Семен Дежнев — первопроходец

   — Зовите меня отец Ермолай, — глухим голосом ответил старый монах. — По голосу чую, что вы ещё юнцы. А вижу вас смутно, какие-то расплывчатые пятна, словно два облачка. А лики ваши уже не улавливаю. Слепну я. А ведаете — почему меня при постриге Ермолаем нарекли?

   — Откуда нам знать? — отозвался Игнашка.

   — А вот сейчас узнаете. В миру-то я был Евграф Алексеев. Принимая монашеский сан, сам напросился, чтоб непременно дали имя Ермолай.

   — Почему же Ермолай?

   — В память о Ермаке Тимофеевиче. Я ведь в его воинстве состоял, прямой участник разгрома Кучумова царства был. Ермак Тимофеевич погиб в том злополучном сражении, вернее, утонул в Иртыше, тяжелораненый. Доспех из брони потянул его ко дну.

   — Так ведь предводитель ваш Ермаком звался, а не Ермолаем, — возразил Семейка.

   — Вот в чём дело, мальцы. Имени Ермак в святцах нет. То прозвище. А произошло оно, по одним слухам, от Ермолая, по другим — от Еремея. Вот я и выбрал Ермолая. Может, в цель угодил, а если не угодил — Бог простит.

   — По Сибири не скучаете, отец Ермолай? — спросил старика Игнашка.

   — Мирским помыслам предаваться грешно. А если по совести... Скучаю по матушке — Сибири. Ещё как скучаю. Необъятные леса, степи. Зверья всякого полно. И люди — остяки, вогулы, самоеды — работящие, добрые, приветливые, незлобливые, если ты с ними, конечно, по-хорошему. Возрадовались, что игу Кучумову пришёл конец. Ханские отряды разбойничали, грабили народ, уводили людей в полон. Конечно, и наши воеводы, купцы — не святые угодники. Бывало, тоже мздоимствовали, корыстолюбствовали. Но всё же такого повального грабежа и разбоя, как при ханской власти, уже больше не было. Я ведь остячку одну пригожую присмотрел. Приглянулась она мне.

   — Ишь ты! Покорила сердце казака бусурманка, — не то осуждающе, не то с одобрением произнёс Семейка.

   — Да уж, покорила. Вернулся я после ранения в свой Устюг, взял с собой ненаглядную остячку. Окрестил её поп по нашей вере, дал ей имечко Лукерья, Луша. А потом обвенчал нас чин чином. Ребятишек мне нарожала.

   — А что с вашей семьёй стало?

   — Беда с семьёй стряслась, великая беда. Вот слушайте... Из Устюга перебрались мы в Архангельск, поскольку поступил я на службу к богатому купцу. Доставляли мы на кочах Студёным морем всякие припасы в Мангазею и возвращались оттуда с пушниной. Слышали про Мангазею?

   — Что-то слышал. Тятя и поп наш рассказывали, — ответил Семейка.

   — Мангазея, да будет вам ведомо, торговый городок на севере, за Каменным поясом, на реке Таз. Тяжёл путь по Студёному морю — льдины даже летом плавают, готовые раздавить судёнышко, свирепый ветер рвёт паруса. Но городок на реке Таз всё же вырос. Отстроили крепость, гостиный двор, две церкви. Возвращаемся в Архангельск с грузом пушнины, и горе-то какое меня встречает. Прицепилась к моей семье прилипчивая болезнь — не иначе как бусурмане из Европы привезли. Оспа. И вымерли все мои домочадцы, и жёнушка Лукерья и ребята малые. Трое их у нас было. Вот так Бог за грехи мои меня наказал.

   — Чем же вы прогневали Господа нашего? — спросил Игнат.

   — Это уж ему виднее. Чтоб замаливать грехи, решил в Соловецкую обитель удалиться, монашеский сан принять. Раздумываю, не принять ли схиму.

   — А если бы снова начиналась ваша жизнь, отец Ермолай? Потянуло бы вас в Сибирь?

   — Не знаю, что и сказать вам, ребятки. Трудный вопрос задаёте. Сибирская земля ведь чудодейственной силой обладает. Она притягивает, как магнит притягивает железку, и манит, и зовёт. Больше я вам ничего не скажу. Коли питаете интерес к матушке Сибири, узрейте её собственными глазами и судите сами — какая она.

Семейка с Игнашкой распрощались со словоохотливым монахом, бывалым человеком, и вернулись в монастырь. Кормили паломников в монастырской трапезной постной и невкусной едой — щами и кашей без масла. Пинежане, особенно Игнашка, никак не насытились. Иван извлёк из котомки кусок копчёной кабанятины и поделил на четверых. Съели украдкой, чтобы не дразнить монахов. Мясная пища здесь не поощрялась.

Возвратились в Архангельск очередным рейсом парусника вместе с паломниками. В Архангельске переночевали у Тимофея Вагина. Утром Иван Дежнёв с Семейкой побродили по лавкам и сделали необходимые покупки. Тронулись в обратный путь.

Плавание вверх против течения было затруднительным, к тому же дул резкий противный ветер. Приходилось идти на вёслах. Гребли двумя сменяющими друг друга парами. В одной паре Иван с Семейкой, в другой — Агафоник с Игнатом. От Игнашки было мало проку. Он быстро уставал, начинал плакаться, что натёр до кровяных мозолей ладони, болят руки. Иногда он просто переставал грести, надеясь на напарника, приходилось Ивану проявлять терпимость и говорить: «Передохни, Игнашка. Вижу, переутомился с непривычки». И сам брался за Игнашкины вёсла. Дежнёв был рад, когда наконец удалось избавиться от избалованного парня, передав его на руки отцу.

На семнадцатом году Семейка влюбился, крепко и безоглядно. К тому времени стал он парнем физически крепким, рослым, на верхней губе начинали пробиваться усы. Предметом его увлечения стала односельчанка Ираида. Возрастом она была на полгода постарше Ивана и отнюдь не писаная красавица. Но статная, аппетитная, краснощёкая и полногрудая. Про таких говорят — в самом соку девка. Родители её считались хозяевами крепкими, живущими в достатке. Отец Ираиды вёл какие-то торговые дела с Двиняниновым.

Казалась Ираида девицей неприступной, даже высокомерной, на Семейку не обращала ни малейшего внимания. Это только подзадоривало парня. Решил он обратиться за советом к Агафонику, родственнику своему, тому самому, с которым на Соловецкие острова плавал. Агаша, хотя и постарше и отец трёх малышей, к Семейке относился по-приятельски, по-доброму. Семейка рассчитывал на его рассудительность, полезный совет.

   — Посоветуй, Агаша, как мне Ираидку захороводить?

   — Всерьёз это у тебя?

   — Всерьёз. Уж очень хороша девка.

   — Как захороводить — спрашиваешь? Вот что я тебе скажу. Веди себя смело, наступательно, с нахалицей даже. Девки таких любят. Сопли не распускай. Спрячься в прибрежных тальниках и высмотри, как нагая Ираидка купается, какие у неё телеса, груди. Стоит ли девка, чтобы из-за неё голову терять.

   — Девка того стоит. Но на грех-то какой толкаешь меня, Агашка.

   — Слушай меня, не перебивай... Разглядишь её всю с ног до головы, а потом встретишь её где-нибудь и скажешь — а ты ничего, Ираидушка. И телеса у тебя отменные и прелести все твои женские на месте. Нам бы с тобой детишек нарожать дюжинку, никак не меньше. Красивые бы детишки получились.

   — На что ты меня толкаешь, Агашка? За такие-то слова Ираидка может и плюху крепкую в рожу мою влепить. Я знаю Ираидку.

   — А если и влепит? Твоё дело...

   — Ответную плюху отвесить?

   — Дурак ты набитый, Семейка. Кто ж с зазнобушкой так поступает? Твоё дело крепко ухватить девицу за руку и поцеловать ладошку. Можешь сказать ей — вот такие мне нравятся. Плюха твоя слаще ложки мёда. Повтори, коли не жалко тебе Семейку. От тебя всё стерплю. Она опешит, не сразу и найдётся, что ответить. А тем временем растолкуй ей. Ну что, девка, взъелась, что я тебя голенькую из кустов разглядывал? Значит, было что разглядывать. А если бы глянул на тебя и сплюнул. Какая, мол, гадкая, нелепообразная девка, ни кожи ни рожи. Было бы тебе приятно такое выслушать? Скажешь ей всё это и предлагай дружить.

   — Тебе легко советовать...

   — Немножко по собственному опыту.

Хотел Семейка последовать совету родича, да вышло всё несколько по-другому. Выследил он Ираидку, направлявшуюся к реке, и пошёл вслед за ней, прячась за кустами. Углубившись в заросли тальника и раздвинув ветви, парень узрел, как девушка подошла к кромке воды, попробовала босой ступней воду, холодна ли Пинега. Осмотревшись вокруг, словно чувствуя присутствие кого-то чужого, скинула расшитый узорчатый сарафан, оставшись в исподней рубахе из тонкого холста. Её, однако же, не скинула и прямо в исподнем пошла в воду, нырнула, потом поплыла по течению. Искупавшись вдоволь, Ираидка вышла из воды. Мокрая рубаха плотно облегала молодое девичье тело, пышную грудь, широкие бёдра. Семейка как зачарованный любовался Ираидкиными формами, жалея, что она не скинула и рубахи. Купальщица долго просидела на солнцепёке, чтобы пообсохнуть, и только после этого облачилась в расшитый сарафан. Семейка догнал её на тропинке, выйдя из зарослей. Спросил первое попавшееся, чтобы как-то завязать разговор.

   — Купалась?

   — А ты подглядывал?

   — Зачем бы мне подглядывать?

   — А почему бы и не подглядывать? Девка я справная, видная. Люди про то говорят.

   — Правильно люди говорят. И я бы сказал тебе...

Семейка запнулся. Проклятая робость сковала его, мешала говорить. Мысли путались. В гортани застрял липкий ком.

   — Что бы ты сказал мне, Семейка? — подзадоривала его Ираидка.

Семейка кое-как пересилил робость и произнёс сдавленным шёпотом:

   — Хорошая ты. По душе мне пришлась. Давай дружить, Ираидушка. А там... Если и я по душе тебе придусь...

Ираида ничего не ответила, нахмурилась. Она была озадачена неожиданными словами парня. А Семейка осмелел и заговорил с азартом, храбрился:

   — Хочешь, сделаю для тебя всё, что пожелаешь. Луну бы с неба достал, кабы это было возможно.

   — Зачем мне луна с неба? Что с ней стану делать, — ответила с разливистым смехом Ираидка. — Моё желание будет попроще. Переплыви Пинегу. Там, на другом берегу, в старице растут белые лилии. Нарви мне букет и приплывай обратно.

   — Это мы мигом, — живо отозвался Семейка. Желание своенравной девушки не показалось ему трудновыполнимым. Он поспешно скинул рубаху, верхние портки, оставаясь в подштанниках.

   — Постой, непутёвый, — пыталась остановить его Ираидка. — Пошутила я. Понимать надо. Стремнина опасная у того берега. Помнишь, прошлым летом мальчонка Василия-кузнеца утонул там.

Но Семейка уже был охвачен азартом.

   — А мне стремнина нипочём! — вызывающие воскликнул он и стремглав побежал к воде, оставляя Ираидку в тревоге. Она уже была не рада, что раззадорила парня и толкнула на отчаянную выходку. И в то же время тайная мыслишка приятно тешила её, щекотала самолюбие. Отчаянный парень. Такой в огонь и в воду за неё пойдёт. Потому что любит.

Пинега здесь довольно широка и у изгиба противоположного берега имеет стремнины и водовороты, которые может преодолеть только ловкий и сильный пловец. Дай-то Бог, чтобы с Семейкой не случилось беды, как с тем мальчонкой, сыном кузнеца. Хотелось верить, что ничего не случится. Семейка был сильным и выносливым парнем.

Он плыл не спеша, взмахивая руками как вёслами, экономя силы. Когда доплыл до опасной стремнины, выложил все сэкономленные силы в сильном рывке вперёд, к берегу. Выбравшись на берег, отдышался, отыскал заросшую осокой старицу, от которой пахло тиной, стоячей водой. Нарвал большой букет белых лилий. Возвращаясь обратно, не стал рисковать и обошёл стремнину. Ниже её начинался перекат. До середины реки можно было пройти по каменистой отмели, где вода была по щиколотку. Далее глубина реки резко увеличивалась. Но здесь было уже спокойное течение.

   — Вот тебе белые лилии, — произнёс Семейка и положил охапку цветов у ног Ираиды.

С этого и началась их дружба.

Натрудится Семейка за день в поте лица, до ломоты в костях. Все Дежнёвы были трудолюбивы. Батюшка Иван не давал детям пребывать в праздности и безделии и внушал им, что без общего трудолюбия в доме не будет достатка. Вот покрылись луга сочной травой — чуть ли не в человеческий рост. И вся мужская половина семьи Дежнёвых, и сам отец, и старший уже семейный братец Тихон, и Семейка выходят на косьбу. Младшие ребятишки пасут скотину, собирают в лесу хворост. Покончив с косьбой, Тихон с Семейкой заготавливают строевую сосну, на новую избу. Отец надумал отделять старшего сына. А там ещё заготовка дров на зиму, рыбная ловля. В Пинеге хорошо ловится омуль, щука, нельма.

После ужина, когда вся семья отправляется на сеновал, на отдых, Семейка старается незаметно ускользнуть из дома. На речном берегу он поджидает Ираидку, отпугивая веткой тальника назойливых комаров. Вот наконец от тёмной опушки кустарника отделилась светлым пятном девичья фигура.

Трепетно бьётся сердце в Семейкиной груди. Мысли путаются, расплываются. Речь становится косноязычной, клочковатой. Он никак не может преодолеть мальчишеской робости. А Ираидка подзадоривает его:

   — Что ты словно в рот воды набрал, Семейка? Рассказал бы что-нибудь.

   — Дак вот... Тятенька решил братца Тихона отделять. Молодуха его на сносях.

   — Об этом вся деревня знает. Что ещё скажешь?

   — Омуль в бредень попался. Вот такой...

Семейка разводит руками, чтобы наглядно показать — какой огромный попался омуль.

   — Врёшь ведь, — с сомнением ответила Ираида. — Не бывает таких омулей.

   — Ей-богу, такой вот... Это уж точно.

Семейка разводит руками не так широко, но всё же утверждает, что рыба попалась внушительная. Разговор как-то не клеится, и тогда инициативу беседы берёт в свои руки Ираида.

   — Опять чёртушка к тятеньке приезжал.

   — Двинянинов, что ли?

   — Он самый.

   — Что ему от вас надо?

   — Тятенька как-то проговорился, что в должниках он у Власьки. Не знаю, говорит, как и рассчитаться с этим кровопивцем. Предлагаю ему три медвежьи шкуры и ещё десяток беличьих шкурок. А он отвечает — на что мне они.

   — Уж не надумал ли Двинянинов сосватать тебя за своего мордастого Игнашку?

   — Ну вот ещё... Скорее в омут брошусь, чем соглашусь выйти за такого рыхлого тюфяка.

   — Узрела, что ли, Игнашку?

   — Однажды Двинянинов с сыном приезжал. Хлипкий он какой-то, недотёпистый.

Разговор об Игнашке-мордастике всколыхнул в Семейке какое-то чувство растерянности, настороженности. Он с тревогой подумал, что и впрямь «чёртушка» Власий может при желании высватать Ираидку за сына. За невесту прощу, мол, голь перекатна, весь твой должок. А должок, поговаривают, немалый.

   — Присядем, что ли, — предложил он Ираиде.

Они присели на плавниковое бревно, выброшенное весенним паводком, у самой кромки воды. Перед ними спокойно серебрилась река. Было совсем светло, почти как днём. Северные белые ночи как будто и не были ночами и не сменялись сумерками.

   — Ой, съедят нас комарики! — вскрикнула Ираида, хлопая себя по щеке.

   — И на комариков найдём управу, — рассудительно сказал Семейка. Он высек огонь с помощью огнива и трута, подпалил и раздул комок сухого мха. А разгоревшимся мхом поджёг сучок и стал им размахивать, отгоняя комаров. Комары покружились над ними и отстали.

Семейка обнял Ираиду, прижал к своему крепкому мускулистому телу и спросил шёпотом:

   — Пойдёшь за меня, желанная моя кралечка?

   — Пошла бы. Ты парень что надо. Только по старым дедовским обычаям надо поступать. Пусть отцы наши сговорятся, как водится. Проси дядю Ивана прийти в наш дом посвататься.

   — Думаешь, тятенька твой не откажет?

   — С чего бы ему отказывать? Дежнёвых на Пинеге уважают.

Семейка ещё крепче обнял Ираиду и стал с жадностью целовать её в губы, глаза, подбородок и потом положил кудлатую голову к ней на колени. Уловил, как девичье тело напряжённо вздрагивало, трепетало. Осторожно он приподнял подол расшитого сарафана и прильнул к оголённым коленкам Ираиды. Девушка не противилась его ласкам и нежно гладила Семейкину голову. Когда же он дал волю рукам и попытался побольше оголить Ираидкины бёдра, белые, полные, аппетитные, она резко встала и оборвала его:

   — А вот это лишнее. Покуда я тебе не жена.

   — Прости, Ираидушка. Не мог совладать с собой. Притягиваешь ты меня, словно мёд сладкоежку.

   — Вот обвенчает нас поп по полному церковному уставу, стану твоей жёнушкой. Тогда и давай волю рукам, ласкай ненасытно.

   — Ещё как буду ласкать, Ираидушка.

   — Ласкай на здоровье. Но и тогда не забывайся. Коли обидишь или непотребство какое учинишь, сдачи получишь. Ещё как получишь! Мы, поморские бабы, достоинство своё блюсти умеем.

   — Знамо.

В маленькой северной деревне скрыть что-либо было невозможно. Жизнь каждого жителя проходила на виду у всех. О том, что Семейка Дежнёв обхаживает Ираиду Свирину, заговорила вся деревня. Ираидкин отец Павел пока помалкивал и размышлял — проучить ли вожжами своенравную девку или терпеливо дожидаться визита Ивашки Дежнёва и с ним толковать о возможной женитьбе детей.

Иван первый заговорил о сыном об этом.

   — Что же это получается, сынок? Вся Пинега говорит... А тятька твой последним узнает про дела твои сердечные.

   — Виноват, батюшка. По душе мне Ираидушка, всем пригожа, желанна. Да и я ей по душе пришёлся. Сосватал бы нас.

   — Да разве я против? По возрасту ты жених. Ираида по всем статьям девка что надо.