Подвиги самураев. Истории о легендарных японских воинах

– Ты пьян; сам не ведаешь, что плетешь. Я повторяю: мою жизнь ты никогда не спасал!

Кровь ударила Гонсиро в голову. Позабыв о всяком благоразумии, он вскричал:

– Неблагодарный и лживый человек! Я действительно спас вам жизнь!

– Ложь!

Удзисато нахмурился, и всем показалось, что он собирается наказать дерзкого спорщика, как тот того и заслуживает, но их господин вдруг, по-видимому, передумал и добродушно рассмеялся.

– Послушай, Гонсиро, – сказал он, – ты настаиваешь на том, что спас меня; я это отрицаю. При таком раскладе, если каждый будет настаивать на своем, конца нашему спору не видать. Но чтобы уладить дело раз и навсегда, давай устроим поединок, поединок между нами – тобой и мной. Если ты меня побьешь, то я признаю, что ты спас мне жизнь согласно твоему же утверждению, и упаду к тебе в ноги с простертыми по земле руками, чтобы кротко просить твоего прощения за то, что я говорил. Это будет выглядеть таким же великим унижением, как снятие шлема на поле сражения и сдача на милость победителя. Но если ты потерпишь поражение, тебя заклеймят как лжеца и заставят сделать себе сеппуку. Ты готов побороться со мной на таких условиях?

Гости застыли, пораженные до глубины души, перешептываясь друг с другом.

– Вот это предложение!

– Чудовищно нечестное к тому же!

– Один соперник рискует собственной жизнью, другому придется просто принести свои извинения!

– Каковы шансы у обоих?

– У Гонсиро они попредпочтительнее.

– Тут я с вами не соглашаюсь – наш господин обладает более совершенными навыками единоборства. Я держу пари на то, что его светлость победит.

– Гонсиро никогда не примет такие условия – они слишком невыгодные для него!

Пока вокруг Гонсиро витали все эти предположения, высказанные шепотом, его посетило окончательное решение. С вызовом в глазах он взглянул в лицо своему сопернику.

– Мой господин, – проговорил он, – я принимаю ваш вызов! И принимаю ваши условия, какими бы несправедливыми они ни казались. Я ведь самурай, и как самурай не страшусь никакой опасности. Сильный своей правдой в моем деле, я готов состязаться с вами.

– Прекрасно! Не будем тянуть. Готовься!

– Ваша светлость, я готов!

В центре зала освободили место для схватки, а тем временем оба участника поединка освобождались от всей лишней одежды. Потом начался поединок, причем некоторое время он проходил без видимого перевеса с той или иной стороны. Наконец, однако, с громким криком Гонсиро умудрился извернуться и ловким приемом взвалил своего противника на плечи, чтобы затем швырнуть его на татами метра на два-три от себя. Удзисато от удара потерял сознание, и все гости в ужасе бросились оказывать ему посильную помощь. Ему давали всевозможные тонизирующие средства, и, к всеобщему облегчению, обморок у хозяина торжества прошел. Потерпевший поражение боец смог, опираясь на адъютанта, самостоятельно удалиться в свои личные покои. От трапезы, понятное дело, пришлось отказаться, так как подавляющее большинство гостей отправилось домой. Гонсиро покинул замок в великом расстройстве чувств и недовольный собой.

«Каким же глупцом выставил себя мой господин, – отдался он своим мыслям. – Никогда не ожидал от него ничего такого. Больше у него на службе я не останусь. Солнце светит не только над ним одним. Человек моей отваги сможет отыскать пристанище где угодно. Ладно уж! Пойду и попрошусь на службу к какому-нибудь другому даймё. К кому-нибудь, заслуживающему большего уважения, чем мой господин Удзисато».

Приняв окончательное решение, Гонсиро совсем скоро собрался в путь. В полночь он украдкой отправился в дорогу с намерением никогда больше сюда не возвращаться.

На следующее утро все самураи собрались в замке, чтобы справиться о здоровье своего господина. Пришли все, кроме Гонсиро. Даймё, вполне оправившийся после вчерашнего обморока, заметил его отсутствие, вызвал одного из своих каро, или главных советников, по имени Гондзаемон Гамо и спросил, что с ним случилось?

– Осмелюсь доложить, ваша светлость, – отвечал каро, – я только что получил сообщение о том, что этим утром его никто не видел, и мы так предполагаем, что он бежал из-за неудачного стечения обстоятельств прошлым вечером.

– Если это так, – воскликнул Удзисато, – то я искренне сожалею. Я-то притворялся, чтобы проверить его преданность, и если из-за моих же речей я потерял приличного вассала, остается разве что безмерно жалеть об этом. Приказываю провести поиски, а когда вы его отыщете, немедленно приведите ко мне. Передайте ему, что я позволил себе всего лишь добрую шутку, а на самом деле собираюсь его щедро наградить за преданную службу мне. Не теряйте попусту времени, Гондзаемон, он не мог далеко уйти.

Сгинувшего самурая разыскивали в самых вероятных и невероятных местах, но все без толку. На протяжении многих дней никто его не видел и ничего о нем не слышал.

Однажды исхудавший, в лохмотьях ронин, вооруженный двумя мечами с изношенными и потрепанными рукоятями в ржавых ножнах, обутый в видавшие виды пыльные сандалии, приблизился походкой, присущей его гордому сословию, к парадному входу жилища Гондзаемона.

– Эй ты, наглец! – прокричал стражник, в обязанности которого входило отвечать на стук в дверь. – Куда тебя несет! За милостыней ступай на заднее крыльцо.

– Я не нищий, чтобы просить милостыню, – гордо возразил незнакомец. – Меня зовут Гонсиро Нисимура, три года назад я находился на службе у господина Удзисато. Я пришел переговорить с вашим господином. Соизволь сообщить его высочеству о том, что я пришел.

Гондзаемон страшно обрадовался известию о возвращении давно разыскиваемой пропащей души. К огромному неудовольствию привратника, с презрением взиравшего на грязную и изношенную в долгом походе хламиду гостя, того пригласили во внутреннюю гостевую палату. После обмена теплыми приветствиями Гондзаемон спросил:

– И как же ты жил все это время с тех пор, как покинул нас так неожиданно, Гонсиро?

– Совсем не весело, ваша честь. Верно говорится, что «преданный вассал двум господам служить не может», но к моему случаю эта истина не подходит. Получилось так, что я покинул своего господина и по собственной глупости стал ронином. В надежде на поступление в услужение какого-нибудь сюзерена поблагороднее я обошел много провинций. Но удача мне так и не улыбнулась. Те, к кому я готов был пойти на службу, брать меня отказывались, как предателя правящего рода; а те, кто брал меня к своему двору, не устраивали меня, как недостойные такой чести. После многочисленных и бесплодных попыток я пришел к выводу о том, что мне не найти даймё, достойного преданности, которую я питал к своему прежнему господину князю Гамо. Поэтому я вернулся в надежде на прощение за мой тогдашний неблаговидный поступок и на то, что господин позволит мне повторно вступить в ряды его вассалов. Конечно же, я не рассчитываю на жалованье в прежнем размере. Меня бы вполне устроило и я бы благодарил, назначь он меня хотя бы скромным привратником. Не соблаговолите ли вы походатайствовать обо мне?

– Ты совершенно правильно сделал, что вернулся, – любезно ответил каро. – По правде говоря, наш господин горько сожалел о своей глупой шутке и устроил повальный поиск любых сведений о твоем местоположении, а также возможностей твоего возвращения. Он очень обрадуется моему известию о тебе. Жди меня здесь, умойся и поешь, а я пока съезжу к нему и сообщу о твоем возвращении.

Гондзаемон не стал томить своего гостя долгим ожиданием. Он сообщил Гонсиро о том, что его светлость рад его возвращению и пожелал незамедлительно увидеться с ним.

– Мне неудобно упоминать о таком деликатном деле, – продолжал каро, – но твоя одежда изрядно износилась и выглядит замызганной после долгого путешествия. Могу я предложить тебе кое-что из своего гардероба, чтобы ты мог выглядеть поприличнее на приеме у его светлости?

– Ни в коем случае, – возразил наш самурай. – Вы очень любезны, но позвольте мне пойти таким, какой я есть. Мое потрепанное состояние даст моему господину кое-какое представление о тех трудностях, которые выпали на мою долю в качестве ронина.

– Как тебе будет угодно, мой несговорчивый приятель!

Двое мужчин, радикально отличающихся внешним видом, прибыли в замок и ждали в приемной вызова на прием к господину Гамо.

– Ага! Гонсиро! – радушно приветствовал он своего беглого ратника. – Чрезвычайно рад видеть тебя снова. Ты от меня как-то шустро сбежал. Я конечно же перестарался, когда пытался тебя поддразнивать, а зачем-то воспринял мои слова слишком близко к сердцу. Надеюсь, что ты займешь свое прежнее место в моем строю и продолжишь служить мне так же преданно, как это было всегда.

– Ваши теплые слова переполняют меня самыми добрыми чувствами, ваша светлость, – смиренно промолвил Гонсиро. – У меня не находится слов, чтобы выразить мое восхищение вашим милосердием. Обещаю служить вам на пределе моих способностей.

Добродушный Гондзаемон радостно наблюдал за таким сердечным воссоединением сюзерена со своим любимым вассалом. Даймё распорядился организовать торжественную трапезу по этому случаю, а пока в добром расположении духа все просто радовались жизни. Совсем скоро Удзисато принялся, как и в предыдущий раз, хвастаться своими достижениями и проявленным мастерством на поле боя.

– Гонсиро, когда мы мерялись с тобой силой в прошлый раз, о котором прекрасно помним, я потерпел поражение только потому, что к тому моменту уже перебрал саке, – пытался оправдаться он. – С тех пор я значительно поправил свое здоровье, набрал вес и чувствую себя гораздо более сильным человеком, чем был тогда. Ты же, преодолев многочисленные невзгоды, утратил практически все свои силы и теперь выглядишь всего лишь тенью себя самого в лучшие годы. Если устроить поединок теперь, у тебя не будет вообще никаких шансов.

Вполне можно было предположить, что приобретенный на собственном горьком опыте разум подскажет Гонсиро ради собственного спокойствия ответить своему господину: «Полностью с вами согласен, ваша светлость. Следует считать счастливой случайностью, что я победил тогда; теперь у меня нет ни малейшего шанса». Но неумный малый, каким он и остался, забыл обо всем, кроме мнимого поношения его силы и бойцовских навыков, которого он опять не в силах был стерпеть.

– Я конечно же сильно отощал, как ваша светлость совершенно справедливо заметил, – полез он на рожон со всей своей прямотой, – но моя сила никуда от меня не делась. Так уж повелось, что самурай должен быть сильнее своего хозяина. Мои мышцы укрепились на многочисленных полях сражений и в товарищеских состязаниях. Теперь они напоминают канаты. Извините меня, но со мной не справятся даже пять – нет, десять – мужчин вашего веса, если вы их выставите против меня одновременно.

– Неисправимый хвастун! Ты все еще хвастаешься своей силой! Ну, если ты настолько уверен в себе, тогда тебе придется побороться со мной снова.

– С удовольствием, ваша светлость! – согласился наш неустрашимый самурай.

– Готовься!

– Я готов, ваша светлость.

С этими словами оба поднялись на ноги и изготовились к поединку. Гондзаемону оставалось только поражаться их безрассудной страсти. На протяжении многих лет Удзисато сожалел о поступке, стоившем ему верного слуги. На протяжении тех же самых лет Гонсиро скитался неприкаянным ронином без крова и часто голодным. Сюзерен и вассал наконец-то соединились, и все шло прекрасно, когда вдруг ради грошовой амбиции счастливый расклад повисал на волоске, и возникала опасность вечного разлада. Он попытался было их урезонить, но никто его слушать не стал. Ему оставалось только знаками пытаться убедить Гонсиро поддаться своему господину; и Гонсиро, с его запоздалым осознанием своего опрометчивого поступка, ответил ему тоже жестом: «Так я и сделаю».

Довольный тем, что ему удалось предотвратить катастрофу, каро предложил свои услуги в качестве секунданта и встал с открытым веером в руке. После предварительных прощупываний друг друга соперники схватились в поединке всерьез. Гонсиро откровенно собирался было поддаться своему господину, чтобы тот почувствовал удовлетворение от победы. «Но, – думал он, – если я позволю себе слишком подыгрывать господину, и он без труда меня повалит, ему все это покажется подозрительным; кроме того, я не должен создать у него впечатление, будто стал таким слабаком, каким кажусь ему на первый взгляд». Воодушевляясь ходом состязания, он стал думать несколько иначе: «Если я дам ему меня побить, располагая при этом силой для победы, каким же презренным существом меня следует считать за то, что я продамся ради теплого места и достойного содержания. Ничто не позорит самурая больше, чем приспособленчество. Человек живет всего лишь отмеренный ему срок, а доброе его имя остается жить в веках. Доброе имя выше всех материальных благ. Я не могу притвориться побежденным. Придется мне приложить все усилия любой ценой, и будь что будет: брошу оземь своего господина снова».

Приняв окончательное решение, он напряг ноги, выгнул спину, с громким криком поднял своего противника на плечи и швырнул его на третью циновку от себя точно так же, как в тот памятный для всех день.

Наш добровольный секундант, ничуть не сомневавшийся, что Гонсиро последовал доброму совету и что швырнули именно его, выбежал вперед, восклицая:

– Прекрасно исполнено, мой господин! Лучшего броска я никогда не видел!

Сказать что-то еще он не успел, так как обнаружил свою ошибку. А обнаружил он то, что Гонсиро снова одержал победу, а их господин таким же манером в очередной раз потерпел унизительное поражение. Как было все это вынести?! Снова тот же самый результат!

Теперь, когда его возбуждение несколько прошло, Гонсиро почувствовал стыд и ужас от всего им содеянного.

Удзисато поднялся без посторонней помощи и, топнув ногой, как будто прогоняя гнев, проследовал прочь во внутренние покои.

– Какой же я глупец, что повторил свою ошибку снова! – кричал Гонсиро в отчаянии. – Наперекор вашему совету, вразрез с собственным намерением, я поддался собственному тщеславию и, позабыв обо всем на свете, позволил себе нанести своему господину непростительное оскорбление во второй раз. Я выпущу себе кишки, и прошу вас оказать мне честь: станьте свидетелем моего самоубийства!

Прокричав все это, наш несчастный герой поднял короткий меч, отложенный в сторону перед схваткой, и уже было собрался вонзить его себе в живот, когда раздвижная дверь торопливо распахнулась, и вбежал Удзисато, успевший схватить его за руку.

– Остановись, остановись, Гонсиро, – приказал он, – что ты всегда так торопишься! Я тебя ни в чем не виню. Тобой двигал истинный дух самурая. Тот самый дух, отвергающий хотения, голод и тряпки, питающий презрение к подхалимажу ради выгоды. Мой храбрый приятель, за это я тебя и ценю! Ведь могло же так случиться, что трудности последних трех лет повлияли на твою натуру. Вдруг ты теперь готов поступиться собственной честью ради благосклонности сильных мира сего и суетного благополучия? Поэтому я снова разыграл опьянение и хвастливый характер, что еще раз я бросил тебе вызов на поединок и таким манером проверял тебя, что называется, на вшивость по большому счету. Ты достойно выдержал испытание. Даже за такую высокую цену ты счел ниже своего достоинства игру в поддавки. Ты являешь безусловный образец всего того, что должен представлять собой самурай! В знак признания твоей безупречной службы моим интересам во время штурма замка Ганусяку назначаю тебя комендантом крепости Таге с содержанием в размере 10 тысяч коку. В качестве награды за победу надо мной в условиях всех искушений поддаться мне вручаю тебе дополнительное содержание в размере тысячи коку; а в знак признания моего поражения от твоей руки три года назад добавляю еще тысячу коку. Получи предписание о твоем назначении на должность.

От такого нежданного великодушия со стороны своего господина даже закаленный невзгодами Гонсиро не смог удержать слез умиления.

Все последующие годы Гонсиро служил своему сюзерену даймё Гамо верой и правдой. Когда Удзисато отравили подлые враги, его преданный вассал покончил с собой, чтобы сопровождать своего нежно любимого хозяина в подземном царстве теней.

Судьба Кимура Сигенари

I

В восемнадцатом году эры Кейтё (1613 г. христианской эры) Тоётоми Хидеёси четырнадцать лет как уже скончался, а его сыну Хидеёри к тому времени исполнилось два года, и на протяжении двадцати лет народом Японии от его лица управлял назначенный регент. Его приверженцы потерпели сокрушительное поражение от войск противника под руководством Токугава Иэясу во время сражения у деревни Сэкигахара, и после этого фортуна от него совсем отвернулась. Все даймё поклялись в своей преданности Иэясу, и император назначил его сёгуном. Несколько лет спустя он отрекся от власти в пользу своего сына по имени Хидетада, хотя практически остался у штурвала корабля государства. С другой стороны, одновременно наблюдался стремительный закат звезды Хидеёри. Он числился всего лишь губернатором относительно мелких провинций Сэтцу и Кавати, а также носил почетное звание министра права. Тем не менее в его цитадели, то есть неприступном замке Осаки, построенном его отцом Хидеёси ценой громадных затрат, все еще, как говорят, находилось приблизительно сто тысяч ратников, среди которых называют ряд храбрых и преданных самураев, такие как Катагири Кацумото, Санада Юкимура, Сусукида Хаято и Кимура Сигенари. Последний из них будет героем нашего рассказа.

Несколько влиятельных даймё, сохранивших в своей памяти искреннюю признательность за великое покровительство, дарованное им Хидеёси, тайком все еще оказывали содействие делу его сына, а также следили за возможностью для нанесения удара с целью восстановления власти и былого авторитета рода Тоётоми. Иэясу, признанный человеком, обладающим острым предвидением, прекрасно чувствовал ситуацию и готов был одним решительным поступком уладить все проблемы раз и навсегда. Так складывались отношения между двумя великими родами, и все прекрасно понимали, что междоусобица может начаться снова в любой момент.

Сигенари, к настоящему времени двадцати лет от роду, с самого своего детства служил при Хидеёри слугой и спутником во всех путешествиях. Его ум и преданность, а также, прежде всего, его мастерское владение оружием и знание тактики боя подвигли главного советника Хидеёри по имени Катагири Кацумото на продвижение его через головы людей постарше по службе на высший пост в армии с присвоением ему звания Нагато-но-Ками, или правителя провинции Нагато, и назначением ежегодного содержания в размере семи тысяч коку риса. Один из заслуженных полководцев Хидеёри по имени Ёрикане Мано, высоко оценив его храбрость и безупречное благородство, в знак восхищения этим человеком предложил ему в жены свою прекрасную внешностью и безупречно воспитанную дочь.

При всех своих мужских достоинствах и физической стати, Сигенари к тому же отличался редкой красотой, стройным телосложением и обходительными, утонченными манерами. С первого взгляда на него в глаза бросалась его красота и изысканность, а не сила тела и острота ума. Поэтому те из воинов, кому не представилась возможность познакомиться лично с его мастерством ратника, склонялись к тому, чтобы расценивать его стремительное продвижение по службе с удивлением и некоторым сомнением. А один или два из них даже заговорили, за его спиной, понятное дело, будто Сигенари удостоился незаслуженных почестей. Он выглядит женоподобным и изнеженным; на войне он сыграет труса и бросится бежать от грозных звуков вооруженной схватки. Среди клеветников заслуживает упоминания некий тябодзу, или «чаевник», по имени Рёкан Ямадзое, печально прославившийся буйством и пьянками. Обладавший бесспорными навыками в боевых искусствах и большой мышечной силой, он отличался склонностью к хвастовству. И им завладела мысль устроить ссору с Сигенари, чтобы таким манером вызвать его на состязание и опозорить этого героя изысканных манер.

Ради воплощения в жизнь своего коварного замысла Рёкан однажды спрятался за перегородкой, и, когда Сигенари торопливо шел по покрытому татами коридору в приемную палату, этот тябодзу неожиданно выставил поперек коридора свой меч в ножнах. Удивленный воин легко его перепрыгнул, но при этом едва коснулся ножен широкой штаниной своего хакама[6]. Рёкан выскочил из своей засады.

– Кимура Лоно, вы шагаете слишком быстро! – прокричал он сердито.

Сигенари обернулся.

– Прошу прощения за мою неучтивость, – вежливо произнес он.

– Вы опоздали со своим извинением! Оно поступило уже после моего замечания.

– Прошу прощения за мою двойную неучтивость, Ямадзое, я настолько торопился, что ничего предосудительного не заметил. Извините!

– Что ты прикидываешься дураком! Если опаздываешь, тогда учись все делать вовремя. Ты думаешь, тебе можно безнаказанно топтаться на моем мече? Да, я на самом деле служу тябодзу и стою ниже тебя по чину, но при этом к тому же остаюсь самураем! Меч для самурая – это его душа. Ты растоптал мою душу, и такое оскорбление я сносить не собираюсь! Ты сделал это из злого умысла. Я вызываю тебя на поединок!

– Вы несете какую-то дичь. С какой стати мне вынашивать злой умысел по отношению к вам?

– Тогда зачем ты наступил на мой меч?

– Я уже объяснил: потому что я тороплюсь на прием к моему господину.

– Тогда позволь сделать тебе то, что мне очень хочется, чтобы можно было принять твои извинения.

– Все, что угодно. Поступайте по собственному усмотрению.

– Тогда получай! – И он ударил Сигенари по щеке со всей силой голой своей рукой.

Сигенари улыбнулся.

– Спасибо за вашу кару! – сказал он и продолжил свой путь.

Рёкан теперь с важным видом ходил по замку, каждому встречному во всех красках расписывал свой подвиг и называл Сигенари малодушным самураем. Все завистники Сигенари, сделавшего головокружительную карьеру, пересказывали его анекдотец, дополняя его все новыми подробностями. Причем многие самураи, совершенно незнакомые с личностью нашего молодого сановника, верили всем сказкам и высмеивали его малодушие, вымышленное подлецом. Сигенари обо всех этих россказнях было известно, но он на них не обращал внимания.

Зато его тесть Ёрикане отнесся к провокации известного клеветника очень серьезно. Наделенный вспыльчивостью и чрезвычайной щепетильностью, когда дело касалось чести его родственников, он, как только услышал об этом происшествии, тут же поспешил домой к Сигенари и потребовал свидания с ним.

– Добро пожаловать, отец, – сказал совершенно спокойно молодой человек. – Нижайше прошу, садитесь.

– Садитесь?! Нет, мне совершенно не сидится, и никогда больше не называй меня отцом. Я пришел потребовать от тебя, чтобы ты немедленно развелся с моей дочерью.

– Какой неприятный сюрприз! И в чем же я провинился, чтобы вы предъявили мне такие странные претензии?

– Я совершил великую глупость, выдав свою дочь за такого малодушного самурая, каким оказался ты!

– Ха! И вы решили меня обозвать таким словом!

– Ты тут мне не придуривайся! Хорошо, тогда я скажу, почему вассалы называют тебя трусом. Слушай! Говорят, что день или два назад ты позволил какому-то мелкому тябодзу отхлестать себя по щекам, причем он все еще ходит живым и распускает про тебя сплетни! Неужели этот возмутительный случай ты так скоро забыл? Ага! Вижу, что начинаешь его вспоминать!

– Разумеется, я прекрасно помню, как Рёкан ударил меня ладонью по щеке, и что из того?!

– Что из того? Что из того? Может ли настоящий самурай позволить подобное смертельное оскорбление и стерпеть его, оставив незамеченным! Трус! Как ты дошел до того, чтобы вообще позволить ему такое?

– Рёкан специально положил свой меч у меня на пути, когда я торопился на вызов моего господина; штаниной моего хакама я слегка коснулся его ножен, проходя мимо, но этот человек начал настаивать на том, что я наступил на них, и сделал это преднамеренно. Понятно, что он хотел устроить ссору со мной любой ценой. Я принес извинения, но он отказался их принять. Спорить с этим задирой мне показалось пустой тратой времени, и, чтобы покончить с провокацией как можно быстрее, я позволил ему ударить меня, чего он и добивался. Вот и все дело.

– Прекраснодушный трус! – воскликнул Ёрикане, теперь, когда он услышал рассказ Сигенари, разгневанный еще больше, чем прежде. – Рёкан служит всего лишь тябодзу, и ты назначен самураем высокого чина в ближайшее окружение нашего господина. Вы занимаете не поддающееся сравнению положение в обществе, и ты должен был просто убить его на месте. Твое поведение никакому разумному объяснению не поддается!

– Вы не правы, отец, когда говорите, будто я должен был убить его.