Воин Донбасса

Впрочем, оба дома были недалеко друг от друга, в Бежицах, так что бывали друг у друга часто.

Отец в то время как-то воспрял. А через несколько лет признался Алексею: «Знаешь, всё время чувствовал себя, как примак приблудный. Неуместно офицеру. А тут вроде своё жильё приобрёл, плечи развернулись».

Ну, и куда было из таких обстоятельств мальчишке податься? В гражданский вуз как-то не тянуло. На инженера в политехе выучиться? Или на учителя в педагогическом? О московских вузах можно было и не заикаться — хоть читал много и всякого, но не с обычным-то средненьким областным образованием в московские вузы стремиться…

Вот и подал документы в Краснодарское авиационное — на лётчика. Просто потому, что дядя Эдик был лётчиком. И Лёшка с детства запомнил, как приезжал к ним ещё в Луганск молодой старший лейтенант, потом капитан — в погонах с голубыми просветами и в фуражке с голубым околышем. Как угощал непременной «Алёнкой». Как рассказывал про полёты над проливом Лаперуза вдоль самой кромки государственной границы. Или про то, как воевал с некими «шуриками» — так он именовал солдат из аэродромного обслуживания, — всё норовившими напиться, подраться и замёрзнуть потом под снежным бураном…

И Лёшка смотрел на карту в офицерском атласе, измеряя расстояние до Сахалина, и с восторженным удивлением осознавал, как же велика его страна! И вместе со страной — его семья, где два брата защищают её небо в разных её концах, и ни один враг не смеет даже покуситься на неё!

А братья ещё любили подначить друг друга, объясняя, как один любого летуна «ссадит» с неба первой же ракетой, а второй — что видал он этих «ссаживальщиков» с кривыми ракетами, из которых две пройдут мимо, а третья подобьёт свою же четвёртую, приняв её за цель… И Лёшка взахлёб смеялся, слушая эти пикировки.

И это было очень здорово — жить в такой стране! Хотя годам к одиннадцати начал понимать Лёшка и тревожные нотки, что всё чаще проскальзывали в семейных разговорах, — о неизвестно куда идущей перестройке, о странной внешней политике «пятнистого», об утомивших дефицитах и изменившемся отношении к армии.

А уже позже, когда Союз развалился, и они переехали в Брянск, с неожиданным холодом страха и понимания в душе Алексей услыхал признание отца дяде Эдику. О том, что едва ли не важнейшей причиной отказа принять украинскую присягу стала мысль, что когда-нибудь его могут заставить проверить точность наведения ракет на самолёте собственного брата.

И дядя Эдик солидарно кивал, когда отец убеждённо говорил ему: «Украина — уже враждебное государство, хотя живёт только первые месяцы. А через несколько лет станет врагом России лютым. И не потому, что так захочет народ, а потому, что настроения во власти к тому приведут. Они уже в перестройке начали громко противопоставлять себя России. А дальше достаточно того, чтобы кто-то науськал людей на своих же братьев и поставил в боксёрскую стойку…»

Потом не раз Лёшка убеждался в правоте отца. Когда летом ездили к дедушке с бабушкой в Алчевск, самым мучительным было видеть поведение украинских пограничников и таможенников на переходе в Хуторе Михайловском. И стыд грыз за прежнюю родину…

Нет, весь Брянск, конечно, тоже видел, как быстро стали гладкими и довольными жизнью собственные российские таможенники. И сам Алексей, приехав домой после училища, услышал историю о смерти одного своего одноклассника: «Такой хороший парень был, в таможню устроился, через год квартиру купил — и надо же, спился, да по пьяной лавочке под поезд попал…» На квартиру за год заработал! За год работы на таможне, да…

Но при том россияне вели себя пристойно, достаточно вежливо, по-человечески. Украинцы же казались сворой голодных злых псов, настроенных с каждого пассажира поиметь хоть какой-то доход. Плюс грубость и непонятное высокомерие. Хотя довольно скоро проявились аховые дела их страны, уже тогда начавшей прожирать советское богатство.

Вот и дожрались…

И это было обидно. Ведь там тоже был дом. Хоть и в другом государстве, да разве детские воспоминания куда денешь? Лёшка, заглядывая себе в душу, точно знал, что она так и осталась в Луганске. А с Брянском до конца так и не сроднилась.

Хотя, конечно, юность в Брянске прошла. И была в ней первая девочка и первая ночь, и первый странный и терпкий запах женского пота и ещё чего-то специфически женского… Первая серьёзная драка на Литейной — не просто со шпаной, но со шпаной за собственное место под солнцем. И победа в ней! Первый стакан сладкого портвешка с друзьями…

И всё же…

Воспоминания юности имеют свою прелесть. Но душа остаётся в детстве.

* * *

Отходили быстро. Это уж как водится. Не хочешь пролить кровь — проливай пот. Сначала — в судорожном отползании, затем в беге по пересечёнке.

Последней сценой спектакля оказалось то, что планировали на первое, — изобразить стрелковку. А понятное дело, что неподалёку от блокпоста у противника танчик затихарился, да бэха в балочке притаилась. Те как раз, что обстрелами по мирняку баловались.

Понятно, что экипажи на ночь не в стылом металле кукуют, а в тёплом блиндаже. Но добежать сотню метров до своей техники — меньше полминуты. А дальше пойдут шмалять по вспышкам автоматным. А то и искать поедут дерзких наглецов, что спать помешали.

Последнее, конечно, маловероятно — никому не хочется словить в бочину заряд из «Аглени». А это ночью, да во время диверсионного нападения — запросто.

Но Алексей давно, ещё с чеченской, приучил себя к тому, чтобы перед боем расписать в уме все возможные опасности. Как раз после той памятной засады под Шатоем решил, когда валялся в госпитале с заново собранной голенью и всё прокручивал и прокручивал перед мысленным взором случившееся. И раз за разом приходил к одному и тому же ответу: мог, мог заранее предугадать, где и откуда конкретно их встретят. И мозг ведь сигналы о том давал: тянуло что-то в груди, будто вместо желудка в неё гранату привесили.

С другой стороны, а что изменить-то можно было? Кто-то послушает летёху-мальчика, у которого то ли желудок, то ли задница об опасности вещуют? Ты кто? Ах, командир взвода? Вот и помалкивай. Прись себе в передовом охранении, наблюдай.

Вот и пёрся…

Словом, на сей раз, как и всегда с тех пор, Алексей постарался предусмотреть по максимуму всё, что могло случиться хотя бы теоретически. Пути отхода проверены и промерены — две ночи ползали. И время высчитано. Так что покамест Злой из своего «Печенега» обозначал продолжение обстрела, Шрек и Дядя Боря с «калашами» споро ретировались к боковой балочке. Злой-то, слава Богу, с километра сажал, с расстояния фактически безопасного — ежели, конечно, танк в расчёт не принимать. Ну, так для того и смена позиции Злому тоже заранее припланирована.

Кстати, под его экономную трещотку надо и самому отходить. Хоть и велик соблазн подвалить танкистов из «винтореза», да риск не оправдан. Танкисты не дураки, по открытому месту не побегут. Да и «винторез»… Хорош, конечно, прибор, но далеко не с километра работает. Как раз вровень с обвешанными по примеру Балкана автоматами бойцов группы. Ибо никакие навесы радикально дальность стрельбы не увеличивают.

Балкан — то был простой по ухваткам, но, чувствовалось, весьма сложный по устройству парень. С ним Алексея познакомил как-то Мишка Митридат. Неделю потом потолкались вместе, постреляли из всего, что можно, погуляли. Даже морды побили — задержали по случаю двоих борзых, комендатуре на подвал сдали.

Парни тогда впечатлились обвесом Балкановского АК. Тот намекал, что то ли сделали так в Израиле, то ли сам сделал по израильскому образцу… Непростой человек Балкан. Упакован был «калаш» действительно по последнему слову науки и техники — и приклад с компенсацией отдачи, и пламегаситель навороченный, и прицел суперский, и для левой руки держалка удобная, цевьё тактическое особое. В общем, всё, что надо, и ещё немножко. Для здешних неизбалованных хорошим оружием мест — сказка!

Вот ребята и заболели. Надо сказать спасибо Балкану — где объяснил, где делом помог. Не Израиль, конечно, но кое-что реально улучшили.

Тем не менее, дальность действительного огня в разы не увеличишь, конечно. Вот и залегли на четырёхстах метрах, и теперь отползают под «крышей» Злого. А командир — своим путём. Тоже, впрочем, извилистым…

Глава 2

— Всё спишь? Просыпайся! Слыхал? Сан Саныча убили!

Звонок от Мишки Митридата, как, наверное, всегда в первый посленовогодний день, — прозвучал крайне некстати. Да ещё с дурацким вопросом «Слыхал?» Что он мог слышать? Алексей валялся на скомканной и влажной простыни, бездумно глядя в потолок и поглаживая обнажённую спину Ирины. Сама подружка прижалась к его боку, положив голову ему на плечо и что-то такое мурлыкала, благодарное и прочувствованное. Он не вслушивался, ловя лишь интонации и в нужных местах согласно прижимая женщину к себе.

Законное утро неги после новогодней ночи. И день. И потом ещё вечер. Особенно, если к тому же голова не болит от лишнего выпитого.

А Новый год прошёл хорошо. Алексей был отпущен командованием домой, сопровождаемый веским советом «не перебарщивать», ибо время такое, мало ли что. Ну, особо никто и не собирался. По соточке приняли у Митридата на квартире — не считая того, что поначалу чокнулись и выпили с девчонками по шампанскому. Под первый удар курантов в Москве. Потом распили бутылку текилы, что притащил Балкан. Что тут на четверых (был ещё Злой)? Да ни о чём!

Так что теперь голова была чиста и соображала чётко.

Новость была ошеломляющая. С Лёшки сразу слетела нега. Он резко сел на кровати.

— Сан Саныча?! Убили? Кто? Что известно?

Сан Саныч Бледнов, по позывному Бэтмен, был одним из лучших командиров луганского ополчения. Впрочем, уже армии — не так давно он со своим отрядом влился в 4-ю бригаду, став в ней начальником штаба. Летние и особенно осенние тёрки его с руководством республики остались, казалось, позади. Совсем недавно он, Сан Саныч, сидел здесь, в Лёшкиной квартире, на краю этой самой кровати, ел расклякавшиеся от долгой варки пельмени — увлеклись разговором, что поделаешь, допустили их развариваться и разваливаться. Пока Муха, охранник Бэтмена, не обратил на это внимание хозяина квартиры…

А говорили о многом — будто прорвало. Как-то прежде обстоятельства не приводили к тому, чтобы они вот так запросто могли пообщаться друг с другом. Бэтмен был командир, Алексей «Буран» — его подчинённый. Хотя и с достаточной долей автономии — со своим собственным, пусть и небольшим, подразделением.

Да и строгий был человек Сан Саныч Бледнов, суровый. Не больно-то и раскрывался, а тем более в служебной обстановке.

Но тут обстановка была как раз не служебная. Нет, и не питейная, так сказать. Сан Саныч не пил вовсе, а при нём разливать на двоих — Мишка тоже присутствовал — как-то не тянуло.

Впрочем, интересно было и так — таким открытым Алексей Сан Саныча ещё не видел.

Война — это страшная вещь, говорил тот. И в бой идти очень страшно. Не боятся только сумасшедшие. Но когда на одной чаще весов твоя жизнь и здоровье, а на другой — виселицы с невинно убиенными людьми, в том числе детьми, когда под угрозой гибели твоя земля, твой дом, твои дети, твои родные и близкие и даже воздух, деревья, среди которых ты вырос… Ты пойдёшь в бой. И ты будешь биться до смерти. Своей или врага. Второе — лучше.

Понятно, в общем.

Алексею это было тоже понятно. Более чем. Когда он впервые за много лет, после всего происшедшего, оказался в таком родном, таком памятном палисадничке у бабушкиной хатки в Алчевске — он поначалу едва мог сдержать слёзы. Самые натуральные сладкие детские слёзы. Несмотря на то, что стоял посреди некогда огромного, хоть теперь и скукожившегося до уровня деревенского садика, мира своего детства в камуфляже, с оружием, с патронами и гранатами в разгрузке. И с местью в сердце.

С ним ещё не было тогда всех его ребят. Они лишь втроём зашли тогда в покинутый уже бабушкой садик. И стоял тогда Алексей Кравченко, уже прошедший через бои на Металлисте и Юбилейном, словно у прозрачной, но непреодолимой стены в детство, в прошлое, в мирное время, беззвучно рыдал, давя комок в горле, — и клялся, тоже беззвучно. Клялся примерно о том же, о чём позже, уже зимою, говорил ему Сан Саныч Бледнов, позывной Бэтмен…

И ещё одно важное подчёркивал командир. Причём не раз: видно, это было его глубоким убеждением. «В чём наше отличие от укров? — спрашивал он. — Они пытаются навязывать другим свое видение мира, поломать людей, перекроить, по-новому пересказать историю целого народа. Это ещё никогда никому не удавалось. А мы не навязываем свою точку зрения. Русская душа — очень открытая. Мы готовы принять любого — какой бы национальности он ни был — лишь бы он был хорошим человеком. И обнять его, и отдать последнюю рубашку. А на каком он языке говорит и во что одет — неважно, хоть в набедренную повязку. Самое главное — жить по совести. На мой взгляд, совесть — это Бог. Это тот внутренний стержень, ограничитель, который держит тебя в рамках, чтобы ты не делал ничего неправильного. Чтобы окружающие знали, что ты хороший человек — вот это самое главное. Даже сейчас, на войне, я говорю: живите по совести, и тогда всё будет нормально».

И вот — убит…

Как это вообще возможно? Он что — на линию поехал? В Новый год?

Да и там затишье в этот день…

Была надежда, что Мишка, с некоторых пор ставший официально сотрудником госбезопасности ЛНР, скажет сейчас: мол, Бэтмена каким-то образом ликвидировала диверсионно-разведывательная группа укропов. Но холодок осознания, что виновники гибели Бледнова — не они, уже сползал из мозга к сердцу.

Бывал Лёшка у Сан Саныча в Красном Луче, сиживал и езживал в его броневичке фольксвагеновском — ничего не давал на откуп случайности товарищ Бэтмен, хороший был броневичок. Не лёгкая жертва для обычного вооружения обычной ДРГ. И охрана была у него хороша. Да хоть это последнее — да, получается, последнее, если Мишка не ошибается! — посещение квартиры Лёшкиной взять. Казалось бы — к своему в гости заходил! Но два бойца неотлучно сторожили в квартире, ещё один в подъезде, а четвёртый — возле подъезда на улице. Грамотные люди охрану ставили, недаром говорили, что один из его людей, с позывным Кот, аж в Кремлёвском полку служил. Надо думать, не ножку лишь тянул в балетной тамошней шагистике…

Была ещё надежда, что Мишка ошибается. Мало ли — ошибка в сводке? Мало ли — ранен только?

Но Мишка сказал лишь:

— Давай, одевайся. Буду у тебя через полчаса…

И всё стало плохо.

* * *

К Митридату Алексея несколько месяцев назад подвёл его бывший шеф, начальник ЧОПа, где он проработал несколько лет, Тихон Ященко.

Ну, как подвёл… Передал связь, что называется, из рук в руки, когда Алексей приехал сменить шефа на работе в Крыму. В те самые ключевые февральские и мартовские дни 2014 года.

Шеф — и те ребята, что выехали с ним в самом начале, — сделали очень важную работу.

Не сказать, чтобы они подняли казаков. Казаки поднялись и сами. Но им нужно было профессиональное руководство. И оно было организовано, Причём абсолютно безупречно с точки зрения международного права. ЧОП Тихона, под названием «Антей-М», был организацией не государственной. Частной. Личное индивидуальное владение господина Ященко. Сам Тихон и его люди также находились в личном статусе. И, собственно, с любых формальных точек зрения и были частными персонами. Ни на какой государственной службе не работавшими.

А что помогали казакам — так ведь и сами они казаки. Да и не в первый раз в подобной помощи участвовали. В своё время Тихон, как сам рассказывал Алексею, побывал в Абхазии, в Приднестровье, в Югославии. Теперь вот передают опыт братьям в Крыму…

Собственно, как впоследствии понял Алексей, этот опыт и это руководство в немалой степени предопределило самый ход дальнейших событий в Крыму. Конечно, основную, решающую роль сыграли подразделения «вежливых». Опиравшихся на законно присутствующий в Крыму Черноморский флот. Но руководившие ими люди с большими звёздочками на погонах не могли, естественно, немедленно наладить уверенное взаимодействие с местными активистами, добровольцами-ополченцами и казаками. Грубо говоря, не знакомы были.

Вот тут и нужны были такие люди как Тихон с таким конторами как «Антей». Особенно поначалу, на старте событий, когда никаких «вежливых» ещё в помине не было. В те начальные дни, когда многое было непонятно, именно благодаря Ященко и таким, как он, удавалось каждый раз на шаг опережать действия фашистского руководства в Киеве и тем вызывать его неорганизованную и беспомощную реакцию, перераставшую в панику.

Кроме того, Тихон закрутил дела с Кубанским казачьим войском. И на полуострове очень быстро оказались казаки с материка. А само появление их на Чонгаре, на перешейке, сильно остудило пыл украинских нациков, вознамерившихся привезти крымчанам свою кровавую «дружбу». А дальше в ситуацию окончательно вмешались «вежливые люди», и шансы фашистов оккупировать вслед за Украиной ещё и Крым растаяли вовсе.

Как был уверен Алексей, исходя из собственного опыта работы в конторе Ященко, его шеф не один был такой. Кто-то ведь направлял местных байкеров, а кто-то «рулил» в Севастополе… Да, а кто-то ведь работал с депутатами! Хотя то вряд ли делалось на уровне «добровльцев» — с таким контингентом общались явно с более высокого этажа.

Во время этих событий и пересеклись пути-дорожки Лёшкиного шефа и Мишки Митридата.

Мишка был родом из Керчи («Оттуда и позывной — знаешь, у нас там гора такая есть, Митридат называется?»). Входил в состав местного казачьего войска и с блеском носил мундир Крымского казачьего войска под есаульскими золотыми погонами с одним просветом. В прежней жизни успел побыть в самых разных качествах — от электрика до аспиранта, и от казака до журналиста. Побывал в Чечне, в Абхазии, дрался с крымскотатарскими боевиками под Симферополем, находился в визире Службы украинской безпеки — почти ровесник, чуть старше, Алексея, он пожил бурно и, судя по его артистическим рассказам о пережитом, — счастливо.

Революцию в Крыму Мишка не то что принял — он принял её с восторгом и с бурным деловитым энтузиазмом. Он мгновенно сколотил отряд из местных казаков, которые тут же взялись за обеспечение защиты пророссийских митингов и приступали уже к блокированию политически значимых пунктов. В частности, управления СБУ. Так что когда в Крыму, сперва с разведывательными целями, появился Тихон, встреча его с Мишкой была, естественно, предопределена. Не с ним одним, понятно, — в Крыму были и другие подобные Митридату активисты. Но с ним у шефа родилось полное взаимопонимание по казачьей линии.

Алексей, прилетев в Симферополь 10 марта, получил из рук в руки практически налаженную схему работы и связи. В том числе с тем же Мишкой.

От Крыма у Кравченко осталось впечатление калейдоскопа. Причём сам он чувствовал себя так, словно находился внутри этих постоянно меняющихся узоров. Потому что работы и суеты по «верчению» того самого «калейдоскопа» хватало. Но всё равно не покидало ощущение какого-то праздника.

Тогда и поработали впервые совместно с Митридатом. Вот человек, который был в своей стихии! Словно с пропеллером в заднице, энергичный и подвижный, в камуфле, но в кубанской приказной папахе он успевал, казалось, везде. И везде имел связи, везде имел друзей. И всё, казалось, знал.

Быстр парень, что уж… Но дискомфорта в его компании Алексей не ощущал ни грамма — а это был для него важный признак, что с человеком можно сближаться. То ли инстинкт, то ли что это — но работала эта «чуйка» с детства, а за годы службы в разведке и работы в «Антее» она развилась до вполне надёжного опознавательного маркёра.

«Ну что, будем стоять вместе, спина к спине?» — спросил Митридат, когда после двух суток заполошного гона нарисовалось время познакомиться поближе. Традиционно познакомиться, так сказать. То есть накатив по четвёртой.

Так что Алексей с чистой душой ответил: «Да, спиной к спине. И мы всё слепим». И выпили уже как на брудершафт. Без этих, конечно, тупых ритуалов с переплетением рук и поцелуями — мужчины всё же. Но по сути то же: закрепили боевой союз.

А калейдоскоп продолжался. И это было… Это было настоящее! Это… раз в жизни!

В череде событий больше всего Лёшка запомнил вечер в Симферополе после референдума. Как тысячи, если не десятки тысяч людей — казалось, тут, на площади, собрался весь Крым, — плача и смеясь, смеясь сквозь слёзы, пели гимн России. Плача и смеясь. Счастливо плача и счастливо смеясь. И этим искренним порывом к новообретённой родине было словно наэлекризовано всё вокруг — так, что немудрящие эти слова в гимне превратились в какую-то священную, от сердца и до Вселенной, присягу на верность России.

И Алексей сам пел и сам почти плакал. И всё прочее было тогда неважно, а важно, что был он в этот момент просто гражданином своей великой страны, своей великой Империи, снова расправляющей плечи. И был он снова её солдатом, её верным солдатом, готовым за неё на всё…

И сквозь невыразительные, деревянные слова Военной присяги, вдруг появившиеся в мозгу, — «клянусь достойно исполнять воинский долг, мужественно защищать свободу, независимость и конституционный строй России, народ и Отечество» — само собой всплывало чеканное, бронзовое, величественное, выученное когда-то в курсантском кубрике едва ли не для смеха:

«Я всегда готов по приказу Советского правительства выступить на защиту моей Родины — Союза Советских Социалистических Республик, и как воин Вооружённых Сил клянусь защищать её мужественно, умело, с достоинством и честью, не щадя своей крови и самой жизни для достижения полной победы над врагами»…

Глава 3

Алексей совладал с мыслями. Бэтмен! Подумать только! Бэтмен! И убит!

Через секунду принял контроль над лицом. Улыбнулся. Затем мягко сдвинул одеяло и легонько похлопал Ирку по круглой розовой попке. Попка протестующе напряглась.

Собственно, только что излучавшаяся от Ирки аура неги, уюта и довольства жизнью уже исчезла. Подруга Лёшкина не была болтлива — но не была и глуха. Просто ей, как и самому Алексею только что, до одури не хотелось выпрастывать себя из полусонной нирваны в грубый наждак военной действительности. Ну, пусть полувоенной.

Из полусна — в полувойну…

Всё равно не хотелось. Вот девчонка и противилась. Не шевелилась и не открывала глаз.

— Слышь, мышь, — была у них такая присказка из того личного «диалекта», который всегда возникает в любящих парах. — Зовут меня. Дела. Через полчаса ухожу. Ты поваляйся, если хочешь. Но когда вернусь, не знаю…

Это была необходимая информация: ключ от квартиры был только один. Значит, либо Ирка валяется, но тогда уже ждёт его до упора, либо подхватывается и успевает сделать свои женские чесалки-мазилки за полчаса. Нет, уже за двадцать семь минут.

Для женщины Луганска — нереалистично. Как и для женщины Донецка. Не потому, что страшны — как раз наоборот. А просто принято здесь среди нежного пола весьма тщательно следить за собой. И в одежде, и в макияже, и, что особенно важно, в фигуре. Очень требовательны к себе дамы Донбасса. Это Алексей уже заметил. И, в общем, одобрял — хотя его мнения, естественно, противоположный пол не спрашивал. То есть спрашивал, разумеется, и при каждом общении приходилось плести витиеватые комплименты в требовательно подставляемые, едва ли не вытягивающиеся навстречу его губам женские ушки. Но понятно было, что и без его одобрения местные девушки будут лепить из себя куколок Барби и рисовать на лице остро привлекательные портреты.

И это на самом деле было хорошо. По сравнению с местными даже москвички в массе выглядели куда грубее и простоватей. Хуже одетыми. Хуже… как бы это поточнее сказать… отточенными.

Ирка поступила, разумеется, в соответствии с местным каноном.

— Макарка у бабушки ещё сутки точно не заскучает, — высказала уверенность она в ближайшей судьбе своего пятилетнего сына. — А я тогда тебя дождусь. За полчаса я себя в порядок привести не успею. Да ты и ванну сейчас займёшь…

Перевернулась на спину, изобразив жест нимфы, закрывающей свои прелести от взгляда Адониса. Или не Адониса — Алексей не был силён в греческой мифологии. В общем, от жеста истекала такая томящая невинность, что Лёшке остро захотелось прямо сейчас «заплюсовать» подругу.

Было такое выражение у одного из его однокашников по училищу, которое затем охватило все курсантские массы.

Но он лишь легонько, нежно потрепал Ирку по соску, зажав его между указательным и безымянным пальцами, и повторил, почти виновато:

— Дела…

Ирка поняла. И — вот ведь на какие метаморфозы способны представительницы лучшего человеческого пола! — на её месте в той же позе, столь же обнажённая — но лежала всё равно что одетая женщина. Причём одетая в деловой костюм: настолько резко и полностью оборвалось исходившее от неё только мгновение назад призывное женское излучение!

— Прости, — промолвила Ирина, поднимаясь на локте. — Я буду тебя ждать. Сильно.