый момент, когда мистер Бобби, в жестоком предвкушении близкой мести, произносил свой монолог, сопровождая его яростными жестами.

Завидев Лаберже, одного из былых преследователей, мистер Бобби подбежал к репортеру, схватил его за галстук и заорал:

— Ха-ха! Коксворд — не Коксворд? Ха! В час ночи он был в Лондоне и не мог оказаться в пять утра на площади Согласия в Париже? Так вы писали? А вот и мог, месье журналист — и я это докажу!

Лаберже был гораздо сильнее Бобби. Он взял детектива за руки, отстранил и заставил сесть. Затем, обращаясь к сэру Ателю, он сказал:

— Искренне прошу меня извинить, месье, но мне не хотелось бы ждать слишком долго. Сейчас, когда вы выслушали этого идиота, не изволите ли выслушать и меня?

Сэр Атель едва заметил нового собеседника. Он весь ушел в раздумья. Детектив пролил свет на личность его жертвы. Коксворд был негодяем, бандитом! То, что ученый считал преступлением, на глазах превращалось в несчастный случаи…

— Тысяча извинений, сэр, — сказал он Лаберже. — Виноват, я позабыл о вас, так как мистер Бобби сообщил мне важные и чрезвычайно интересные новости…

Бобби не преминул воскликнуть:

— Новости о Коксворде… Помните, как все вы, жалкая кучка французских глупцов, накинулись на меня, когда я утверждал, что труп у Обелиска — это Коксворд! Как вы смеялись, как оскорбляли полицию моей страны и пытались запятнать честь Англии в лице ее скромного и преданного слуги! Придется вам покаяться, месье, и признать, что это вы, ничтожные щелкоперы, очернили своей глупой ложью честного человека и тем самым совершили отвратительное деяние. Знайте, наказание за него падет на вас и в этом мире, и в мире ином!..

Лаберже глядел на Бобби, ничего не понимая. Почему этот человек снова вспомнил о Коксворде? Лаберже твердо знал, что одновременно присутствовать в двух местах невозможно. В конце концов, он сам, еще работая в «Репортере», провел расследование и заручился показаниями свидетелей, заверенными лондонским адвокатом. Но теперь он состоял в штате «Нувеллиста» и был бы очень рад, окажись Бобби в здравом уме, а Коксворд из Лондона и парижский мертвец — действительно одним и тем же человеком. Новый патрон Лаберже, редактор «Нувеллиста», люто ненавидел конкурентов из «Репортера» и дорого заплатил бы, чтобы вставить им палки в колеса…

И Лаберже обратился к сэру Ателю, продолжавшему сидеть с равнодушным видом:

— Похоже, ваш разговор с этим джентльменом коснулся нелепого дела Коксворда, которое ненадолго взбудоражило Париж. Коксворд никак не мог оказаться в Париже 2 апреля в три часа утра…

— Ах, — вздрогнул сэр Атель, — вероятно, он оказался там намного раньше…

— Так вечером 1 апреля его не было в Лондоне?

— Нет, он был здесь… Увы, я хорошо это знаю.

— Но это невозможно!

— Вам это кажется невозможным, — холодно возразил сэр Атель, — но это правда. Несчастный Коксворд покинул мой дом, точнее сказать, двор в час тридцать пять утра…

— И покрыл такое расстояние за несколько часов?

— Гораздо быстрее, сэр.

— Не понимаю!

— Чему тут удивляться! — воскликнул Бобби. — Разве франкские невежды способны что-либо понять? Разве им знакомы редкоземельные элементы, тадий, фороний?

Бравый детектив несколько запутался в научной номенклатуре, но смело продолжал:

— А Врилиолет, месье журналист? Электрическая сила, что перевернет мир! От Лондона до Пекина за полчаса! Да что вы обо всем этом знаете?..

Лаберже, как и все французские журналисты, был наделен живым воображением и способностью быстро усваивать новые факты.

— Значит, речь идет об электрической машине? — спросил он сэра Ателя.

— Термин не совсем точен… скорее радиоактивной… но мне пришлось употребить выражение «электрическая», чтобы было понятней…

— И эта машина — летательный аппарат? — продолжал Лаберже.

— Да…

— И на этом устройстве Коксворд совершил путешествие из Лондона в Париж?.. в ночь с 1 на 2 апреля?

— К сожалению… могу подтвердить… И теперь я принужден оплакивать смерть человека и гибель машины, разработка и постройка которой стоили мне двух лет труда… Не знаю, хватит ли у меня духа восстановить аппарат…

— Аппарат… машина… — пробормотал Лаберже, охваченный, казалось, сильным волнением. — Как выглядит ваша машина?

— Она напоминает караульную будку… или портшез…

— Но именно из-за подобной машины я и отправился с журналистской миссией в Лондон!.. Помните, я показывал адресованное вам письмо из химической компании?

— Конечно! Конечно! — вскричал сэр Атель. — Произошло столько всего, что я и забыл… Да, это письмо было отправлено мне… Где вы его нашли?

— На пустыре в квартале Карьер д’Америк, в Париже…

Но здесь нам придется объяснить, с чем был связан этот новый поворот событий.

V. ТАЙНА XIX АРОНДИСМАНА

Инцидент с Коксвордом — как ни забавлял он парижских бездельников, в особенности из-за эпической схватки двух крупнейших газет, «Нувеллиста» и «Репортера» — вскоре канул в пропасть забвения.

Внимание любопытных отвлек свежий политический скандал: в парламенте обменялись пощечинами два высокопоставленных и претендовавших на министерские посты депутата. Бульварные хроникеры, во всем искавшие человеческие слабости, быстро установили, что причиной ссоры был не государственный бюджет Франции, а одна маленькая, пухленькая и приятная во всех отношениях особа, которая с большим успехом исполняла роль стрекозы в ревю, шедшем в театре «Варьете».

За этим последовал сенсационный арест сотрудника одного министерства. Он так тянулся к радостям большого света, что тайком растратил наследство пятидесяти семейств; а впрочем, дело было довольно банальным.

После резни на бульваре Менильмонтан и женитьбы американского миллиардера на бесприданнице с громкой аристократической фамилией в мире парижской журналистики вновь воцарилось затишье, и он погрузился в неизбывную тоску.

Напрасно заголовки оповещали о банкротствах и ужасных пожарах: публика, как говорится, не «покупалась», и горы нераспроданных экземпляров только росли.

Истинный талант репортера заключается в том, чтобы найти саму по себе маловажную тему, поднять вокруг нее шумиху, раздуть микроскопические подробности и таким образом придать ей привлекательный для читателей ореол необычности.

Лаберже был мастером подобных операций. Он недавно перешел в «Нувеллист» из «Репортера», получив солидную прибавку к жалованью, и теперь отчаянно цеплялся за любую мелочь, мечтая ударить в колокола сенсации.

Однажды он узнал следующее:

В одном из живописных районов Парижа, на восточной окраине парка Бют-Шомон, по соседству с площадью Данюб и больницей Герольда[13] и рядом с укреплениями, тянутся еще не застроенные земли.

В этом месте когда-то находились старинные каменоломни, позднее названные «Американскими карьерами» и давно заброшенные[14].

На заполнение и укрепление подземных пустот были истрачены значительные средства, но под верхним пластом почвы, судя по всему, залегают подвижные слои. Несмотря на все меры предосторожности, в земле порой открываются глубокие трещины, что грозит несчастными случаями.

Сравнительно недавно бедная работница, проходившая по пустоши, была застигнута подобным внезапным обвалом и наверняка погибла бы, не подоспей вовремя помощь.

Спасти ее удалось только ценой немалых усилий; как ни странно, она совершенно не пострадала.

После ряда таких несчастных случаев было решено обнести участок деревянной оградой и формально запретить к нему доступ до проведения работ по укреплению почвы.

С течением времени бродяги, апаши и бездомные проделали лазы в ограде и нередко скрывались в карьерах от полиции: место было достаточно уединенным и пользовалось в округе дурной славой.

Как-то утром несколько мальчишек, прогуливавших школу, пробрались через ограду и рассыпались по этому царству песка, булыжников и гипса с невинной целью поиграть в мяч.

Вдруг послышались ужасные крики, и дети выбежали на улицу: одни были бледны, как смерть, и казались полумертвыми, с трясущимися конечностями… другие не пытались им помочь, а сами с нечленораздельными воплями разбежались во все стороны.

Хотя людей вокруг было мало, вскоре собрались прохожие и окружили детей. Пострадавших, которые бились в самых настоящих судорогах, подняли с земли, а наиболее проворных детей допросили.

Мальчишки бессвязно отвечали, что на пустоши на них набросилось какое-то чудовище. Зверь исцарапал их когтями, искусал, едва не проглотил…

Конечно, в этих рассказах было много преувеличений, ведь руки и ноги у всех героев остались целы… Но что-то все же произошло. Прохожие, люди без сомнения храбрые, не осмелились проникнуть за ограду и остались снаружи. А изнутри, из-за досок, доносился глухой гул, не предвещавший ничего хорошего.

К счастью, поблизости оказались двое полицейских. Они подошли ближе с величественной медлительностью, характерной для их профессии — и увидели трех детей в возрасте от восьми до двенадцати лет, лежавших теперь на земле без движения. В ответ на вопросы полицейских вновь последовали бессвязные объяснения. В них часто повторялись слова «чудовище» и «дикий зверь».