Семен Дежнев — первопроходец

   — Вот и пойди, потолкуй с дядей Павлом, Ираидкиным тятенькой.

   — Ишь ты, какой скорый. Дело-то серьёзное. Не с пустыми руками в Павлушкин дом пойдёшь. Гостинцы надо приготовить, помощника подобрать. Чтоб выглядело сватовство солидно, обстоятельно.

   — Возьми в помощники Агафоника.

   — Дело говоришь, сынок. Возьмём Агашку. У него язычок хорошо подвешен.

   — Мать! — позвал Иван жену, занятую стряпнёй. — Приготовь-ка нам большой жбан медовухи и достань из погреба медвежий окорок. Идём завтра Павлушкину Ираиду для нашего Семейки сватать. Послушай, что сынок втемяшил себе в голову. Люба, говорит, мне Ираидушка, не могу без неё.

   — Хороший выбор сделал сынок. Девушка что надо.

Для матери это не было новостью.

На следующий день отправились свататься. Возглавлял шествие Иван Дежнёв, облачённый по такому случаю в суконный кафтан, за ним шагал Агашка со жбаном медовухи в руках и замыкал шествие Семён, причёсанный, в новой, расшитой узорами рубахе тонкого холста. Под мышкой он держал завёрнутый в чистую тряпицу медвежий окорок.

Павел Свирин встретил гостей радушно, пригласил к столу. Северяне гостеприимны, хлебосольны, никогда не выскажут недовольства нежданному посетителю. Из приличия Свирин посетовал — жбан-то с медовухой и окорок зачем принесли. Неужели не нашлось бы для дорогих гостей достойного угощения? Мужик хитроватый, сообразительный, он сразу уразумел, зачем пожаловали гости. И до него давно дошли слушки, что Семейка Дежнёв обхаживает его дочку и, кажется, небезуспешно. Да прикидывался Павлушка простаком, недоумком и делал вид, что визит соседей для него неожиданен.

Поговорили о том о сём. У Дежнёвых корова отелилась. Иван со старшим сыном выбирали место для новой тихоновской усадьбы. У Агашки малого ребятёнка ужалила в ступню гадюка. Мать вовремя спохватилась и позвала бабку-знахарку, Матвеевну. Знахарка высосала ранку, приложила к ней подорожник и прочитала заговор. Малый поправляется — опухоль на ступне спала. Свирин похвастал делами на своей пасеке — в этом году пчёлы дают хороший урожай мёда. А потом обратился к гостям с вопросом — а вы знаете, почему нас прозвали Свириными? Предки наши пришли на север с реки Свирь, что течёт из Онежского озера в Ладогу. Случилось это давно, ещё во времена Великого Новгорода. Вот так и вспоминали разные разности, к делу не относящиеся, пока старший Дежнёв не произнёс:

   — Давай-ка о деле потолкуем, соседушка Павел.

   — Какое же у тебя ко мне дело, соседушка? — всё ещё прикидываясь простачком, ответил Свирин.

   — Будто не догадываешься?

   — Ей-богу, не догадываюсь.

   — Недогадливый же ты, Павлуша. Ведь мы свататься пришли к тебе. У тебя товар красный, у нас покупатель добрый. Приглянулась твоя Ираидушка моему Семейке. Столкуемся?

   — Столковаться не трудно. Да вот...

   — Что такое? Не принимаешь сватовства нашего, жених тебе не люб? — вмешался в разговор Агафоник.

   — Да нет же, соседушки. Я же ничего такого не сказал. Рассудите меня правильно.

Павел Свирин кашлянул и замялся, не подобрав нужных слов. Ираида, успев переодеться в праздничный сарафан, вышла из-за занавески и с тревогой вглядывалась в отца, гостей.

   — Погуляла бы, дочка, — сказал ей строго отец. — У нас тут серьёзный мужской разговор пойдёт. И скажи матери, чтоб стол накрыла.

Ираида повиновалась, хлестнув острым колким взглядом больших серых глаз и Семейку, и отца. Взгляд выражал беспредельную тревогу, настороженность. Она чувствовала всем своим сердцем что-то опасное для себя.

   — Так что ты хотел сказать нам, Павел? — жёстко спросил соседа старший Дежнёв, когда Ираида вышла.

   — Стоит ли горячиться, Иван? Молоды ещё оба. Пусть нагуляются, присмотрятся друг к дружке.

   — Нагулялись, присмотрелись. Не хватит ли? А насчёт молодости не понимаю тебя. Идут под венец и помоложе. Семейке скоро восемнадцать годков стукнет. Посмотри, каков вымахал. А Ираиде все восемнадцать... Какая лебёдушка! Самая пора под венец идти.

   — Да разве я против? Коль присмотрелись друг к дружке — вот и хорошо. О другом хочу сказать.

   — О чём ещё?

   — Надо помочь молодым прочно стать на ноги, обзавестись собственным хозяйством. Ты выделяешь Тихона. Хватит ли силёнок выделить и второго сына?

   — С твоей помощью...

   — Знаешь ведь, у меня полон дом малых ребят. Мог бы дать за невестой в приданое телку и пару овец.

   — Не густо, конечно. Но ведь и я кое-что наскрёб бы для молодых. Или ты что-нибудь другое предлагаешь?

   — Предлагаю, соседушка. Будем считать, что беседа наша — это как бы помолвка. А свадьбу отложим до того дня, когда твой Семейка станет мужиком с достатком.

   — Достаток-то на дороге не валяется.

   — Вестимо. Его надо в поте лица достигать. Почему бы Семейке не поступить на службу к богатому архангельскому купцу? И отправиться в промышленную партию на Новую Землю, на Вайгач или на Грумаант, чтобы промышлять нерпу, белого медведя, песца? Вернётся жених через год-полтора с достатком, отстроит усадьбу, обзаведётся скотиной. И тебе, Иван, сынок будет не в тягость. И мне радость за дочку. Как мыслишь, Иван?

   — Как жених мыслит? — ответил уклончиво старший Дежнёв.

Семейка подавленно молчал.

   — Говорят, кто молчит, тот соглашается, — произнёс Свирин. — Разливайте-ка медовуху по кружкам и обсудим мою затею.

Толковали до позднего вечера. Иван Дежнёв пытался спорить с Павлом Свириным, но сам сознавал, что выделить второго сына после выделения первенца Тихона ему пока не под силу. Да и на богатое приданое Семейка никак не сможет рассчитывать. Хотя Свириных и нельзя было относить к голытьбе, но многодетная семья была далеко не зажиточна и не вылезала из долгов.

В конце концов, когда медовуха была выпита и копчёный медвежий окорок съеден, изрядно захмелевший Иван Дежнёв согласился с доводами не менее захмелевшего Свирина.

   — Поедешь, Семейка, в Архангельск. Пусть Вагин тебе поможет, — обратился Иван к сыну. — И не вешай нос, парень. Помолвка-то всё-таки состоялась. Теперь Ираидка твоя суженая. Верно я говорю, Павел?

Свирин не ответил на прямой вопрос и сказал вроде бы дружелюбно:

   — Возвращайся, Семейка, со Студёного моря живым и богатым.

С попутным купеческим дощаником отплыл Семейка в Архангельск. Со слезами и причитаниями провожала его Ираида, судорожно обнимала его, оставляя на лице парня потоки слёз, а потом долго бежала берегом реки.

В Архангельске Вагин свёл Семейку Дежнёва с купцом и судовладельцем Воскобойниковым. Его кочи плавали по Студёному морю. Купец оглядел Семейку, даже пощупал его мускулы и бросил коротко:

   — Крепкий парень. Подойдёшь. Беру на службу.

В промысловую артель, как он надеялся, Дежнёв не попал, а стал матросом и грузчиком на коче, небольшом крепком паруснике. Его конструкция с корпусом обтекаемой формы была рассчитана таким образом, что стиснутое льдами судно выталкивалось на поверхность льдов и могло избежать катастрофы. Воскобойниковские кочи плавали к проливу Югорский Шар и далее в Карское море, в устье Оби и к северному городу Мангазея на реке Таз. Мангазея была в то время главным опорным пунктом русских на северо-западе Сибири, центром торговли с местными народами и заготовки ценной пушнины. Кочи купца Воскобойникова доставляли в далёкий сибирский город съестные и охотничьи припасы, домашнюю утварь и разные ходовые предметы для обмена с местными самоедами, а вывозили из Мангазеи шкурки пушных зверей.

Предводитель судовой команды, который звался кормчим (а иногда на бусурманский лад шкипером), был истинным русским помором, многие годы плававшим по Студёному морю. Он обучил Семейку ставить парус, пользоваться компасом, отталкивать багром льдины, которые могли удариться о борт коча, и ещё всяким полезным премудростям, какие положено знать моряку, пустившемуся в далёкое плавание.

Караван из трёх кочей доплыл до Мангазеи благополучно, доставив мангазейским купцам припасы: муку, соль, бочонки с топлёным маслом и вином, порох и всякие другие потребные товары. Загрузили трюмы тюками пушнины: шкурками соболя, белки, горностая, черно-бурой лисицы. Пригласили мангазейских попов отслужить молебен и тронулись в обратный путь. Надолго задержались при выходе из Обской Губы. На море разбушевался осенний шторм. Клочковатые пенистые волны огромной высоты с гулом накатывались на берег и, казалось, готовы были в щепы разнести небольшие судёнышки. Появились и первые льдины. С трудностями добрались кочи до Югорского Шара и встретили там непроходимую преграду. Пролив оказался перекрытым сплошными ледяными заторами. Кормчий принял решение зазимовать на Вайгаче и приказал команде перетаскать весь ценный груз на берег, а потом вытащить туда же и пустой коч. Так же поступила команда и второго судна. Кормчий третьего коча рискнул пробиваться сквозь льды и угробил судно вместе с грузом, да ещё потерял двух человек. С превеликими трудностями остатки команды добрались до материка и там нашли приют в самоедском стойбище. Когда люди с погибшего коча дошли, претерпев великие лишения, до Архангельска, Воскобойников, человек прижимистый и расчётливый, выслушал злополучного кормчего и подытожил:

   — Так и запишем... Коч потопил, груз загубил, меня в убыток ввёл.

   — Так ведь ранняя зима непредвиденная, ледяные заторы... — пытался оправдываться командир.

   — Голова у тебя на плечах или гнилая тыква? — вспылил купец. — Ранняя зима или не ранняя — то Господь располагает. Зачем на рожон полез и не перезимовал на Вайгаче? Олух ты, а не моряк. Жалованье за плавание ни ты, ни твои аники-воины не получите.

   — Как же так, батюшка, помилосердствуй. У нас семьи голодные... — взмолился кормчий.

   — Пеняйте на себя. Как я сказал, так и будет.

А команды двух уцелевших кочей перезимовали благополучно. Отыскали на берегу избушку, сработанную из выкидника прежними промышленниками, охотились на белых медведей, частенько появлявшихся на острове, на нерпу и на лысунов, а также на песцов и красную лисицу. Невдалеке от зимовья расположилось самоедское стойбище — несколько юрт, обтянутых оленьими шкурами. С самоедами сложились добрые отношения. У русских мореплавателей сохранился запас немудрёных товаров для обмена: ножи, иглы, топоры, металлическая посуда. На них можно было выменять у аборигенов свежую оленятину, тёплую меховую одежду. Оленье мясо казалось русским предпочтительнее, нежели медвежатина или мясо морских животных. На Вайгаче у самоедов находились свои святилища — капища с фигурами идолов, каменных и деревянных. По определённым дням самоеды усердно молились идолам и делали своеобразные жертвоприношения — мазали оленьей кровью глаза и рты истуканов.

В труде и заботах прошла зима. Мореходы охотились, собирали выкидник на топливо, сберегали ценный груз, чтобы не повредили его песцы и лисицы. Только к концу мая разошлись ледяные заторы в проливе. Море ещё не полностью очистилось ото льда, когда спустили оба коча на воду и перетаскали грузы с берега в трюмы судов.

В Архангельск прибыли уже в июле — препятствовали противные ветры. Вернулся из плавания Семейка возмужавший, заматеревший, раздавшийся в плечах, пробивалась русая бородка, окаймлявшая лицо. Воскобойников сказал ему милостиво:

   — Кормчий хвалил тебя. Смекалистый, говорит, парень, ловкий. Мне такие нужны. Хочешь плавать на Грумаант? Два-три таких плавания — и будешь подкормчим.

   — За добрые слова благодарствую, хозяин, — сдержанно ответил Дежнёв. — Домой спешу, к невесте.

   — Коли к невесте, не держу. А о дальнейшей службе у меня подумай, парень.

   — Отчего же не подумать.

На том и расстались с купцом. Прижимистый Воскобойников рассчитался с Семейкой не ахти как щедро. Всё же, как прикинул Дежнёв, заработка его хватит, чтобы приобрести пару коров, кое-какой домашний скарб. И то неплохо. Да ещё на подарки для Ираидушки мелочишка наберётся.

Семейка побродил по лавкам архангельских купцов. Выбрал для невесты цветастый полушалок и бирюзовые серьги. Возвращался домой то на попутных купеческих лодках, то с воеводскими подьячими, объезжавшими пинежские волости для сбора недоимок. Вот и родная деревня...

   — Сынок, живой вернулся! — радостно и вместе с тем с оттенком грусти воскликнул Иван Дежнёв и обнял сына.

Мать тоже обняла сына и запричитала:

   — Ой, лихонько. Напасть-то какая...

   — Да что случилось, мать? Чего ты голосишь? — перебил её причитания Семён.

   — Плохое случилось, — ответил отец. — Ираидка-то...

   — Что с Ираидушкой? Жива, здорова?

   — Если бы Бог её прибрал... Хуже, сынок. Она теперь мужняя жена. Забудь о ней.

   — Чья жена?

   — Игнашки мордатого, Власия Двинянинова сына.

   — Вот оно что? Теперь всё понятно, тятенька. Оттого-то Павлушка лукавил, от прямых ответов увиливал. Уговорил меня в Студёное море сплавать, чтоб тем временем своё чёрное дело обделать. Эх, моя бы воля...

   — Укроти обиду, сынок. Не забывай, Двиняниновы люди на Пинеге влиятельные, богатые. Власть всегда будет на их стороне.

   — Как же Ираидка-то согласилась? Ведь клялась мне в верности. Ревела, что корова, при прощании нашем.

   — Ираиду не вини. Выла она, головой об стенку билась. Грозилась руки на себя наложить, из дома в лес убежала.

   — И чего добилась?

   — Покорилась отцовской воле. Убедил её Павлушка. Ты, доченька, единственная надежда выпутаться из долгового ярма. Коли согласишься пойти за Игнашку, Власий все долги наши простит и большого приданого не потребует. Не согласишься — родители твои с малыми ребятишками по миру пойдут. А тятька твой и в долговой яме может оказаться. Так что решай сама, как совесть и долг перед родителями тебе подсказывают. Проплакала Ираида ещё день-другой, потом пришла к отцу и с отчаянием вымолвила — я согласна, тятя.

Иван пояснил далее — откуда всё происходящее стало ему известно. Ираида дружила с Агашкиной молодухой, которая приходилась ей свойственницей по матери, и поведала ей о своём горе, о вынужденном согласии на замужество с богатеньким Игнашкой. Встреч с Дежнёвыми Ираида избегала — совестилась.

   — Ужо схожу к Павлушке-обманщику. Гляну на его подлую рожу, — сказал Семейка, выслушав горький рассказ отца, насупившись и сдвинув брови. Желваки вздрагивали на лице, кулаки были сжаты.

   — А надо ли, сынок? Что он тебе скажет? Поплачется на свою бедность, на то, что всё так нескладно получилось. Тебе, пожалуй, от этого легче не станет.

   — Да, ты прав. Не станет. Пожалуй, не пойду к Павлушке.

Семейка подарил полушалок, предназначавшийся Ираиде, матери, а бирюзовые серьги жене брата, которая минувшей зимой родила младшенького, Алексашку.

Начались для Семёна горькие, тоскливые дни. Первое время он места себе не находил. Вечерами уходил на берег Пинеги, и ему казалось, что его Ираидушка, незримая, бесплотная, рядом с ним. Он ощущал её дыхание, лёгкий шорох шагов, шелест развевающегося сарафана. Потом с горечью убеждался, что всё это мираж, самообман.

В конце концов Семейка отказался от таких прогулок, силился прогнать из мыслей своих образ несостоявшейся невесты. Он стал угрюм, замкнут, неразговорчив. Весь отдался работе по хозяйству, помогал брату срубить хлев, раскорчевать участок под огород. Иногда говорил отцу:

   — Тяжко мне, тятя. Ох как тяжко. Убежал бы с этой Пинеги на край света. Отпусти меня на службу к Воскобойникову. Понравился я ему. Буду плавать по Студёному морю и в плаваниях скорее горе своё забуду. А здесь каждый кустик, каждая тропка напоминают мне Ираидушку. Эх, какую девку изверги сломали.

Семён избегал поездок в волостное село, даже в храмовые праздники, когда проходила церковная служба. Он опасался встреч во время богослужения в храме с Ираидой, её мужем и свёкром. Ограничивался посещением своей деревенской часовенки. Сюда изредка наведывался из села старенький отец Феодосий, чтобы совершать требы и провести краткую литургию. Семён получил от него строгое внушение за то, что раб Божий не посещает церковной службы.

   — Виноват, батюшка... — ответил Семён и запнулся.

   — Знаю, знаю, что тревожит сердце твоё, сын мой, — сказал хриплым баском старый священник. — На всё воля Божья. Положись на милость Всевышнего. Будет ещё у тебя большая радость в жизни. Только молись усердно и Бога не забывай.

Старый священник размашисто перекрестил Семёна и протянул руку для поцелуя.

2. БЫВАЛЫЙ ЧЕЛОВЕК РАССКАЗЫВАЕТ

Отправиться в Архангельск, чтобы поступить на службу к купцу Воскобойникову, Семейка никак не решался. Жалко было покидать родительский дом, отца с матерью, родную деревушку на Пинеге. Хотя мысли такие и не раз приходили в голову. Об Ираиде старался не думать, всячески избегал встречи с ней. До села, где обитала семья Двиняниновых, не было и десятка вёрст. Поговаривали, что Власий богател, часто наведывался в Холмогоры и Архангельск, где у него какие-то дела с тамошними купцами. А Ираида живёт затворницей, на людях появляется редко. Детей ей Бог пока не дал, хотя уже шёл третий год её замужества.

Жизнь Семейки протекала однообразно, в трудах и заботах. Раза два Иван пытался сосватать сына. Особенно подходящей казалась ему светловолосая статная Лукерья, свойственница Агашкиной жены. Девушка явно проявляла интерес к Семёну и была не прочь выйти за него. Но Семейка всякий раз противился стараниям отца и говорил ему:

— Не надо, тятенька, не усердствуй. Тошно мне. Ни на одну девку не могу смотреть.

Как-то зимой прошёл по деревне слушок, что вернулся на Пинегу из-за Каменного пояса согбенный всякими хворями ветхий старик из соседней деревушки, примыкавшей к волостному селу. Событие для всей Пинеги! Редко, редко возвращались мужики в родные края из Сибири. Одни терялись в лесных сибирских просторах, не оставляя и следа своего, гибли на кочах в Студёном море, тонули при переправах через широкие реки. Другие, как говорят, брали тамошних бусурманских жёнок, крестили их по православному обряду, плодили ребятишек-полукровок и уже не помышляли о том, чтобы возвратиться когда-нибудь в родные поморские края. А этот, ишь ты, возвратился. Уж и помнят-то его только древние старики. Возвращение бывалого человека из Сибири нарушило привычный ритм жизни.

Возвратившийся на Пинегу скиталец уже не мог никого застать из своих ближайших родственников — все повымерли. Принял его в свой дом псаломщик, дальний свойственник, пригрел, накормил. Да ещё упросил отца Феодосия взять на службу скитальца в качестве звонаря, чтоб кормился при церкви. И потянулись к возвратившемуся из-за Каменного пояса бывалому человеку люди из всех окрестных деревень, чтобы послушать его невыдуманные рассказы про сибирское житьё-бытьё. Потянулся в псаломщикову избу и Семейка Дежнёв.

Крепкий ледяной панцирь сковал северную реку. Ощетинилась макушками заснеженных деревьев прибрежная кромка леса. К самой опушке прижалась на высоком яру берега изба, рубленная из добротной, толстоствольной сосны. Изба на высоких подклетях с тесовыми кровлями, резьбой, напоминавшей затейливое кружево на карнизах, оконных наличниках, крылечках, гульбищах. Крайняя среди изб, обращённая к близлежащему селу псаломщикова изба — не хуже других. Даже, пожалуй, выделяется затейливостью, ажурностью деревянной резьбы. Псаломщик — великий выдумщик, искусный резчик по дереву, способный умелец. У него-то и собираются вечерами люди послушать бывалого человека.

Когда из-за леса выползает холодный, медно-красный диск луны, в избах зажигают сальные свечи или жировые плошки. Начинается своя вечерняя жизнь. Помор не привык сидеть без дела. В поте лица своего трудится он, добывая хлеб насущный, иначе не выживешь. Землица здешняя малоплодородна и неохотно делится щедротами своими с человеком. А государевы служилые люди, тиуны и воеводы, корыстолюбивые лихоимцы, своего не упустят. Как говорит народ, до Бога высоко, до батюшки-государя Михаила Фёдоровича, севшего на московский трон после изгнания поляков, далеко. Волостной тиун, а тем более уездный воевода здесь Бог и царь.

И всё же тиуны и даже сам воевода из Холмогор — это тебе не воевода-вотчинник, а лишь государев служащий человек. А северный крестьянин не крепостной. Вольнолюбивые, знающие себе цену, гордые поморы не очень-то склоняют голову перед чиновной братией. Уж если слишком прижмёт лихоимец-воевода, нестерпимым станет бремя поборов, соберётся ватага обиженных, снарядит кочи и уйдёт промышлять морского зверя к Кольскому берегу, на Новую Землю, а то и на дальний студёный Грумант. А то ударится в бега. Немало бродит по русскому Северу гулящих людей, не знающих постоянного пристанища, пробавляющихся охотой или каким-либо ремеслом. Северный народ искусный, мастера на все руки. И по кости резать, и серебро червлёным узором покрыть, и дивной красоты берестяные туески смастерить, и добротную ладью или коч построить, и по кузнечному делу — во всём поморы великие искусники. А самые лихие из гулящих людей и к разбойным шайкам пристают. Шайки те шалят порой на больших трактах. Свою голытьбу не трогают, а как попадётся боярин со свитой или богатый купец с товарами — потрясут сердечных.

Уходят поморы и за Каменный пояс, то бишь за горы Уральские, в Сибирь. Манит она, матушка, просторами своими, бескрайними, богатствами неведомыми. Вербуются на государеву службу в сибирское казачье войско, прибиваются к отрядам промышленников и торговых людей.