Таун Даун

Женя улетел к своей гречанке! Новость облетает весь Монреаль, грузчики шепчутся между собой. Передаются из рук в руки коробки, из уст в уста новость. Женя поехал к гречанке. Он настоящий ловец жемчуга, этот Женя, он воплощение Одиссея. Только вместо моря он ныряет в манду. Но обо всем по порядку. С Женей мы знакомимся летом 2014 года. Я недавно в Монреале, и меня еще можно обкрадывать. Делается это по-дружески, просто… Вроде как по спине похлопать. Вновь прибывшие ничего еще не знают о системе налогообложения… образе жизни… местных фокусах, чтобы выжить. Не умеют стирать носки в «Макдоналдсе», стесняются набрать бесплатный напиток двадцать раз, пока белки глаз не пожелтеют из-за лимонада или не почернеют из-за «колы»… И еще двадцать первый взять с собой, на дорожку! Не знают, каким чеком взять заработанное, на чем схитрить, как сэкономить. Беспомощные, как новобранцы в армии! Еще мне это напоминает мальков. Стаю жалких, суетливых мальков, за которыми следят уставшие якобы, безобразные рыбы, зарытые в песок. Их медлительность – показуха! Момент, всплеск, облака песка, сумятица, неразбериха… Песок оседает. Половины мальков нет. Съедены! Мы с женой только и делали, что успевали отбиваться от молдаван, предлагавших нам дружбу и сердце, руку и помощь… Махинации. Вот и все, что им нужно. Все, чего от нас с Ириной хотели – списать на нас львиную долю своих налогов, а после перестать отвечать на телефонные звонки. Молдаванка Мария позвала нас в гости. Она была настоящим чудовищем, эта Мария. Я, конечно, о внешности. У нее была грудь девятого размера. Она как раз родила пятого – они в Канаде только и делают, что рожают или записываются в чайлдфри… что, на мой взгляд, одно и то же… – и кормила его. Конечно же, грудью. Нет, не молоком! Она давала младенцу – крупненькому канадцу, залогу счастья родителей, счастливому обладателю паспорта Канады с рождения, – свою сиську. Тот откусывал потихонечку, жевал. Запивал стаканчиком вина. Она не беспокоилась за сиськи. У нее на двадцать младенцев сиська! Когда Мария доставала сиську, то сначала вынимала первую складку, затем вторую, третью… Она наматывала свои груди на ворот, как цепь от ведра – в колодце. Когда они с мужем – меланхоличным механиком, навсегда ушибленным размерами жены, – приглашали гостей и заканчивалась еда, Мария доставала сиську. Клала на доску, взмахивала ножом. Раз, два. Вымени хватало на всех. И еще на сто двадцать шесть лет хватит. Я, правда, не стал пробовать, потому что во мне наверняка азиатские гены. Монгольские, если верить миллионеру Брюблю. Я боялся молочного. Пришлось грызть корочку хлеба и запивать водкой. Мария и ее муж праздновали крестины ребенка. По этому поводу в доме собралось множество гостей… Молдаван преимущественно. Но присутствовал и негр! Он, бедняга, даже краснел – такой заботой его окружали. Это молдаване умеют. Так зализать человека, что он поймет, наконец, что над ним издеваются. Нас с Ириной тоже пригласили, хотя мы знали Марию всего-то пару недель. На детской площадке они мою жену увидели. Сразу поняли, что она из новичков. Окружили заботой. Понятно, что все это притворство, лицемерие! Нас запасали на зиму, как бывалые заключенные – неопытного «теленка» на побег в тундру. Когда мясо кончается, едят человечину. Того самого «теленка»! На следующий после праздника день – я как раз вышел на погрузки и познакомился с Женей… чудесным ловцом манды в море и исследователем моря в манде… – Мария начала незамедлительно требовать от моей жены услуги. Конечно, что-то с налогами. Разумеется, с финансами. Всё, как и полагается, срочно. Невероятно. Еще бы! Срок подачи налоговой декларации истекал. «Телятина» пропадала. Мы должны – просто обязаны – взять на себя часть долговых обязательств Марии перед Ее Величеством и ее казначеями – и чем скорее, тем лучше. Ну же! Спасла нас случайность… игра Рока. Телефон отключили за неуплату, и Мария просто не смогла дозвониться в сто двадцать седьмой раз, когда мы уже готовы были сдаться. Ирина готова! Я-то держался, воображал себя крестоносцем у стен Родосского замка. А это все еще были цветочки. Мои турки ждали меня. Например, Виталик-засранец. Тот все время собирал стиральные машинки… холодильники… Буквально отбирал их у клиентов, как бродяга – пустые пивные бутылки у молодежи. Бутылочка не нужна? Холодильничек не нужен? Машиночка стиральная не пригодится же? Он спрашивал, но с утвердительной интонацией. Он был великий психолог, этот засранец, и хотя от него и его рук постоянно пахло говном, умудрялся обернуть это в золото. Настоящим Веспасианом был этот Виталик. Всякий раз затаскивать «электро» в грузовик помогал ему я. Ну а кто еще? Я же его напарник! Человек по ту сторону страпа… Само собой, после Виталик-засранец сдавал эти вещи на металлолом… Богател на пятьдесят, а то и сто долларов. Предприимчивый, не то что я! В этом и видна разница между молдаванами – трудолюбивыми, сметливыми парнями – и расово неполноценными русскими идиотами вроде меня. Как-то Виталик спросил, почему я так и не выучил румынский язык. Он жил в Канаде уже десятый год и так и не удосужился узнать значение хотя бы трех-четырех слов по-французски… Но он умел будить чувство вины! После этого вопроса я записался на курсы румынского языка онлайн и поднял ему три холодильника в грузовик, да еще и виноватым себя чувствовал. Конечно, Виталик всегда отрицал, что сдает металл за деньги. Что за подозрения! Он, засранец, все время болтал, что к нему, мол, приехала очередная семья из Молдавии – молдаванчики… добрые люди… совсем как он, Виталик – и он бескорыстно везет им холодильник. Или плиту. А то и стиральную машинку. Великий актер! Он в лицах разыгрывал мне сценки, происходившие между ним и этими мифическими молдаванчиками, которые якобы приехали к нему и живут первое время даром. Он им холодильник – а они ему плюют в рожу. Он им стиральную машинку, а они «спасибо» не скажут. Злые, неблагодарные… Наверняка русские! Никаких молдаван, конечно, не было. Виталик просто врал, чтобы не делиться со мной той двадцаткой, что выручал на пункте приема металлолома за старое железное дерьмо. И я это знал. И он знал, что я это знаю. Но он не мог остановиться… Его рот соревновался с задницей. Кто больше нагадит! Он заговаривал сам себя, свою совесть. Я видел, что он начинает верить в свою болтовню, что ему кажется, будто он и в самом деле помогает какой-то вновь приехавшей семье иммигрантов… Осчастливливает их! От этого Виталик чувствовал себя лучше. У него разглаживались морщины, цвет лица менялся с пепельно-серого на розовый, волосы росли гуще и даже блестели… Он даже вонял как-то по-особенному. По-прежнему дерьмом, но таким, как будто в него розу бросили! Но после мы жали друг другу руки – я, когда грузовик исчезал где-то в потоке машин на Сороковом шоссе, протирал после этого тщательно кисть припасенными мокрыми салфетками, – и Виталик вновь чувствовал бездну. Одиночество. Беспощадная реальность открывалась ему. Никаких молдаванчиков он на плаву не поддерживает. Просто обманывает своего напарника… да еще и болтает при этом, как попугай… звиздит, как Троцкий… Это ощущение горечи, пепла на губах перебивало всю радость от вырученной двадцатки. Поэтому Виталик возвращался домой мрачный. Там еще и жена не давала! И пожрать из фарша не готовила ничего, кроме фарша! От этого желудок бедняги снова расстраивался, он усаживался на унитаз, упирался правой ногой в педаль газа… и понеслась! Наутро он, опустошенный, бледный, с кругами под глазами, выходил на стоянку и ждал меня у грузовика с тысячей претензий. Почему я такой загадочный? Умника из себя строю? Да кто я, в конце концов, такой? Где моя анкета на «Одноклассниках»? Я что, думаю, что я такой хитрый и скользкий, что он, Виталик, ничего обо мне не узнает на просторах Сети? В конце концов, почему я так и не выучил румынский? Так продолжалось полдня. До тех пор, пока мы не опустошали квартиру, которую перевозили, и среди куч грязи и собачьей шерсти не оставались одинокими белыми – будто кости давно погибших животных – островками стиральная машинка… плита… холодильник. Виталик замирал, делал стойку. А ну-ка, спроси у них, нужна ли им плита, командовал мне. Я смеялся, отнекивался. От этого Виталик приходил в ярость. Что я за напарник такой! Я что думаю, ему эта плита сраная нужна, что ли?! Да у него просто очередная семья молдаванчиков – двадцать шестая за месяц, меланхолично отмечал я, – приехала… Им нужно помочь! Он, Виталик, добрая душа. Всем помогает! Он бы и мне помог! К примеру, где я живу? Почему я не зову его в гости? Он бы пришел… оценил размер квартиры… Если бы я был молдаванчик и приехал в Канаду к нему, Виталику, он бы точно так же старался ради меня… добывал для меня холодильник, плиту. А я – дрянь неблагодарная! Наконец я сдавался – у меня и в планах не было держаться до конца, я просто любил его актерство… словно игра солнца на ряби воды… – и спрашивал у клиентов, нужны ли им старые «электро». Те радовались возможности сбагрить старое дерьмо и не платить при этом за вывоз мусора. Виталик расцветал. Следовали очередные полчаса болтовни про то, какой он бескорыстный труженик, святая душа, ангел во плоти. Я сдавался второй раз. Помогал вынести старье вниз, загрузить в грузовик. Когда мы заканчивали работу, воодушевленный Виталик радостно предлагал чуть ли не до дома меня довезти. Корил при этом, что все грузчики заканчивают работу на стоянке и оттуда добираются до дома еще час-полтора. А меня как барина домой везут! Я посмеивался. Знал, что засранец просто не хочет ехать со мной до той улицы, на которой скидывают старые «электро» прямо на асфальт и берут за это деньги у старого барыги-итальянца. Просто не хотел делиться! Мне было плевать. Я считал, что двадцать долларов не стоят того, чтобы лишать себя лицезрения этих выступлений… настоящих античных трагедий… которые Виталик разыгрывал ради меня. Однажды я случайно увидел его на улице сбора металлолома. Он сочинил целый роман. Получалось так, что ради спасения чьей-то семьи он просто обязан проследить, не сдает ли за деньги старый утюг жена одного его знакомого. Конечно, молдаванчика! Речь шла о жизни и смерти, любви и предательстве. Кажется, утюг достался ему от прабабушки, древней молдавской княгини, и жена-потаскушка собиралась на вырученные деньги содержать своего любовника-араба. Какой фарс! Но нужно слушать эту историю. Изложенная на бумаге, она теряет все. Умирает! Виталик же воскресил ее, словно финикийского Адониса. Благодаря ему история ожила, ветви ее зазеленели. Появился аромат цветов, послышалось пение птиц, присевших отдохнуть в тени на ветвях. Я даже шорох от жучков под корой слышал! Вот что мог сделать засранец Виталик ради двадцати долларов. Я сделал вид, что поверил, и попросил его забыть поскорее об этом досадном недоразумении. Мне хотелось только одного: продолжать смотреть, как люди живут передо мной. Играют. Я – сумасшедший диктатор в пустом греческом театре на горе. Представление разыгрывается лишь для меня. Люди стараются. Каждый – со своей жалкой игрой… своей верой в собственную непогрешимость… уникальность. Бедолаги копошились передо мной, как черви в гигантской куче, которую мы с отцом посещали перед очередной рыбалкой. Красные, тонкие, скользкие. Неотличимые. Но и они наверняка считали бы – если бы могли вообще считать – себя в чем-то уникальными. Виталик, по крайней мере, в это верил. Он изучил свой гороскоп, он Водолей. Я польстил ему, сказав, что в гороскопы верил один выдающийся писатель. Генри Миллер. Конечно, это Виталику ничего не сказало. А Жене сказало. Тут я оставляю своего напарника-засранца – пускай попотеет с коробками между седьмым и шестым этажом – и оказываюсь в грузовике, летящем по 15 шоссе со скоростью 100 километров в час. При 70 максимальных! При этом Женя, с которым я познакомился только что, погружен не в ситуацию на дороге, как нам советует Sureté auto Québec, а в телефон. Там периодически зажигаются сообщения. Женя – смуглый, сухонький паренек с обаятельной улыбкой… ему оказывается сорок пять лет – рассказывает мне свои истории. В смысле, историю. Каждый раз одно и то же. Первая встреча, яркие впечатления, бурный роман. Виртуальный. После – знакомство в реальности. Чаще всего избранница живет за тысячи километров. Россия, Зимбабве, Доминикана, Греция. Женя получает ее дыру. Два-три раза. После – разочарование. Не то! Женя недоумевал, в чем причина его бед. Я знал, но помалкивал. Женя – настоящий трубадур. Он, как и миллионер Брюбль, был бабострадальцем, но, в отличие от Брюбля, он не ковырялся в манде своими заскорузлыми пальцами, как жадный квебекуа – в упаковке уцененных устриц в магазине. Женя был восторженным слугой манды… ее трубадуром. Он слагал о ней легенды, он поклонялся ей, накидывал на нее белые простыни. Разумеется, всякая встреча с мандой реальной выбивала его из колеи. Реальность ведь совсем не то, что мечты! В жизни манда оказывалась иногда уставшей, иногда суховатой. Порой из нее лились кровавые дожди. Могло и пахнуть как-то не очень приятно… Из нее вылезали дети! Все это было ужасно, от этого Женю просто передергивало. Он был трижды женат, родил шестерых детей, и каждая его жена выглядела как фотомодель. Когда он сказал мне об этом, я не поверил, но мне пришлось, потому что я, проверки ради, сходил в гости к его третьей жене. Так и есть! Фотомодель! И манда у нее что надо – я проверил… покопался… как неопытный покупатель в моторе машины… чтобы показать, что и он не лыком шит. Вот, мол, разбираюсь. Она только усмехнулась. Ну манда. О супруге я ничего сказать не могу. Мы, можно сказать, и не виделись даже. Но Евгений меня не обманул. Красивые бабы в самом деле любили его. Было в нем что-то такое… Он источал ароматы, словно школьная шлюха. Все хотели его поиметь. В квартирах клиенток он снимал майку, и негритянки приносили нам тарелки с арбузами и дыней. Они текли. Арбузы и дыни – тоже. Думаю, Женя мог бы даже бахчу поиметь. Раймунд Тулузский манды, он служил ей верно и преданно и слагал в ее честь оды. К сожалению, после нашествия крестоносцев на его замки письменных источников творчества Жени не осталось. Но остались ароматы манды, которые он засушил и которыми переложил свой паспорт, визы в котором показывали маршрут парня по миру в поисках Великой Прекрасной Манды. Оман, Эль-Рияд – он даже мусульманок умудрялся трахать! – Патагония, Огненная Земля, Австралия… Вот каков настоящий Женя-казах. Ничего от казаха в нем не было, но так как он родился в Казахстане, мы называли его так. Что касается иллюзорной видимости, так называемого настоящего Жени… Ничего интересного в этом парне не было. Унылый, вечно уставший иммигрант, который отбивался от требований своих жен заплатить алименты, как сумасшедший китайский теннисист – от двадцати шариков в пинг-понг. Бамц-жрямс. Детей он любил, но денег на алименты не зарабатывал… Все, что у него было – его второе «я», его провансалец… житель духовного Лангедока… слагавший манде поэмы и служивший ей просто так. Жен это бесило. Они постоянно провоцировали его – Женя имел глупость привезти их всех в Канаду по очереди и оставить тут же, – и бедняга то и дело попадал в каталажку за «семейное насилие». Заключалось оно в том, что Женя на повышенных тонах просил сучек оставить его в покое. Иногда добавлял правый прямой ногой в челюсть. Ведь Женя был гибким, потому что занимался в юности карате. В обычной жизни Женя устроился учиться в какой-то говенный канадский колледж, чтобы получить образование авиатехника и работать в крупном концерне по производству самолетов. «Момбардье». Беда в том, что концерн давно уже разорился и поддерживался на плаву благодаря только инвестициям правительства Квебека. Причина разорения проста. Санкции! Канадцы решили перестать торговать с русскими, а эти идиоты были единственными, кто покупал говенные самолеты «Момбардье» – за откат, конечно, – и потеряли пять тысяч рабочих мест. Но на это всем насрать. Кроме, конечно, тех иранских и восточноевропейских бедолаг, что заполнили колледжи Монреаля в тщетной надежде получить работу «с местным дипломом». Ирония ситуации заключалась в том, что у себя на родине Женя считался крупным специалистом в области аэронавтики. Буквально – конструировал какие-то космические аппараты, которые не только взлетали, но даже и садились. Для русского – достижение! Еще у него была докторская степень… куча каких-то наград… Ну и что?! В Канаде это никого не волновало. Ему следовало пройти все круги ада, которые Данте описал в «Руководстве по интеграции в канадское общество для вновь приехавших». Найти Связи – этим изящным словом здесь заменяют «коррупцию», – получить местное образование. Какого черта доктор наук с практическим опытом звездолетостроения должен получить школьный диплом в Монреале, ему так и не объяснили. Надо так надо! Так что Женя спал на лекциях, которые вели безграмотные иммигранты, понявшие, что единственный шанс в Канаде – наживаться на таких же иммигрантах, и занимался погрузкой и разгрузкой мебели в свободное от учебы время. Жил в комнатушке, которую снимал на пару с каким-то китайцем. Его не смущало соседство. В конце концов, все китайцы узкоглазые, как казахи. Не привыкать! Время от времени Женя брал на работу дочь… ангелочка лет шести… белокурую красавицу-крошку… и катал на тачках для мебели, прикрыв занозистые доски одеялами. Из-за этого Жене прощали постоянные опоздания. Язык не поворачивался крикнуть на него при ребенке. А Женя постоянно опаздывал – и намного – потому что вечно не высыпался. Почему? Тут мы плавно подкатываем к Греции. Дело в том, что у Жени в Греции жила возлюбленная. Ей восемнадцать лет, она еще девственница, и у нее богатые родители, поделился со мной Женя сразу, как только увидел. Он познакомился с девчонкой, когда разговаривал по скайпу с сыном. Девчонку звали Катя… черноволосая, худощавая… Девка как девка. Отец у нее – богатый грек, занятый в сфере нефтяной промышленности. Приехал в Казахстан на пару лет, чтобы разбогатеть еще больше. Там Катя стала тусоваться с местными подростками… с сыном Жени в том числе. Он, Женя, увидал Катю и перестал спать. Потерял покой и сон. Ничего, бывает! Десять лет назад он потерял покой и сон из-за Светы, рассказали мне всегда готовые посплетничать грузчики. Та жила в России, ей было шестнадцать лет, она была девственница. Женя год копил на билеты, они встретились. Свете оказалось двадцать пять. Слава богу, хотя бы девственницей была! По крайней мере, так Жене показалось. Ну он почти уверен… Он вернулся в Канаду, уже слегка раздосадованный – я-то понимал, в чем дело… романтику никогда не нужно обладать мечтой… – и уже нехотя стал собирать деньги на свадьбу. Тут оказалось, что Света – шлюха! Об этом Жене рассказала по скайпу ее подруга, Нина. Нине было девятнадцать, и она предъявила справку о невинности. По скайпу. Женя деньги, собранные на свадьбу со Светой, потратил на билеты к Нине. Это был почти рай. Ну двадцать два, не девятнадцать. Ну продали справку в поликлинике Ростова… Но, по крайней мере, разница между реальностью и ожиданиями оказалась куда меньше, чем в случае со Светой. Но и с Ниной не получилось… Она ведь оказалась настоящей женщиной, из мяса и крови… Мясной рулет в оболочке из кожи! А Жене нужна статуя. Или прекрасная картина. Максимум плотского, что он требует от идеала, – вырезать дыру в холсте или продолбить ее в мраморе, выложить отверстие поролоном или куриной грудкой… отварной желательно, так мягче! – и совать туда периодически. Остальное не приветствуется. Не дело Прекрасной Дамы оживать и покидать страницы средневековых миниатюр. После Нины была Нга Чи Ша, затем Изабелла, после Нателла… Один год был пропущен, потому что сучки-жены все же добились каких-то алиментов. Наконец, Шахрезада… обычная, как Белоруссия, откуда она родом, Таня… и вот Катя. Гречанка Катя! Она смахивает на Пенелопу, Цирцею и Калипсо одновременно. Конечно, не на ту Калипсо, которую зачем-то показал в своем неудачном фильме про Одиссея режиссер Кончаловский – скажите на милость, какая из негритянки нимфа… они же все черножопые и грязные, как свиньи! – а на Калипсо, какой ее изображают на стенах римских вилл. Вся такая… мозаичная! Женя несколько месяцев крутил роман с Катериной по Интернету. За этим следили все работники всех компаний по перевозкам города Монреаля. Сопереживали! Кто-то даже дрочил на изображение Катерины. Ничего особенного в ней не было… Но это как тюремная легенда… школьная байка! История любви грузчика и девчонки-миллионерши. Думаю, Катерина бы здорово удивилась, узнав об этом. Она-то свою болтовню по скайпу с отцом приятеля воспринимала совсем по-другому. Но об этом чуть позже. Да и Жене было глубоко безразлично, как все это воспринимала Катерина. Он ведь – настоящий романтик. Par concequance[59], его не интересовала реакция объекта поклонения. Он выдумывал историю, верил в нее, и этого достаточно. Полагаю, будь у него деньги на хороший дом в центре Монреаля с крепкими стенами и качественным подвалом с шумоизоляцией, Женя стал бы отличным Калибаном! Его ждал свой Фаулз. Вот он и встретил его – невысокого, с запавшими глазами, дико отросшей бородой. Наша машинка как раз сломалась, а поход в местную парикмахерскую стоил целое состояние… Ирина стала отращивать волосы – на своем пути к сияющей звезде Иерусалима. То есть, простите, сияющей манде Афин. Ну не совсем. Как-то по-другому называлось это место, куда Катя переехала вслед за отцом. Катя, ее мама и сестра. Имей Женя хоть какую-то практическую жилку, он бы обратил внимание на мать. Сочная бабешка, моложе Жени лет на пять… скучающая из-за разъездов мужа-идиота. Мы умоляли Женю дать ее телефон. Тот, блаженный дурачок, только отнекивался. Зачем нам эта старуха? Старуха! Засранцу стукнуло сорок шесть во время его выдуманного романа с Екатериной, чья мамаша отпраздновала тридцатишестилетие. И она для него, видите ли, старовата. Женя не обращал внимания на наше дружеское недоумение. Он был разновидностью гения… Что ему толпа! Одинокой колонной, воздвигнутой Пушкиным, сиял он над Монреалем, и яркий свет с его верхушки слепил экипажи самолетов, заходивших на посадку в аэропорт Трюдо. Звезда волхвов, последний герой, мамонт Сибири, спрятавшийся в лесах… Вот кем был Женя, и мы чувствовали это, пусть и подсознательно, и любили его, несмотря ни на что. А он любил Катю и ее манду. Разумеется, вечно так продолжаться не могло. История требовала развязки, во-первых. Во-вторых, Женя все время смотрел в телефон. Он нес холодильники, придерживая их одной рукой, а другой набирая сообщения своей любимой. Они общались с интенсивностью примерно 15 сообщений в минуту. Как дела, малыш, писал Женя. Привет, ничего, писала она. Как твои, малыш, писала она. Замечательно, спасибки, писал он. Эти пустые птичьи разговоры могли продолжаться сутками. Женя не спал, его шатало. Он не мог и стул поднять. Бывший когда-то одним из самых сильных грузчиков города, он поравнялся с Солнцеедом, который решил принять ислам и начал с того, что держал Рамадан. Все бы ничего, но он держал Рамадан осенью! Бедный уродец и ходил-то еле-еле. Но Женя… От Жени никто такого не ожидал. Мы привыкли к тому, что он быстр, как молния, и силен, как викинг. Как сильный викинг, хочу я отметить. Так или иначе, а Женя стал совершенно невозможным напарником. Я наблюдал его деградацию буквально в считаные месяцы. Когда в руке он не держал телефон, его пальцы все равно непроизвольно двигались, как будто он что-то писал. Привет, малышок, выстукивали его пальцы в воздухе. Салют, сладенькая, печатали они. Как твои дела, птенчик. Ничего, пупсик. А твои, лапулька. Так себе, солнышко. А чего, зая. Да так… трудно сказать, ласипуся. Муся. Зая. Пи. Ми. Я с тревогой наблюдал за тем, как лексикон одного из крупнейших специалистов аэрокосмической промышленности России стремительно сокращался до уровня среднестатистического китайского школьника. 300–400 иероглифов, вызубренных наизусть, и самая простенькая статья в газете. Даже хуже! Они с Катей спускались по эволюционной лестнице все ниже. Их письменность шагнула назад, в эпоху линейного критского письма. Закончилось все ранним финикийским алфавитом. 15 согласных и все. Даже пробелы между словами исчезли. Ккдлмл. Нчгтксбтвделкк. Дтксбнчнбвхж. На моих глазах Евгений покрывался глиной… Мы очень быстро стали друзьями. Во-первых, я рано узнал, что у него гепатит В, а такие вещи как-то заставляют относиться к человеку проще. Например, ты запросто отгоняешь его от своей бутылки с водой. Во-вторых, на перевозках, как на войне, все происходит быстрее, стремительнее. Люди прибывают и выбывают, как лейтенанты пехоты на фронт во Вторую мировую. Раз в две недели. Продержался сезон, считай – старожил. Возникает боевое братство. Каждый грузчик – твой товарищ. Значит, он никому не позволит тебя обмануть, обсчитать, обидеть. Ведь твой товарищ – он. Стало быть, ты – его и ничья иная добыча. И это его привилегия – тебя обсчитать, обмануть, обидеть. Я, конечно, преувеличиваю. Были и образцы доблести… верности… человеческого поведения. Все как на войне, говорю же! Например, как-то триста грузчиков – я сам не видел, но мне рассказывали, – перевозили дом богатого иранца, которого звали, по странному стечению обстоятельств, Дарий. Разумеется, аналогии никто не увидел. Они ведь безграмотные все! А кто грамотный, тот сует свою грамоту куда подальше, чтобы не прослыть умником. Ребята перевозили дом три дня и три ночи и падали замертво. Один, три, сто, двести пять, двести сорок… Бригадиром у них был Леонид, а работали они от Сергея из «Весттранса». Тот приезжал на второй день работы, становился на колени, умолял продолжать… Все были такими уставшими, что кто-то в шутку – без злобы, – предложил Сергею из «Весттранса» отсосать у самого себя. Тот воспринял призыв с воодушевлением. Все что угодно, лишь бы ребята работали! Разделся и быстренько изобразил из себя гуттаперчевого человека. Ну и зрелище! Многих тошнило… Само собой, Сергей травмировал спину, потому что давно уже не выходил на погрузки сам. Сидел в офисе, как паук… Еле разогнулся после. Иранец сказал, что в страховку этот случай не входит и платить за лечение он не станет. К концу третьих суток на ногах остались только бригадир Леонид и несколько самых закаленных парней. Сейчас на то, что ими были они, претендуют среди грузчиков Монреаля многие. Даже засранец-Виталик врет, будто был там. Но это неправда. Единственные, в чьем присутствии в том грузовике… «Фермопил-сервис»… арендовали у греков-мафиози из Старого порта… я уверен – это Женя-казах и Богдан-архитектор. Богдана я встречу позже… намного позже, так что и рассказывать о нем сейчас не стану. Женя же совершил тот подвиг. Но то, чем он на моих глазах стал, ничего подобного совершить не могло… Голова в телефоне, голова в манде… Глаза с поволокой. Рассеянный, никак не может сконцентрироваться. Мы долго думали, чем ему помочь, хотя все это, конечно, чистой воды лицемерие. Все знали, как помочь Жене. Деньги! Ему нужны деньги, вот и всего. Сумма, достаточная на билет в Грецию и обратно. Даже без обратного! Все знали, что Женя поедет в Грецию, увидит свою воображаемую манду… окунется в нее… вынырнет, отфыркиваясь… и улыбнется солнцу. А от манды уйдет, отмахиваясь. Фу, ничего интересного! Просто очередная мясная дырка, а он-то себе наворотил в мечтах… После этого Женя покушает салат из осьминогов, сыграет на флейте из косточки козы, побегает по пляжам Корфу и сядет на пароход в Америку. Там его заметят, когда судно будет достаточно далеко от берега, и захотят выбросить за борт. Но Женя улыбнется… скинет майку… и все престарелые пассажирки «Титаника» попросят капитана оставить обаятельного «зайца» за работу в кочегарке. Там, блестя глазами и тестикулами, Женя начнет наворачивать горы угля и жухлого мяса старушонок-пассажирок, пока не покажется статуя Свободы. Здесь он выйдет! Его ждет Канада, владения Ее Величества, а не какие-то там сраные Штаты с их анархией, которую здесь выдают за свободу. Короче, Жене нужно было повидать свою манду воочию, чтобы в ней разочароваться. А это уже проблема. В Канаде вам помогут чем угодно, только не деньгами. То есть вам здесь ничем не помогут. Грузчики собирали консилиумы… обращались к гадалкам… спрашивали знакомых психотерапевтов… А вот деньги не собирали! Единственным, кто мог просто и честно обозначить проблему – я это и сделал – был я. Как и единственным, кто мог дать денег, если бы они у меня были. А их не было! Я стал нищим, и 50 долларов оставались всегда той последней тонкой красной линией, которая спасала лагерь моей семьи в ту страшную зиму, в сравнении с которой зимовка в Крыму во время крымской кампании ни в какое сравнение не идет. О да. Несколько раз только 50 долларов и отделяли меня от разорения. Два раза я бросал в бой и эти резервы, и тогда мы оказывались лицом к лицу с колонной атакующих русских драгунов – в виде лютой зимы 2014 года, длившейся 8 месяцев, новых ботинок сыну, которые требовалось купить, и очков для дочери, потому что старые спадали… наконец, просто чека из продуктового магазина. Я и нищета. Один на один. В ту зиму я понял, что значит оказаться в павшей крепости. Но даже и тогда… какое-то чудо спасало меня. Мой Рузвельт умирал накануне 9 мая. Объявлялись какие-то копейки за книги… что-то из прошлой жизни… а то и кретины из Молдавии, которым казалось, что это престиж – заказать у меня какой-то там текст… – что-то похожее на соломинку… И брешь закрывалась буквально в момент гибели… Толпы захватчиков отступали, сопровождаемые моим изнемогающим стоном. Температура упала слишком низко, чтобы перевозить. При минус сорока и ветре в Канаде замерзают на лету птицы. Я лично подобрал на парковке у магазина IGA несколько окаменевших чаек, принес домой и, пока дети учились в школе, вымочил в ванной и ободрал. Выдал за уток! Три часа в духовке, и корочка хрустит! Дети были счастливы, и даже жена заставила себя что-то съесть. Вечно у нее нет аппетита. Лично я так умял половину тушки. Но мне надо было – я выходил в мороз и бродил по городу, как волк в окрестностях Калгари. Пять долларов там, десять здесь. Пытался устанавливать окна, плести корзины, ловить рыбу, преподавать в университете, попрошайничать, в конце концов. Нигде не ждали! Единственным местом, где меня приняли, оказались перевозки. Это бизнес русских, объяснили мне мафиози-итальянцы позже, когда мы обсуждали возможные способы нелегальной транспортировки лидеров разгромленной Армии Свободы Квебека От Англосаксонских Оккупантов. Все эти сказочки про интеграцию, плавильный котел… сказал мне Марио, выслушав мой рассказ и налив виски. Все это в задницу надо засунуть. Итальянцы заняты строительством, дорогами и заказными убийствами. Португальцы – рыбой. Румыны – содержанием домов и дальними транспортными перевозками. Негры – наркотиками. Арабы – наркотиками на дальних транспортных перевозках. Англосаксы – бизнес. Иранцы – врачи и сервис. Китайцы – мелкая торговля. Русские – программисты и грузчики. Нет смысла искать работу в чужих отраслях. Не суйся, убьет. А «кваки»? А «кваки» сидят в правительстве, мэрии и муниципалитетах и принимают свои 30 процентов «отката» от итальянцев, португальцев, русских и прочего понаехавшего дерьма. Все ясно, Владимир? Так точно, Марио! Мы выпили… Он нравился мне… у него была внешность повидавшего виды человека. Так оно и оказалось. Он не подвел нас и спас Максима, хотя для Каролин его услуги оказались уже запоздавшими. Но он выполнил свою часть сделки, что для Канады – нонсенс! Это я понял еще в ту зиму, когда отбивался от наседавшего врага – голода, холода и унизительной пустоты – последней двадцаткой с портретом Бабушки, Ее Величества Елизаветы Второй, каждая морщинка которой теперь знакома мне наизусть. Я так пристально смотрел на эту последнюю банкноту! Заклинал другие… Прибегал к колдовству… магии. Обмахивал купюрой порог дома. Клал под подушку… Последнюю надежду потерял! А у Жени, в отличие от меня, надежда была. Он верил в то, что они с Катериной встретятся и ее манда не разочарует его, в отличие от десятков… сотен других дыр, которые ему встречались в жизни. Он не унывал! Стойкий оловянный казах Женя! Так что, когда дела мои несколько поправились, я принял непосредственное участие в его судьбе. Своих денег у меня не прибавилось, но ведь всегда можно использовать чужие. В ящиках и шкафах клиентов, которых мы перевозили, как на грех пустовало недели три подряд. Но как раз на горизонте нарисовались ребята-индепандисты. Они верили мне все больше. Они читали в газетах о мулатке Джен, которую я задушил по заказу ее тупого мужа и которую выдал за агента канадских спецслужб. Я приводил их на встречи с грузчиками, которые ни слова не понимали по-английски и французски, и все спрашивали, чего от меня хотят эти «кваки»-педики. Эти оскорбления я переводил как заверения в верности делу Свободного Квебека. Я украл несколько ящиков с пластиковым оружием от пейнтбола, когда мы перевозили клуб из Сент-Жюстин в Доллар-дез Ормо, и показал его Каролин, Максиму и Надеж, не включая в подвале свет… Лишь фонарик… Они верили мне все больше. Давали денег все чаще! Так что я решил представить им Женю как нашего связного. Человек, который едет в Грецию. Там же самый разгар борьбы против капиталистов… проклятых англосаксов. Свободная Греция отказывает в унизительном диктате говнюкам из ЕС. Евгений – специалист по партизанской борьбе! Мы шлем его в Афины, где он договорится о канале оружия с Ближнего Востока через Турцию в Грецию, а оттуда пароходом в Канаду. Только представьте! Дебилы-канадцы поставляют оружие в Сирию, чтобы бороться против Асада… а мы это же оружие тайком ввезем в Канаду и освободим Квебек от дебилов-канадцев. Каково?! Ребята до потолка прыгали, когда я растолковал им детали плана. Прикрытием для посланника, сказал я, будет любовная история. О-ла-ла. Само собой, Катерина никакая не гречанка, не манда и не девственница… Она – э-э-э… курдка! Поэтому такая смуглая. Поэтому у нее ноги и руки волосатые! Шею она повязывает клетчатым платком… как Арафат, Ясер! и верит в свободу, демократию и право народов на самоопределение. Свою семью она потеряла во время ээээ Шанхагалингырчакской резни ээээ 1878 года… то есть, тьфу, 1978 года… и ее сиротой подобрал на границе греческий пограничник. Вырастил в традициях афинской демократии и свободы. Само собой, Женю я в это не посвятил. Он просто отправился к своей возлюбленной, получив от меня билеты… показавшись разок моим квебекским друзьям… Боюсь, они даже не поняли, о чем идет речь: ни Женя, ни Максим с Каролин. Женя в подробности и не вдавался. Он давно потерял способность к сопротивлению. Воли у него оставалось в Канаде не больше, чем у улитки. Он просто полз потихонечку куда-то. Никаких планов. Мыслей. Надежд. Он просто чуял запах манды и полз на него, шевеля усиками. Оставляя кровавый след… Кровь лилась из ран его напарников, на которых Жене стало наплевать. Он не следил ни за собой, ни за другими. Ему было все равно, ударишься ты локтем, выходя спиной со шкафом, или споткнешься и упадешь кувырком с лестницы. Плевать он хотел на свернутые колени, разбитые голени, содранную кожу. Он жил весь в телефоне… Лишь бы связь не отключили! Только бы Интернет оставался в маленьком квадратном предмете! Изредка телефон тренькал, и мы любовались фотографиями гречанки Катерины, которые та присылала своему старенькому поклоннику в Канаду. Катерина и пляж, Катерина и море. Сучка явно дразнила мужика… Понимала, что все это останется романом на расстоянии. Но она не учла главного. Женя был баболюб и верный рыцарь манды, как я уже сказал. И второе – он повстречал меня. А у меня есть скверная особенность – я реализую мечты… осуществляю их… чужие, конечно же, чужие! О своих речи не идет. С этим мне никогда не везло. Но я всегда был достаточно храбр… имел достаточно мужества… чтобы сказать – сделай это! сделай шаг… порви небеса… воплоти свои фантазии!!! Видимо, что-то такое есть в моих глазах… подталкивающее. Они все слушали. Никто не жалел. Не пожалел и Женя. Я просто дал ему билеты, пожелал счастливого пути. Бедняга даже не понял, что случилось. Не испытал ко мне ни малейшего чувства благодарности. Он слепо верил в судьбу, в то, что она ему возьмет да и подарит встречу с Катей… как дарила все встречи до сих пор. И разве он был не прав? Так что бедный уродец взял у меня конверт левой рукой – правой он тыкал в телефон… в образ манды Катерины-гречанки… – кивнул, пробормотал что-то… И все! На следующий день он улетел в Грецию. Мы все с нетерпением ждали его возвращения. Всем хотелось узнать, чем закончилась встреча. Ведь Катерина вовсе не знала, что Женя приедет к ней. Более того! Как-то раз он робко заговорил о том, чтобы им встретиться, и она подняла его на смех. Пора подумать о реальности, сказала она. Ты только и делаешь, что бабушку по телефону лохматишь… Пока до Жени дошло, что подразумевалось под «бабушкой», прошла целая вечность. Для нас вообще дни слились в один: наступала весна, сезон, и мы надрывались на перевозках по восемнадцать-двадцать часов. Вместе с грачами в Канаду прилетали новые порции иммигрантов. На этот раз настало время иранцев. Монреаль запах рисом и шафраном. Их вонючие специи отравили атмосферу города, белки в парках стали падать замертво прямо на дорожки. Иранцы сняли подо мной квартиру, и нам пришлось затыкать дымоход бумагой, чтобы спастись от вони. В автобусах гомонили важные, серьезные мужчины с оливкового цвета кожей. Иранцы! Все они были инженерами… директорами… так, по крайней мере, рассказал мне сын, когда пришел из школы. Восемнадцать из двадцати пяти его соучеников стали иранцы. Все на вопрос, чем занимается твой отец, отвечали: он инженер… директор… Все не врали! Иранец умирает, но не сдается – он никогда в жизни не пойдет на стройку… разгрузки… Никакой работы руками! Они сидят дома, варят плов со специями и едят его. Пьют чай. Мало денег? Чуть-чуть меньше плова. Совсем мало денег? Едят специи. Деньги исчезли совсем? Пьют чай. Инженеры и директора, магистры и доктора. И у каждого – сочная, плотная манда от тридцати до сорока пяти лет – семейные пары примерно такого возраста выпускали из Ирана в Канаду. В штанах в обтяжку. Если баба одета более чем вызывающе, к гадалке не ходи – иранка! Этим они компенсируют отсутствие свободы дома… Говорят, самолет взлетал над Ираном, а их женушки уже бежали в туалет – сбросить с себя паранджу, платок и накрасить губы поярче. Так ярко, что в Канаде помада еще года три не сходила! Их штаны врезались им в манду. Штаны? Иранки носили колготки в обтяжку… те почти лопались… я видел буквально каждую складочку манды… И все это в автобусе! Я приучился к особенной стойке, вполоборота. Так, чтобы эрекция была не видна. Все как в школе! Вторая молодость! Сучки это чувствовали, улыбались, глядя на меня… разлепляли сцепленные помадой губы. Они обожали самую яркую из самой красной. Из-за этого губы каждой до ужаса напоминали мне манду. Я чувствовал, что схожу с ума, как Женя. Пришлось купить машину. Как купить?.. Конечно, в долг. Все в долг. В Канаде все можно в долг, даже умереть в рассрочку. Я уже говорил, впрочем… Но и машина не помогла: я только и делал, что головой вертел, проезжая по улицам. Два раза в аварию попал, четырежды поцарапался, подняли страховые выплаты! Пришлось выдумать для Максима с Каролин нашего человека в Торонто. Глубоко законспирированного русского разведчика, симпатизирующего идее независимости Квебека. Платили мы ему двести долларов в месяц. Ну то есть мне. В то же время это особенно ничего не изменило, потому что мне временно перестали платить в GERNUMe. Что-то у них там не срослось, не получилось. Все как у русских принято. Много патриотизма, мало денег, и все через жопу. Так что мне пришлось вновь начать делать идиотские репортажи для радио в англоязычной провинции за 20 долларов. Долг за квартиру опять подрос. На заправке обкуренный негр куда-то нажал два раза, и с карточки моей испарились последние сорок долларов. Остатки хлеба в доме приобрели вкус лебеды. Запахло гарью. Над домом закружились чайки, намеревавшиеся отомстить за тушки павших товарок, которые мы сожрали зимой. Показались палые листья, переживавшие лето под коврами искусственного дерна. Иранцы блестели золотыми украшениями, носили джинсы а-ля 80-е и заправляли в эти джинсы рубашки. Само собой, в Канаде они чувствовали себя как дома. Канада – воплощение 80-х! Думаю, гимн страны рано или поздно изменят на какую-нибудь из песен Сиси Кейч. Кроме того, пожаловался мне Малыш Даун, его родители купили ему приставку «Марио». В двадцать первом-то веке! Но идиотам казалось, что это так мило. Ретро – это же так модно! Малыш Даун только и делал, что плевался при виде своих приемных родителей, а те, идиоты, никак понять не могли, что речь идет об отвращении, а вовсе не неконтролируемом процессе слюноотделения. У меня тоже слюни текли. Только от зависти! У них такой богатый дом был… Я приходил домой к Малышу Дауну под видом добровольца, чтобы погулять с мальчиком. Доброволец! В Канаде все обожают добровольцев, потому что это даром. Вас ждут в добровольцах на фестивалях, в фирмах, в школах и университетах, на улицах и помойках. «Компании нужны добровольцы. Стаж – неоплачиваемый». Все это подается под соусом того, что ты якобы наберешься местного опыта. Ты его наберешься! Другой вопрос, что ты с ним делать будешь. На работу тебя как не брали, так и не возьмут, горько жаловался я Малышу Дауну, выкатывая коляску с ним на улочки плато Монт-Рояль… с завистью глядя на дома богатых англичан и франкофонов… В этом квартале – никаких разногласий! Общий знаменатель, деньги. Старик, ты все видишь в черном свете, объяснял мне Малыш Даун. Замолкал, чтобы прохожие не услышали, как мы разговариваем. В конце концов, он был годовалый малыш, и не все знали, что он умеет разговаривать. Я изображал добровольца из фонда помощи Особенным Детям. Словосочетание это бесило Малыша Дауна. Можно подумать, вашу мать, сплевывал он через не выросшие еще зубы, что я не знаю, каким синдромом страдаю. Даун, Даун, Даун… Даун! Лицемерные канадские бляди, шипел Малыш Даун. Только и делают, что пытаются унизить тебя под маской заботы. Впрочем, о чем я. Ах да. Старичок, говорил он мне. Ты жалуешься, ноешь… А ведь есть множество стран, в которых живется куда хуже, чем тут. Я понимаю твой стресс. Твое отчаяние. Но представь себе на мгновение, что ты в какой-нибудь Украине сраной. Там людей живьем сжигают или снарядами огороды обстреливают. Афганистан? Пакистан? Иран этот… откуда инженеры с женами в помаде и со своим шафраном понаехали. Или тебе охота в Колумбию, на разборки наркоторговцев? Кстати, оживлялся Малыш Даун, если мы и в самом деле хотим замутить движуху с независимостью Квебека, нам нужны деньги, а что даст больше денег, чем торговля порошочком, а? Мы могли бы класть мешки с наркотиком в его детскую коляску, и туда же – деньги… Притормози, просил я его. Мы и так использовали Малыша Дауна как прикрытие. Я прикатывал коляску с ним на улице Святой Катрины – где нам неизменно рады были проститутки, наркоманы и прочее отребье вроде меня, – и катили к фургончику розового цвета. Там Максим продавал книги. Первая передвижная библиотека – книжный магазин Монреаля! Это для непосвященных… Для нас же – передовой оплот… передвижная крепость сторонников независимости. Отсюда я забирал листовки и прокламации и в коляске Малыша Дауна развозил их по району. Оставлял то там, то здесь. В листовках призывались к оружию все свободные люди Квебека. Иногда, чтобы спутать следы, мы печатали что-то вроде «Вся Канада станет мусульманской вы свиньи неверные!» и с удовлетворением смотрели в вечерних новостях очередной погром, который полиция устраивала в религиозных центрах. Тем более те и правда считали всех неверными! Иногда мы печатали фотографии депутатов Консервативной партии с фаллоимитатором на лбу. Порой, чтобы спутать следы – я считал, что это задача номер один… пусть у чекистов закружится голова… – призывали англофонов начать резню. «Сограждане! Мы в опасности… Франкоговорящие свиньи и мусульманские фанатики, которых они выпестовали своей болтовней про свободы, намереваются устроить нам погром. Мы должны действовать на опережение! Сегодня в полночь, по звуку колокола на церкви Святой Ирины, все дома с меловым рисунком лилии должны быть разграблены, а их обитатели – и взрослые и дети – вырезаны. Кровь и кинжал!» Люди нервничали, ведь лилию мы рисовали там, где придется. Все запутались, полиция нервничала, городские власти беспокоились. Этого мне и надо было. Много шума и – ничего. Моим «квакам» все это ужасно нравилось… заводило их. Они наконец-то очутились в Деле. Относительно себя я был спокоен. Полицейские патрули катили мимо. Улыбались мне и говорили быть осторожнее. Мне все верили, все меня любили. Я же bénévolé[60] и у меня в коляске лежит обосравшийся даун. Так что мы с малышом чувствовали себя в полной безопасности и часто говорили о том, куда бы мог запропаститься Женя. Для товарищей по борьбе я сочинил историю о гибели в Европе от англичашек. Но для нас судьба Жени оставалась совершенно не ясна. Он не звонил, не писал… А потом мы о нем забыли, как забывают в Канаде всех, кто уехал, на следующий же день. И дело тут не в сантиментах, а в зависти. Чтобы эмигрировать сюда, нужно мужество. Но в два раза больше мужества нужно, чтобы вернуться домой.

* * *

Я тоже уезжаю! Правда, не навсегда, увы… Получил приглашение на книжную выставку во Франции. Еще один шанс почувствовать себя Синдереллой, безумной Золушкой в порванных на коленях брезентовых штанах и с дрожащими руками, истекающими потом под резиновыми перчатками. Все лучше, чем лишай! Экзема, чесотка, золотуха… Чем там еще болеют наши клиенты и грузчики, которые исполняют при клиентах роль чертей в аду при грешниках? Да всем на свете! Даже лихорадка Эбола нашлась у одного парня из Африки. Он два дня как прилетел из Республики Чад, обманул пограничников – доверие, в Канаде все строится на доверии, если, конечно, речь идет не о таких восточноевропейских мразях, как мы. Получил документы! После этого вышел из здания аэропорта на свет божий в канадском его исполнении, и… Бамц! Рухнул в обморок прямо на асфальте. Конечно, его не вернули в карантин и не сдали врачам. Страховку-то бедняга купить еще не успел! Но и брать на себя его нелепо распростершееся черное тело и его болячки пограничники не захотели. Собственно, теперь он – проблема внутренних властей. То ли полиции, то ли службы по иммиграции, но не той, что в аэропорту, а той, что… а это ведь, как вы сами понимаете, совсем другой тип службы… Заполните циркуляр номер… Форму от… Необходимы следующие бумаги… Короче, они устроили над телом бедного парня спор, целую дискуссию… Средневековый диспут! А он все кашлял да отплевывался кровью. Потом и обосрался! Прямо на асфальте, прямо у входа в аэропорт! В дерьме его копошились бациллы Эбола, настолько явные, что никаких сомнений в причине заболевания не появилось. Тут стало ясно, что запахло жареным и нужно что-то срочно предпринимать. Это и было исполнено! Наряд полиции моментально сел в машину и скрылся в неизвестном направлении. Медики и пограничники тоже сбежали. Само собой, «с целью сохранения ценных специалистов, способных принести пользу и процветание независимому в будущем Квебеку». У аэропорта остался только умирающий от Эбола африканец, который ни слова ни кумекал ни по-французски, ни по-английски, и толпа таксистов. Тем было на Эбола плевать! Подумаешь, Эбола. Срань какая. Да каждый из них – пакистанцев, индусов, сикхов, арабов, словенцев, русских из Таджикистана – такое видал в своей жизни, что никакой сраный Эбола и рядом не стоял. И не валялся! Каждый из них пережил этническую резню в Пешаваре… нападение террористов в Дели… бомбежку в Донбассе… резню в Сребреннице… погромы в Душанбе… Да они на вертеле этого Эбола вертели! Так что никто из таксистов не испугался, нет. Каждый готовился проявить милосердие. Отвезти парня домой. Оставалось выяснить: куда именно и на какие, собственно, деньги. С адресом разобрались быстро. Умирающий выкашлял из себя кусок легкого, сгусток крови и несколько слов. С помощью «Гугл-переводчика» в телефоне одного из таксистов адрес определить удалось. А что насчет денег? Тут умирающий слегка ожил. У него нет ни копейки. Ну это совсем неинтересно, таксисты начали потихонечку расходиться. Африканец собрал в кулак мужество. Выкрикнул, что даст алмаз. Какой именно? Откуда? Когда выяснились подробности, остались самые стойкие. Итак, владелец старенькой «Тойоты», пакистанец Ахмед, подсадил негра – тот оказался внучатым племянником людоеда и императора Его Величества Бокассы – в машину и повез. Весь салон выпачкался в дерьме и крови! Ахмед даже собирался показывать их клиентам, рассказывать об этом удивительном, да благослови Аллах разнообразие нашей жизни, случае. В общем… Приехали, конечно, не туда. Ахмед так и не разжился навигатором на десятом году жизни в Монреале. А города он, конечно, не знал. Зато доехали быстро! Мчались ведь со скоростью 140 километров в час. Так страшно, что даже умирающий слегка засмущался и попросил, если это возможно, ехать медленнее. Так уже приехали! Ахмед резко затормозил, негра выбросило через лобовое стекло. Хорошо, стекла не было! Стеклом, как и навигатором, Ахмед так и не разжился. Но в Канаде технического осмотра автомобилей нет и частная инициатива поощряется, так что Ахмед мог таксовать. Имел право! Он не просил рыбу, у него была удочка! Ржавый старый автомобиль с летней резиной, без лобового стекла и навигатора. Отсутствие резины, кстати, негра и спасло – торможение оказалось таким удачным, что его выбросило не под колеса, а прямиком на балкон дома. Так он попал в квартиру. Когда выяснилось, что адрес не тот, и вообще, район не тот, было поздно. Наступала зима, квартировладелец не мог изгнать нашего африканского друга из занимаемой им жилой площади. До лета вопрос жилья решился. Оставалось разобраться с оплатой. Ахмед, мужественный, как все пакистанцы, – если, конечно, верить пакистанцу Ахмеду, – заходит в квартиру с Нимбасой (так его звали) и запирает дверь. Садится. Ждет. День, два… Ничего! Возникает дилемма. Можно выйти, чтобы купить в аптеке слабительное, и помочь Нимбасе облегчить душу и кишечник… показать, наконец, проглоченные перед вылетом из Африки алмазы. Но тогда Нимбаса может покинуть помещение. Монреаль – большой город. Ищи-свищи. Опять же, все негры на одно лицо, уверен смуглый Ахмед, неотличимый от десятков тысяч Нимедов, Сусранов, Пешваров и прочих пакинстанских Ганди. Не опознаешь! Оставалась крайняя мера. Жестокий, как все восточные люди, Ахмед отправляется на кухню, берет в руки огромный кривой нож. Сразу вспоминается история про огурцы и султана. Не слышали? Нет? Не стану и рассказывать! Ахмед идет в комнату, где совершенно излечившийся уже от Эбола смуглый Нимбаса мужественно сжимает ягодицы, останавливая естественные порывы. Надеется, что пакистанец простит долг, махнет рукой и уедет. Наивный! Ахмед входит в комнату и рассказывает Нимбасе, что именно с тем сделает, чтобы получить, наконец, доступ к вожделенным алмазам. Нимбаса бледнеет, звонит в полицию. Сразу видно, свеженький иммигрант! В полиции Нимбасе популярно – как механику Кураева – объясняют, что пока его не зарезали, тревожить органы безопасности никак нельзя. К тому же… Он женщина, подвергшаяся угрозам мужа? Нет… Несчастное животное, которое мучают хозяева? Тоже нет… Может, подросток, которому родители воспретили курить травку и трахаться в подъезде? Увы! Ну а раз так, то чего ему, собственно, нужно? В полиции бросают трубку, отчаявшийся Нимбаса, забыв о гордости Черного Континента, – Ахмед возвышается над диваном и ухмыляется как Осама, узнавший о падении башен-близнецов, – сообщает, что он животное. Домашний питомец. И его мучают! На это в полиции резонно замечают, что животные разговаривать не умеют. Ахмед начинает помахивать ножом у живота Нимбасы. Тот верещит в трубку, что он несчастный ниггер… ему срочно нужна помощь… Тетка на том конце провода механическим голосом с квебекским акцентом объясняет ему, что он допускает расистские высказывания, и это нехорошо. Ниггера сейчас зарезать! – кричит Нимбаса. Не ниггера, а чернокожего канадца, – говорит назидательно сотрудница полиции. Это ничего не менять! – верещит Нимбаса. Острие все ближе! Это менять все! – говорит сотрудница полиции и снова вешает трубку. Нимбаса глядит на Ахмеда глазами, полными слез, и дает обещание справиться с делом доставки алмазов сегодня же. Пакистанец, который уже утратил веру в человечество в целом и чернокожей его части в частности, заявляет, что не уйдет из комнаты. Нимбаса покорно вздыхает. Придется не стесняться! Он садится в угол, кряхтит… Тут Ахмед вскакивает с дивана, куда уже присел с чашечкой кофе. Велит сделать это на кусок стекла, чтобы не затерялись алмазы. Что это Нимбаса себе позволяет? Он что, скотина, что ли, животное? Это Монреаль… цивилизованный город… тут в квартирах на пол не гадят… да и пол грязный же! в крайнем случае прикрывают дерьмо тряпочкой. А их случай – особый! Нимбаса послушно обходит квартиру. Стекла нигде нет, снимают со стены зеркало. Кладут на пол, и Нимбаса глядит на повисшего над ним перевернувшегося вниз головой Нимбасу, который собирается на него посрать. Вот это фокус! Да, в Африке о таких приключениях парень и помыслить не мог. Просто работал надсмотрщиком на алмазных копях, насиловал и убивал детишек, которых туда сгоняли работать с окрестных деревень… ел человечину у двоюродного дедушки на пирах. Провинциальная африканская рутина. А тут – такая феерия! От волнения Нимбаса даже обделался. А нашему Ахмеду только этого и нужно. Он отталкивает Нимбасу, опускается на колени, и запускает руки… по локоть! буквально по плечи!.. туда, где, по его мнению, должны лежать десять алмазов, проглоченных Нимбасой в качестве скромного вклада в экономику Квебека. Ищет. На лице – блаженная улыбка. Как будто ванну из молока принимает. Все бы ничего, только Нимбаса, как и все иммигранты, оказался никчемным, пустым, тупоголовым трепачом… Самозванцем! Никаким императором его дядя не работал! Он даже графом не служил! И князем, и бароном. Обыкновенный ниггер, как их Ахмед называет. Про алмазы он все придумал, чтобы его провезли на такси даром через Монреаль. И про Эбола он придумал. Не было у него никакой Эболы. Просто обычная тропическая лихорадка, осложненная вирусом иммунодефицита, который Нимбаса подхватил, когда девчонкам в деревнях юбки задирал. Те не отказывали. Еще бы! Задирал-то он одной рукой, а в другой был автомат Калашникова. Уж насчет этого Нимбаса не соврал, да. Он и в самом деле был капо… надсмотрщик… На его счету было 2156 смертей. Он знал точно, потому что каждого убитого отмечал пятнышком туши под кожей на пятке. От этого пятки у него стали черные, что, в общем, для негра не удивительно. Собственно, я к чему. Ахмед сильно ошибся в Нимбасе, потому что именно Нимбасса был из них двоих настоящий головорез и убийца. Ахмед же был обыкновенной восточной пустышкой. Велеречивой, многословной, громогласной, и совершенно – абсолютно – пустой. Вакуум. Вот кто Ахмед. Так что, когда он стал копаться в дерьме Нимбасу, пытаясь отыскать там алмазы, немножечко потерпеть, чтобы сорвать куш – кстати, разве не тем же самым мы занимаемся всю жизнь? – Нимбасу подошел сзади, достал из штанов специальный шнурочек… Накинул на шею пакистанцу. Крутанул так, крутанул этак. Перекрутил, раскрутил. Играл, как кошка с мышью. Ахмед – жирная, глупая восточная мышь – пищал, хрипел и сопел носом, из которого текли сопля вперемешку с кровью. Задушил его Нимбаса примерно на пятый час этих с ним игр. Позже объяснил мне, почему. Дело в том, Мастер, говорил мне Нимбаса, хотя я очень и не любил, когда меня так называют, но ему позволял – уж очень многим Нимбаса оказался мне обязан, – что убийство – это как секс. Нужно смотреть в глаза бабе, которую трахаешь. И человеку, которого убиваешь. Это так… сладко. А слаще всего – смотреть в глаза человеку, которого и убиваешь, и трахаешь. Я тогда даже спрашивать не стал, что он с Ахмедом еще сделал, помимо того, что задушил! Но в целом мысль Нимбасы мне понятна. Что-то такое от Чингисхана мы уже слышали. Многие люди сейчас живут, воспроизведя – бессознательно – опыт предшествующих поколений. С очаровательной наивностью открывают для себя принципы «Государя», основы «Государства», героизм «Анабасиса». И снова и снова им кажется, что все это – в первый раз. Только с ними! Этим нынешнее человечество страшно похоже на подростка. Максимализм! Неприятие опыта! Наивная вера в свою уникальность! А что в них уникального? Мешки с мясом, дерьмом и кровью. Стоит надавить каждый из них, как все это – уж по меньшей мере, дерьмо и кровь, – начинает брызгать. Ахмед не стал исключением. Когда Нимбаса душил пакистанца, у того текла кровь из носа, ушей и даже глаз. Ну и дерьмо отовсюду. Конечно, алмазов там не было. Просто органика… Омертвевшие части тела. Когда Ахмед умер, Нимбаса разделся и танцевал, голый, у зеркала. В окне блестели вдалеке небоскребы в даун-тауне Монреаля. Самолеты взлетали и садились, иммигранты волнами катились в город: сначала гигантская, страшная волна попадала на умело созданный волнорез – иммиграционные службы контроля… расселение по районам… распределение по квалификации… – и вот уже огромная стена цунами, грозившая похоронить под собой город, оседает, падает, растекается жалкими ручейками. Нимбаса очень жалел Ахмеда. И еще больше – себя! Ведь он, Нимбаса, еще в Африке стал подозревать, что с ним что-то не так. Одна белая сучка, толстожопая сотрудница какого-то гуманитарного фонда со сложно произносимым названием – Нимбаса выкрал ее из палаточного лагеря беженцев, где та учила детей читать, и неделю трахал в джунглях, перед тем как изрубить мачете, – все ему растолковала. По-научному! Оказалось, что у Нимбасы психологические проблемы, обусловленные враждебной средой и детской травмой. Отец трахал его мать (точнее говоря, семерых матерей, потому что у старика было семь жен) у Нимбасы на глазах. Это, вкупе с недостаточными средствами воспи… Дальше сучка ничего не сказала, потому что Нимбаса уже крошил ее мачете, как томат на соус, и получал свой очередной рабочий оргазм. Да, он кончал, только убивая. Бывает! Я знавал людей, который куда худшие вещи проделывали, чтобы кончить. Так Нимбаса и сказал. Бедняга от счастья и радости, что его хоть кто-то понял, со слезами на глазах упал на колени. Он и так многим обязан Мастеру, а тут… Да ладно, Нимбаса, брось, говорил я. Чем же он был мне обязан? Все просто. Я видел в Нимбасе того же, кого видел и в других. Человека. Это не звучало для меня гордо, но и не выглядело приговором. Меня не смущал цвет кожи Нимбасы. Черные, по-моему, такие же ублюдки, как и белые! И ничем в своей ублюдочности они не уступают желтым! Единственные, кто хоть немного сохранил в себе что-то… человеческое – краснокожие. Но их нет. Их вырезали. Собственно, поэтому их жалкие остатки еще и считаются людьми. Будь их чуть побольше, имей они возможность – как черные, белые или желтые – усесться кому-то на грудь… уж будьте покойны – ублюдками стали бы и краснокожие. В этом весь фокус. Парадокс цивилизации. Человечность – удел проигравших. А я – лузер от самого своего рождения. Поэтому я – лучший друг сирых, убогих, нагих и извращенцев. Типа Нимбасы, который устроился от безысходности – все, что он съел в Африке, ему пришлось высрать во время приключения с Ахмедом – в компанию по перевозкам. Само собой, парня травили. Молдаване – страшные расисты. А грузчики – почти сплошь все молдаване. Чего только не выслушал о себе Нимбаса, представившийся нам всем Сэмом, студентом из Франции, у которого в Париже двое детей. Черная жопа, обезьяна, животное с двумя руками и человеческой головой, сын гориллы, шимпанзе и путешественника Ливингстона… Бедолага плакал ночами! Убить всех грузчиков он просто бы не смог физически, да и зарабатывать где-то надо. Чувствовал себя изгоем! По ночам, пытаясь развеяться, выходил на станцию метро Place des arts и подбирал в переходе под стеклянным куполом шлюшку в военных ботинках и хипповской куртке. Лет двадцати – двадцати пяти. Мыл, причесывал. Трахал. Ну и, вестимо дело, убивал. Он позже мне во всем этом признался. В знак доверия! Мастер, сказал он мне, я не могу дать тебе алмазов или мальчиков… лошадей или землю… Поэтому я отдам тебе все, что у меня есть. Мою тайну. И раньше чем я успел остановить его, рассказал все, как на духу. В Монреале он, как кот, давивший птенчиков, расправился с дюжиной беззащитных попрошаек. Причем первых пятерых он еще и съел. Как и Ахмеда! Это-то как раз я понял… Первые две недели работаешь на чек, и денег нет. Сил тратишь уже намного больше, чем когда лежишь на диване, так что… Нужно питаться! Хорошо кушать! Поэтому Ахмеда и шлюшек Нимбаса-Сэм варил и ел первое время своей работы грузчиком. А потом пошли чеки. Купил еды… Телевизор. Новый диван… Спиннинг… Нет, рыбалка Нимбасе совершенно безразлична, но ведь к спиннингу полагается леска. Целая катушка прочной, толстой, качественной лески. Такая на глотке, когда душишь, даже и не видна. Человек, словно околдованный, хрипит и синеет и все смотрит, смотрит и смотрит тебе в глаз… Сэм, прошу тебя, просил я Нимбасу. Тот говорил – да, Мастер. Мастером он звал меня потому, что каким-то чудом узнал, что я пишу книги. Хотя отчего чудом. Ведь Нимбаса, в отличие от молдаван, эмигрировавших в Монреаль, умел читать, писать и пользоваться поисковыми системами в Интернете. Так вы писатель! К тому времени он уже обращался ко мне на «вы». Я не материл его в лицо, не говорил о нем гадостей за спиной и справедливо распределял нагрузку, когда нам выпадал сюрприз в виде беговой дорожки или стиральной машинки со стальной центрифугой и на цементной подошве. Отнесся как к человеку! А потом еще и писателем оказался… Нимбаса был африканцем, поэтому образованных людей уважал. В этом африканцы отличаются от молдаван, да. Тем приходилось врать, всячески занижать уровень… С молдаванами мы сошлись на том, что у меня диплом колледжа. Но и это чересчур. Большинство моих коллег и школу-то не закончили. Но им можно – молдаване люди смышленые с рождения, сообразительные. Талантливая нация… не то что эти мрази черножопые, ниггеры сраные. Молдаванам университеты не нужны. Жизнь в Молдавии – наши университеты! А ну-ка, поторапливайся, жопа черножопая! Послушный Сэми-Нимбаса, потея, носил коробки и слушал, как над ним издеваются. Тут на погрузки пришел я. Рассказал ему про Абиссинию… путешествия Марко Поло… про то, как проводники лечили Ливингстонову лихорадку паром… копи царя Соломона… а? Обращался на «вы», желал доброго дня, интересовался здоровьем детей. Меня не то чтобы очень интересовало это. Я просто дал себе слово бриться каждое утро и постараться не опуститься, насколько это возможно. Конечно, слова я не сдержал. Но попытка состоялась. И она принесла мне – словно бутылку с письмом на берег волной вынесло – преданного друга. Нимбаса в рот мне смотрел. Это нам очень пригодилось, когда парни из Армии Освобождения Квебека что-то заподозрили и решили взять меня за задницу. Тут-то Нимбаса и провернул для меня парочку операций, благодаря которым моя пошатнувшаяся в глазах квебекуа репутация свирепого русского – отчаянного сепаратиста… – вновь укрепилась. Да, Нимбаса убивал для меня людей. В смысле, я просил его об этом. Но это ерунда в сравнении с тем, что я напомнил ему о том, что он – человек и обладает каким-никаким, но все же достоинством. Пусть он и называл за это меня ненавистным мне словом Мастер. В конце концов, Мастером я уже не был. Или еще не стал. Все, что у меня оставалось из прошлой жизни, – желание иногда выкрикнуть слова, приходившие мне в голову, в бездонный колодец. Иногда я усилием воли справлялся с позывом. Тогда на моей голове шевелились ослиные уши. Уж лучше кричать! Я срывал тростник, я делал из него флейту и платил семь долларов четырнадцать центов за то, чтобы эту флейту принес из школы мой сын. Он играл на ней нежные, печальные песни… изредка перебивая их героическими пэанами[61], которые, я, впрочем, не очень любил. Зато я любил смотреть, как сын играет, а дочь, усевшись напротив него по-индейски, следит за ним взглядом. Напряженно, внимательно. Так, должно быть, я смотрел на мир и людей в то время, когда еще не был измочален настолько, что пытался спрятаться в первой же мусорной щели, которую завижу. Мой сын играл для моей дочери, и оба они – маленькие, далекие, – напоминали мне последнюю пару индейцев. Нежные образы ушедших куда-то народов… истребленных племен… слишком добрые, чтобы противостоять этому миру. А что он? Безумная мясорубка, в которую бросают отходы – пластик, мебель, мясо, кожура бананов, гнилые фрукты, полиэтиленовые пакеты, испорченная рыба, никому не нужные книги, речи политиков в ООН, показную набожность и болтовню о правах кого бы то ни было – и из которой вылезает омерзительная смесь бурого цвета. Мышление современного человека… Человека обычного! Эта мясорубка хотела пожрать моих детей, как когда-то меня. Но я-то не сдался! Нет. Оказался слишком прочным. На мне механизм запнулся, шестеренки дрогнули… Попытались было завертеться, да не сумели. Уж очень прочные кости у меня оказались. Ну и что. Тоже мне, велика важность. Никто возиться не стал… процесс не останавливают из-за досадной мелочи. Машина, пожевав да не справившись, выплюнула меня на помойку. Кучу мусора, над которой летают слетевшиеся на поживу чайки и по которой бродят бомжи. Здесь я и лежу, ошалелый, и гляжу в небо. Оттуда на нас гадят птицы. И оттуда же раздается голос Нимбасу, как-то принявшего участие в уничтожении целой деревни – двести душ, включая детей. Я бы и рад его остановить, да не могу. Рот мой забит тленом, руки – где-то подо мной, в мусоре и металле. Так что я воображаю себе музыку флейты в руках моего сына… внимательное лицо дочери… и постепенно помойка растворяется… И голос Нимбасу становится все приятнее и тише… Умиротвореннее. Да, знакомство со мной смягчило парня. Так, он перестал убивать детей. Жертвы младше 18 стали для него табу. Еще я попросил его не душить женщин, которых он трахает. Сэм виновато объяснил мне, что таким образом он достигает разрядки. Тогда мы стали искать компромисс и поладили на том, что он будет убивать тех, кого я попрошу убить. Таким образом, мы сделаем его… хобби более безопасным – ведь Сэм по-прежнему не в курсе cultural reference местной жизни, – и заодно выгодополучателем стану я. Он обезопасит себя и поможет мне. Идет? Конечно! Сэм едва ли не плакал от счастья. Он считал себя моим должником… Хотел расплатиться! Об этом мы с ним переговорили, когда несли с четвертого этажа старенького потрескавшегося внутри и снаружи триплекса огромный холодильник «Вирпол». Англичане и тут подгадили! Самые большие и самые тяжелые холодильники – у «Вирпол». Здание – трехэтажное, а этаж – четвертый. Как так? Все просто! В Квебеке нет первых этажей. Это, видите ли, rez-de-chaussée[62]… Стало быть, нормальный второй этаж – это для них первый, третий – второй, и так далее. Многие жульничают с подвалом. Из-за склонов холмов… проклятый Монреаль построили, как водится, на холмах, во многих домах подвал – на уровне первого этажа. Таким образом, их якобы первый этаж – третий. А якобы третий – шестой. За этажи, разумеется, не доплачивают, хотя должны. Это наводит меня на некоторые мысли. Поскольку сегодня мы с Сэмом работаем на Сергея Грея… – нет, это не фамилия – я хочу знать, не хотелось бы Сэму задушить Грэя и трахнуть? Само собой, глядя в глаза. Сэм, чернея (в смысле, краснея), объясняет мне, что мужчины его не очень возбуждают. Сэм стесняется, признаваясь. Он уже понял, что в Монреале это стыдно. Ладно. Решаем отложить расправу с Греем на потом. Грей он потому, что у него грузовик – серый[63]. Цвета мыши. Конечно, маленький Грей – ниже меня на полголовы – молдаванин. Но особенный! Он говорит по-русски, выступает за партнерский союз Молдавии с Россией… уверен, в Москве этому рады безмерно! и требует безоговорочной ориентации страны на Восток! Маленький патриот! Спешит излить все это говно на меня, пока мы с ним едем и перевозим имущество толстой индуски, разошедшейся с мужем-квебекуа. Она думала, он настоящий мужик – будет ее трахать, бить по выходным, заведет себе вторую жену, сделает ей ребятишек пять и обольет серной кислотой, когда она выпьет чашечку кофе с другим мужиком в баре по соседству. Какая глупость! Это же квак! Он трахал ее раз в месяц, не ударил ни разу, прожил с ней пять лет, предохраняясь так, как будто это он мог залететь, а не она. А когда увидел в баре с кофе и мужиком, написал по электронной почте письмо, спрашивал: уйти ли ему сегодня на ночь или она с другом пойдет в отель? Ну и дела! Это что, мужчина? Так что мы увезли индуску от ее квакающего канадца: ее мебель, холодильники и даже старый, потрескавшийся аквариум. И бультерьера. Он был живой, кусался… Так что я отвлекал псину, размахивал руками у нее перед акульим носом, а Сережа Грей накинул на пса сзади старое, пыльное, вонючее одеяло. Мы замотали собаку, быстро заклеили скотчем. Получился безумный сверток, типа куколки. Из нее явно должна была выпорхнуть разъяренная бабочка, так что я постарался смыться с разгрузки поскорее. Но это позже. А пока Сережа Грей рассказывал мне, как презирает тех молдаван, которые предпочитают партнерству с Востоком союз с Западом, и тому подобную хренотень, до которой мне дела не было. Чем глубже яма с дерьмом, тем выше пики геополитики, которые покоряют выходцы из бывшего СССР. Общее безумие… Вообще-то, Грей не должен был выходить на погрузки. Он владел грузовиком… именно владел – как русский князь волостью… но его водитель, Виталик-засранец, в очередной раз заработал диарею. Съел что-то испорченное, заел яблочками, запил пивком. Наутро лопнул, запачкал всю квартиру. Пришлось переезжать. Поэтому компанию мне составил Грей. С перекошенным на одну сторону ртом, маленький патриот русской Молдавии. Всю эту болтовню я выслушивал десять часов. Конечно, индуска не дала чаевых. Конечно, Грей сказал, что у него нет сдачи с двухсот пятидесяти долларов. Дали нам двести пятьдесят, должны были двести сорок. Конечно, Грей не поделил со мной те десять долларов чаевых, что вымогнул таким образом с индуски. На прощание он сказал мне, что мы, русские Молдавии, должны держаться единым фронтом… Задушить ползучую гидру румынского унионизма! И ушел, с моими пятью долларами в кармане. Как дико слушать все это здесь, в далекой и совершенно чуждой всем этим африканским и восточноевропейским страстям Канаде. Как нелепо! Но они не понимали этого… Они готовы были – да почему были, они готовы и сейчас – удавить друг друга из-за доллара… пятидесяти центов… Но при этом страстно желали, требовали!.. чтобы все проявляли немыслимое единение в деле, которое именно им… каждому из них… казалось важным и необходимым. Если мой собеседник был сторонником ЕС – что бы это ни значило – он считал, что все четыре миллиона молдаван должны встать и пойти туда. Остальные – гниды! Твари, суки, мрази черножопые. Ну и их противники вели себя так же. Когда заканчивались темы родины, начиналась болтовня про педерастов. Даунов. Тупых канадцев. Ниггеров. Иммигрантишек понаехавших. Засранец, приземлившийся в аэропорту Трюдо в августе, к октябрю, оперившись и поднабравшись сил, толкал речи про то, что в Квебеке и так уже слишком много понаехавших… Пора бы прикрыть шлюзы! едет всякое быдло… Невоспитанное, бескультурное… Особенно ниггеры! То ли дело молдаване. Почему не перевезти в Канаду все 4 миллиона молдаван? Они бы могли тут устроить великое противостояние. Стучаться лбами: кто за ЕС, а кто, значит, за Евразию. Самое смешное, что ни в ЕС, ни в Евразии о молдаванах и слыхом не слыхивали. И в Канаде тоже. Следовало всем говорить, что ты из России. Многих молдаван это раздражало, они входили в путанные объяснения… Просили показать карту мира, если есть в доме… а уж они обведут красным ту самую страну, из кото… Ошалевшие от напора квебекцы улыбались, отходили осторожно в сторону. Иммигрант, который еще не понял, что он для местных – что-то вроде собаки, – та же собака, только опасная, потому что непредсказуемая и слегка бешеная. Наподобие того бультерьера, что мы с Греем забыли в квартире индуски замотанным в скотч и который, вырвавшись ночью на свободу – прогрыз дыру, – искусал хозяйку насмерть. Без головы оставил! Но мне было уже все равно: когда я прочитал об этом в статье издания La Presse, подписанной именем моего доброго друга Марио, мой самолет уже взлетал, уже несся во тьму над Атлантикой. Я летел в темноте, и лишь огонек на крыле мигал в мое окошко. Но я видел во тьме многое. Волны Атлантики, забытые суда финикиян, унесенных от проливов ветрами и странными течениями… Кусок Атлантиды… Я видел Иеманжу, богиню вод, и даже три каравеллы Колумба. Они отсалютовали мне, я помахал рукой, чувствуя, как на глазах закипают слезы. Понеслись Гольфстримом! Теплые слезы омыли мои глаза и закапали на щеки, а с них – потекли на одежду. Самолет заполнился водой, стал желтой подводной лодкой – мы обогнали ночь и на нас пали первые лучи Солнца, – и мы запели, хлопая в такт стюардессам. Те раздавали сигареты с травкой, сладости и колокольчики. А еще – ловцы снов. Сделанные из перьев чаек и синиц, те шелестели у наших голов, отлавливая малейшие проявления нелояльности Короне Ее Величества. Преступников сбрасывали через иллюминаторы в воду прямо над прибрежной полосой Гренландии. Там их подбирали эскимосы, перевоспитывали. Многие оставались на острове навсегда. До Парижа, таким образом, добралась половина пассажиров, не больше. Среди них был я. Добравшись до отеля – выставку организовывали русские… само собой, меня забыли встретить… – я бросился в ванную. Набрал воды, нырнул. Открыл глаза и увидал, как среди колышущихся водорослей струятся со дна ручейки золотых. Это монеты с затонувших испанских галеонов всплывали на поверхность. Их звало к себе Солнце ацтеков, которым и принадлежало золото. Как и Солнце. Так что монеты не смели ослушаться. Текли и текли… Зрелище завораживало! Любуясь им, я забыл вынырнуть и утонул.

* * *

Первым делом в Париже напиваюсь до усрачки. Гляжу на крыши Парижа, по которым скакал еще Генри с фаллосом наперевес – из того капали чернила… явно подхватил что-то литературно-венерическое в Париже наш Миллер. Отвлекаюсь, чтобы отпить еще джина из литровой бутылки. Всего семь евро! Так дешево! В Париже дешевая выпивка, женщины одеваются, как женщины… тепло, каштаны, в лавках багеты торчат из корзин, как члены из мохнаток. Как все это удивительно. Как я отвык от жизни! Гляжу на черепицу домов и все твержу себе. Это не я, не я, не я. Это не со мной. Персефона, выпущенная из ада на летние каникулы, вот кто я. Только каникулы мои длятся не три месяца, а неделю. И, конечно, их засрали. А кто? Русские! С утра до вечера я только и должен делать, что выслушивать невыносимых русских. Каждый из них приходил со своей историей. Изюминкой, видите ли! Каждый русский – это такой большой, червивый пирог, который наличие червей в себе оправдывает этой самой Изюминкой. Наверное, нужно объяснить. Выставка называлась «Дни русской книги в Париже: два берега одной реки». Или «Солидарность во всем мире ради мира в солидарности: русской книги дни в Париже». Как-то так. Открывали ее в посольстве России во Франции, было много золота, мало еды и много людей в костюмах с лицами-кувшинами. Каждого сопровождала длинноногая Таня, Аня, Галя… Родом из Гагаузии или Украины. Недавно приехала в Москву, покоряет… Они представляли фирмы, нанятые по субподряду организаторами, нанятыми по субподряду Министерством культуры России. Собственно, на каждую Таня-Галю и приходился один мужчина в костюме с кувшином-рылом. Мужчина смотрел на свою ТанеГалю глазами, которые можно обозначить как «глаза человека, старающегося смотреть с поволокой». Видимо, это означало «осень патриарха». Вечером, после выставки, мужчины с кувшинорылами увлекали ТанеГаль – каждый свою – куда-то в город… возвращались в номера вместе… Судя по отсутствию шума, ничего интересного в номерах не происходило. Так, петтинг и минет. Что еще? ТанеГали носили фотоаппараты, чтобы, значит, хоть какая-то польза от них была. Еще мне и десятку бедолаг, привезенных в отель без горячей воды и выставку без воды вообще – посрав, мы вытирались руками, после чего вытирали их об стены… помещение буквально пропахло говном… – пояснили, что ТанеГали решат наши проблемы. Каким образом ТанеГаля, не говорящая по-французски, может решить мои проблемы в Париже? Что подразумевается под словосочетанием «мои проблемы» – мои проблемы вообще или некоторая их доля… та часть, что возникла во Франции или… В таком случае, как ТанеГаля, сопровождающая в качестве переносного рта костюм с кувшином-рылом из Министерства культуры России, может решить вопрос? Или вот… Много таких вопросов пришло мне в голову, некоторые из них я даже задал. Ничего другого от меня не ожидали. Репутация скандалиста! Ко мне в номер пришла гагаузская ТанеГаля и, морщась – я открыл, лишь обмотав бедра полотенцем… я купался! – сказала, що сутощных не буде. Я улыбнулся и поправил полотенце. Чуть вниз… Но она ушла. Без сомнения, ТанеГаля знала… да просто видела! – что у меня большой и крепкий член. Но он не представлял собой выгодного вложения. Напротив, это его я бы вкладывал в ТанеГалю. А ведь это было бы справедливо! В конце концов, ведь на мои «сутощные» привез в Париж сучку русский вор и дурак из какого-то там их Агентства по печати или где они штаны просиживают? Ладно, жене не изменил, и на том спасибо! Но оставался вопрос питания… довольно острый. То, что мне подали в самолете – булку с маслом, кусочек печенья… рейс был самый дешевый! на еду во время полета денег пожалели, не то что на позолоту! – давно уже израсходовалось, ушло в энергию! Я в полете умудрился написать страниц двадцать. Вновь почувствовал себя писателем. Зря, конечно, зря. Что-то такое про любовь… преступления. Лилия и подсолнух! Вот такое название. С претензией. Конечно, все это было не нужно, лишнее… Но у меня не было выбора, я как спортсмен, лишенный базы: стадиона, бассейна. Мне нужно хоть что-то делать, лишь бы мышцы не застаивались. Вот я и занимался этой чепухой. Впроголодь. После я приоделся и отправился на открытие в посольство. Все было как всегда в Париже – хорошо, если не считать того, что из-за работы на погрузках у меня стала шире спина и пиджак треснул между лопаток. Пришлось заклеивать черным скотчем! Но в посольстве сияло так много золота… пошлости… глупости… что этого даже никто и не заметил. Сначала для нас немного поиграли на пианино, потом мы долго благодарили какого-то Мединского… ну и Путина! само собой, Путина! – затем вновь заиграло пианино. Потом ко мне подошел литератор Садулаев, мы отлучились… Своими оскорблениями я довел его до необходимости дать мне по морде, торжественно и чуть волнуясь, сказал Садулаев. Спросил, есть ли у меня что возразить? Возразить было нечего. Я в самом деле довел его! Из посольства нас выгнали, так что мы недолго дрались в какой-то подворотне. Оба мы когда-то занимались боксом, поэтому считали себя неплохими бойцами. Какая ошибка! Мы не учли возраст. Я близорук, а он оказался сердечником. По прошествии двух минут драка зашла в тупик. Мы ведь, как полагается бывалым боксерам, не ходили, а танцевали. Порхали, как бабочки! Стоило ему сделать шаг назад, и я уже не видел, где он. Стоило мне запрыгать активнее, он начинал задыхаться. Все это выглядело печально. Я колотил какие-то, видимые только мне, тени, а он сидел где-то в стороне, держался за грудь и глубоко дышал. Дуэль потеряла всякий смысл. Ну и, поскольку я уже ничего не видел, а у него прихватило сердце, нам пришлось положиться друг на друга, чтобы выбраться из подворотни. Он вел меня за руку, показывая направление, а я придерживал его сбоку, чтобы он не упал. Так мы вернулись в посольство. К счастью, банкет еще не закончился! Так что я успел съесть несколько бутербродов… запить водкой… Нищета – как война. Все происходит быстро. Ты должен брать все, что можешь. Если бы на обратном пути мне симпатичная девчонка попалась, я бы не раздумывая ее трахнул где-нибудь в подворотне. Благо опыт шатания по ним у меня уже появился! Но город жил и ночью, и народ шел, шел… слишком светло… Я завидел вдалеке фигуру с длинными ногами. Пристроился… Это оказалась ТанюшеГаленька. Она присматривалась к меню ресторана на улочке по соседству с отелем. Что там на ужин сегодня? Был хороший провансальский салат… Фуа-гра, сухарики, бекон, помидоры черри… Огромная миска стоила тринадцать евро. Я видел, как течет масло по подбородкам посетителей ресторана… так же обильно, как мои слюни… И вот, к посетителям собиралась присоединиться ТанеГалечка. Сучка явно получила не только порцию чистейшего белка за щеку, но еще «сутощные». Но я испортил все дело. Аппетит испортил! Это нормально, это обычная участь бедных… Завидев меня издалека, сучка засмущалась, сделала вид, что идет в отель. Я не отставал. Почему нет?! Решил трахнуть ее силой. Это случилось бы так неожиданно и было бы нелепо, что она явно не знала бы, что делать. Так что я ускорил шаг. Она тоже! Я перешел на бег! Она побежала! Неслась, и фотоаппарат на ней болтался, как член импотента. Туда-сюда. Нелепый маятник. Я загнал ее в боковую улочку и уже слышал ее дыхание, как вдруг дрянь пропала. Что делать? Улица оказалась темная, без освещения. Я ничего не видел. А Садулаева, который бы мог показать мне путь, со мной уже не было! Он, видимо, лежал в номере, отдыхал. Пришлось идти вдоль домов, ощупывая каждый. Наконец нашел выход. Туда моя беглянка и сунулась. Я узрел свет, пошел на него и вышел к отелю. Бросился к лифту, но там вместо длинноногой юной козы стояли вечно угрюмый алкоголик, литератор Сечнин и его жена, злая толстая бабища. Ее звали, как улитку в «живом уголке» моей школы. Елизавета. Насколько я знал, с другими писателями они дерутся всегда парой, так что в лифт зайти не рискнул. Помахал издали. Бонжур, месье Лорченков, прошипела Лиза. На днях я попросил для нее ключи от номера… проклятый негр портье не понимал русского! какая наглость! – и это ужасно Лизу расстроило. Сучка злилась на меня за то, что я говорю по-французски. В этом смысле русские литераторы так же завистливы, как и молдавские грузчики в Монреале. Одни комплексы! Bonnе soire[64], машинально поправил я. От этого лицо у нее – насколько это возможно для шара – вытянулось. Дверь, к счастью, закрылась, и я избежал второй дуэли за вечер. Не спеша поднялся в номер, достал бутылку джина – семь евро, кусок сыра – два евро, и хлеб – полтора. Стал подбивать баланс. По всему выходило, что до конца поездки придется побираться. При этом в Монреале меня ждала семья, которой я оставил долги. Следовало что-то придумать, решил я и, чувствуя себя очень сильным, уснул. И, разумеется, я ничего не придумал.

* * *

…Конечно, было и хорошее. Например, вороны. Днем я покидал выставку – она разительным образом отличалась от любых французских выставок, что я успел посетить за счет былой своей славы (дело было главным образом даже не в организаторах, а посетителях. Но об этом чуть позже…), и отправлялся в небольшой парк. Сквер во дворе первой публичной библиотеки Парижа. Там, в беседке, я садился на камень и ставил в ноги бутылку вина, доставал кусок сухой колбасы и сыра (все это обходилось мне примерно в пять-шесть евро) и обедал. Причем сыр я крал. Иначе бы обед обошелся в десятку. Но я просто клал круг в карман пиджака. Думаю, они замечали это – французы из магазина. Просто тактично делали вид, что не видят. Позже организаторы, какая-то сметливая русская женщина, сообразившая уехать в Париж и выйти за француза и заведшая механическую, словно бы переводную, речь и неестественную улыбку, как заводят собаку… – писали мне, что «средний чек на обед в Париже стоит 40 евро». Этим подразумевалось, что я продешевил, когда позже пытался честно выпросить у них те копейки, которые потратил на то, чтобы не сдохнуть с голоду на их выставке. Но, конечно, не вернули даже и копейки. Это значения уже не имело. Малыш Даун подкинул мне пару сотен, и я вновь отступил в порядке, хотя и потерял нескольких гоплитов. Я Ксенофонт, а нищета – мои персы. Всю свою жизнь я отбиваюсь от них, умудряясь при этом накарябать на коленке пару строк в свой «Анабасис» перед тем, как вернуться в арьергард отбивать атаку преследователей. Неважно. Итак, вороны… Стоило мне закончить есть, как прилетала целая стая черных птиц. Кружили специально для меня. Я слушал колокольный звон и писал стихи. Иногда переводил что-то. Вийона перевел вновь. О, несколько баллад, не больше. Снега былых времен таяли, пока я снимал повешенных… вынимал из петель… и раскладывал их в виде ассирийских клиньев на глиняных табличках парижских погостов. А что такое клинопись? Латынь бронзового века! Так что я плавно перемещался из Месопотамии в Рим и уже здесь излагал злоключения Цезарей и их семейств безупречной литературной латынью. От меня происходили жанры биографии и военной истории. Я блистал золотым сечением слова и растворялся в средневековых хрониках, чтобы вынырнуть на их поверхность огромным китом. Плюхнуться на поверхность моря. Бамц! И вот уже бегут по воде круги, а с ними и золотые ящерицы Гофмана, и мое имя – Ансельм… студент Альсельм… чаша вина, и мы с Гофманом хохочем, закусывая орехами, вынутыми из пасти Щелкунчика. Крысиный король! Вот кто шуршал под моими ногами, пока я в Париже слушал колокола, смотрел на воронов и переводил Вийона. Я, конечно, потом переводы отослал всюду. Но никто не ответил. Это же не подорожание сахара в Воронеже, не перспективный план Обамы… Это никому не интересно! Один из уродцев этих, литераторов российских, мне так и написал. Литература сейчас не интересна, Владимир. Напишите нам колонку о политических настроениях в… с учетом… Я даже и отвечать не стал. Засуньте себе в задницу ваши в… у… на… Ваши колонки туда засуньте. Постарайтесь сделать это поглубже, чтобы с вами не приключилось того же, что и с мифическими алмазами моего друга Нимбасы. А я, утерев губы обратной стороной сырной обертки, вставал и покидал свой Эдем. Возвращался обратно в гигантский пустующий зал выставки русской книги в Париже. Там меня ждали читатели. Русские читатели. Как и все русские, сбежавшие из своей страны за границу, они хранили на лице отпечаток некоторой… настороженности, что ли. Как будто я в любой момент попрошу у них документы! Один раз я, шутки ради, даже так и поступил. Невероятно, но мой собеседник – какой-то, по его словам, миллионер из пригорода Парижа – вытянулся по стойке «смирно» и протянул свой паспорт. О, русские! Нация самозванцев… Все они замысловато и нагло врали мне, пытались выдать себя за кого-то другого. В результате мне все это так надоело – к тому же никто из них книг не покупал, это же русские… зачем?.. все можно скачать даром в Интернете… вы, кстати, адресок не дадите? – что я стал отвечать им тем же. Врал напропалую. Молодая пара – еще не совсем уверенные… только учились – которая попыталась продать мне дом на юге Франции. Они, знаете, риелторы и зарабатывают массу денег, у них богатые клиенты. Она была беременна. Я сказал им, что у меня трехэтажный дом в Монреале, на берегу реки Сен-Лоран, в Даунтауне, справа небоскреб, а слева – музей Современного искусства[65]. Вот как раз посередке мы и обосновались! Приедете в Монреаль, заходите, не промахнетесь! Полчаса я мучал их болтовней про цены на недвижимость в Монреале. В итоге мошенники, пришедшие на книжную выставку найти кого-то, кто говорит по-русски, чтобы сбагрить ему хоть что-то… получить свой процент… сбежали. Я прогнал их! Ура мне! Потом шли всякие. Какой-то тихий воришка с бегающими глазам из организации, почему-то, «Сибирь – Франция». Почему не Урал? Не Кавказ? Он не знал… Ему я рассказал про то, как меня в Молдавии чуть не расстреляли и мне пришлось бежать с женой и детьми через заледеневший Прут. Постоянно сновали разъезды пограничников, так что мы пролежали сутки в снегу. Средняя – несуществующая – дочь простыла и кашляла, нам пришлось пристрелить ее, чтобы молдаване нас не обнаружили. Дурачок из парижской Сибири так впечатлился этой трогательной историей, что дал визитку, пригласил на еще одну выставку русской книги в Париже, конкурирующую вот с этой… Как бы не так! Идиоты, да моей ноги не будет там, где есть слово «русский». Я буду любить вас издалека, из отеля в Швейцарии! Далее… Идиотка в беретике с ярко накрашенными губами… Она тоже поэтесса! Дочь, по ее словам, «белых» эмигрантов. Но слишком уже советским звучал ее словарный запас… Она явно приехала из СССР. Я подыграл! Мой прадед-учитель, сопровождавший бронепоезды большевиков в Туркестан, превратился в директора гимназии, который сбежал в Стамбул. Оттуда – в Китай. Далее – везде! Прабабка моя – княгиня. Их поймали в Бессарабии, расстреляли. Детей их посадили в концлагерь, а детей детей снова расстреляли… Я же выжил… Ненавижу красную сволочь! Редактору какого-то обтреханного литературного журнала для иммигрантов я описал свою теорию чистоты русского языка за пределами России. Придумал себе двух жен… Первая умерла, я с трудом пережил удар. Да, есть дети. Четверо. Видели бы вы, как все эти русские болтуны жалели моих выдуманных четверых детей! При этом на двух настоящих моих детей им было, уверяю вас, срать. В противном случае они бы не вели себя так, как вели. Люди приходят на выставку купить книгу. Поговорить с автором – как правило, о нем, и вежливо отойти, пожелав хорошего дня. Но это люди. Европейцы… без души. Русские же – сверхлюди! Поэтому они приходят на выставку поймать тебя за пуговицу и два-три часа – несмотря на то, что вдали жмется, может быть, кто-то с книгой для автографа… – болтать и болтать… Нагнетать воздух своим языком поганым. Излагать свою точку зрения на события в Сомали, речь Путина в ООН, свое видение развития планеты. Свою личную историю, наконец. На кой ему, русскому, ты? Он и сам гений! Он и сам с усами! Понятно теперь, почему Петр так хотел эти усы им сбрить. Русский – хищник. Он берет, а не дает. Поэтому они так ненавидят выставки, где нужно что-то купить, и обожают литературные встречи, где можно просто пошлепать своим увесистым языком. Гитлер был прав! Розенберг был прав! Русские – нация философов и говорунов. Забавно, что мне пришлось снова вспомнить об этом в Париже. Наверное, насчет французов вся эта свора в Третьем рейхе тоже была в чем-то права… Зал выставки звенел, потому что пустовал. Толпы появлялись, лишь когда проводились дискуссии. О, поболтать! Поспорить, поверещать! В этом-то русский мастер. Тогда сидения забивались, все что-то несли… ожесточенно доказывали… Столько-то эмоций, и даром! Настоящий праздник! Первомай! Я же от скуки переводил, развлечения ради иногда менял смысл сказанного… Встретил литературного критика Иванову. Она не предложила мне драться, спросила лишь, как я устроился в Монреале. «Устроился»… Я ответил, что не понял вопроса. Ну, с денюжкой-то там как? – спросила Наталья, и стало понятно, что она придает этому вопросу первостепенное значение. Да как… – сказал я. Ну и отлично, главное, денюжка! – сказала Наталья. Я восхитился. Вот это закалка! Вот это Человек! Сразу видна старая школа. Безразмерное брюхо, в которое летят денежки, дачи, награды комсомола, а после и олигархата… Вот что значит уметь устроиться! А посетители тем временем слабым потоком, но шли. Чтобы отделаться от них, мне приходилось проявлять чудеса изворотливости. Как борцу дзюдо, перебрасывать их через бедро и оказываться сверху. Тогда, поняв, что это не он трахает, а его трахают… что это не он пользует, а его пользуют… что не он получает, а с него получает… русский теряет интерес. Вянет, слабеет на глазах. Сдувается. Уходит, отползает. Я выстраивал их рядом, как гроссмейстер – соперников для сеанса одновременной игры. И делал ходы… Отбивал подачи! Пресекал жестко любые попытки сесть мне на голову. Сразу вываливал на собеседника все свое дерьмо. Свои истории. Каждый раз разные. Ну и что! Главное – не заставить себя слушать чужие истории… русские истории… Тем более что настоящего-то разнообразия мне так никто и не предложил. Ведь все они шли с одним на уме. Всем было что-то нужно. И все они, убедившись, что я не дам того, чего они ищут, отползали от меня с шипением, как вампиры от серебра. Разумеется, не притронувшись к книгам. Зачем? Ради книг, что ли, в свет выходят? За три дня выставки, сказал мне ошалело Франсуа, владелец книжного магазина, в котором продавал что-то из русских в Париже, куплено десять книг. Вообще. Две из них были мои. Одну из них купил Франсуа. Я предложил ему бокал красного сухого – я из принципа промотал свою последнюю тридцатку пусть на дешевое, но все же мое вино. Брал бутылки и шел с ними на выставку. И я всем предложил бокал красного сухого, даже перекошенным от злости Сечниным. Мне так хотелось видеть русских хоть немного другими… изменить их в чем-то… сделать человечнее, что ли… Показать, что можно быть иными… Но, конечно, безо всякого результата. Мы чокнулись с Франсуа, и я сказал. Я Франсуа, чему не рад, увы, ждет смерть злодея, сказал я. И сколько весит этот зад, ответил мне Франсуа. Узнает скоро шея, сказали мы хором и рассмеялись. Мы выпили, и вновь раздался звон церкви у первой публичной библиотеки Парижа. Это значило, что наступила полночь. Мои синие туфли – последняя пара приличной обуви – у меня на глазах превратились в уродливые ботинки со стальным носком, которые предохраняет пальцы от травм, грубыми стежками и следами ударов… Руки почернели и покрылись грязью. Спина согнулась… это страп ее вниз потянул, страп, на котором уже висел сейф с десятью секциями и, конечно, забитый донельзя. Все стало оранжевым… Самолет обратного рейса обернулся тыквой. Люди вокруг заблестели крысиными глазками, и в ушах моих вновь зазвучала мелодия флейты. На этот раз играли пэан. Это мой сын играл школьную песню про месье де Фронтенака, который отважно спасал французский Квебек от нашествия варваров-англосаксов. В тот раз он справился, этот самый Фронтенак, но позже… Что англичане, старик! Квебек захватили мы. Нашествие иммигрантов поглотило небесного цвета флаг и раскрасило всеми цветами радуги белые королевские лилии. Вертитесь в гробу, месье де Фронтенак. Теряйте покой, если он у вас там есть. Все владения Короны утеряны, и корона давно уже скатилась на грязную мостовую Парижа… вся в крови и овечьей шерсти. Что за мир! Даже титаны падали. Колосс Родосский свалился, и Марусийский слег в могилу. Куда уж мне устоять. Бросить, бросить все, стучит в висках мысль, но я держусь. Знаю, так всегда первые два-три часа. К пятому откроется дыхание… еще одно… К десятому снова станет хуже, но сейчас ведь только второй… Я смотрю за сейф… кто там сегодня?.. Богдан? Виталик-срун? Леша-дурачок из Харькова? Какая разница! Мы разгибаем колени одновременно, как олимпийская сборная России по синхронному плаванию. Мы бы 10 из 10 баллов получили, случись нам плавать с сейфом. Когда рывок почти завершен, нас все же пошатывает, и я медленно валюсь вбок. Там стена, к счастью! Я дышу сквозь зубы… собираюсь оттолкнуться и поймать точку равновесия. Бросить все к черту… шепчет напарник… бросить и уйти. Я говорю ему… Je nay point de réponse à faire à votre général que par la bouche de mes canons et à coups de fuzil[66]. Он шепчет что-то еще, но я уже не слышу. Мы все же отталкиваемся от стены и выравниваем сейф. От напряжения в моих глазах разверзается тьма. Я иду в нее.

Часть вторая

Раз-два, раз-два. Стоять! Лежать! Кругом! Теперь на брюхо и поползли, твари! Кто вы, мать вашу?! Мы – бойцы Армии Освобождения Квебека! А ну, повтори? Я что, в окружение хора кастратов попал? Мальчиков на ха с пальчиков? Девчонок сраных? Громче! Мы – армия освобождени… Громче, мать вашу! Громче! Что вы как бабы пищите! Вы не у себя в Монреале педерастическом, на ха! Вы на базе… чьей? АРМИИ ОСВОБОЖДЕНИЯ КВЕБЕКА!!! Вот так, вот так, желудки! А теперь – бегом вон до той речки. Переползать ее будете на брюхе! Если кому не нравится – всегда пожалуйста, можно покинуть базу. Только не забывайте, хе-хе, что вам говорили при вступлении, твари! У нас вход рубль, выход – сто долларов! А теперь – бегом, марш!!! Едва я успеваю перевести последние слова грузчика Димы-полицейского, как толпа бородачей в шортах, все сплошь настоящие квебекцы… – дурачки, которые муху в жизни не обидят, если, конечно, эта муха не прибыла в Квебек по программе иммиграции… – начинают бежать в сторону реки. Задрав колени! Их так учили бегать! Дима счастлив. Заливается хохотом, руки в боках… Еще бы! Я сказал уродцу, что нашел работу, несколько часов, зато по пятьдесят долларов. Тренером, военным инструктором! Мол, разжиревшие квебекуа, которые триста лет росли как трава здесь в своей Квебекуакии, решили побыть настоящими мужиками… поиграть во что-то вроде пейнтбола… Нужен человек, знающий, что такое порядок. Сила! Разумеется, Дима-полицейский – идеальный кандидат для этого. Во-первых, он молдавский полицейский, поэтому на погрузках только и делал, что воровал. Это происходило естественно… Как дышать! Если Дима залезал в грузовик с коробкой вещей и пропадал там на минуту, мы знали, что коробка станет легче. Опорожнится! Он крал бумагу, которая нужна его детям… молоко, которое пьют его дети… сумки для походов в магазин, чтобы принести еды для своих детей… конфеты просто для детей… само собой, деньги… Разумеется, для детей! Все ради детей. Я подозреваю, что он был клептоманом. Короче, у него не было выбора – в Молдавии такой человек мог стать только полицейским. Все бы ничего, но клиенты периодически что-то подозревали, звонили начальнику. Игорь, суховатый молдаванин с пигментными пятнами на лице, которыми Господь, безусловно, пометил его как шельму, нервничал… Кричал, переживал. А толку?! Все равно выгодно набирать абы кого, дурачков с улицы. Иммигрант, проведший в Канаде хотя бы год, уже отказывался работать за двенадцать в час. Повышал требования… Речь шла о пятнадцати! Эти три доллара вставали у Игоря поперек глотки… он есть и пить не мог… Вынимал их кусочком черствого хлеба из горла, как рыбью косточку. Но все равно нанимал воров и лентяев. Те, кто ими не были, становились. Говорю это со знанием дела, потому что уже примерно через год работы на погрузках я стал машинально проверять книги в перевозимых библиотеках. Искал купюры. Само собой, не для того, чтобы вернуть владельцам. Да и зачем?! Забыл, значит, все. Курица встала, место пропало! Быть вором оказалось вовсе не стыдно. Тем более что обкрадывали мы таких же воров, нанимающих иммигрантов на работу без налогов… Все что угодно, лишь бы платить без налогов! Это мечта любого квебекца. Дайте ему отсосать… изнасилуйте… но скажите перед этим, что «налоги платить не придется». Этот день станет самым счастливым в его жизни. Особенно если вы подмоетесь перед тем, как проделать эти махинации с ним, жадным квебекуа. Такова теория грузчиков вообще и Димы в частности, и я могу сказать, что они меня убедили, а если и нет, я все равно старался не задумываться об этом. Зачем? Но постоянное воровство Димы привело к тому, что его хоть и не уволили, но стали звать на работу значительно реже, заменяли иммигрантами свежего призыва. Непуганными, розовенькими дурачками, которые приходили на разгрузки, пока «их резюме рассматривают в местных компаниях». Слыша это, мы хохотали, как свора дьяволов в аду, к которым по ошибке – о, конечно, по ошибке – поступил мелкий воришка. Грешник, приговоренный к пожизненному на сковородке. Временно! В Канаде все временно! Эти новенькие – свеженькое мясо, как их ласково зовут иммигранты с опытом – бизнесмены, понявшие, что зарабатывать как раз нужно на свежих приезжих… – теряли соки, силы и цвет у нас на глазах. Полгода превращали человека в землистый мешок. Вдобавок все они не годились физически. Преподаватель информатики из педагогического университета… Нелепый латыш – продавец техники… Бывший сотрудник посольства Молдавии в Ирландии… Все они просиживали сраки у себя на родине всю сознательную жизнь в каких-то бюро, после чего решали подзаработать переноской роялей, пока «в местных компаниях рассматривают их резюме». Какая наивность! Глупость! Я хочу, чтобы в Монреале поставили памятник иммигранту. Это должно быть надгробие… с позолотой. И чтобы на нем огромными буквами вывели: «Скончался, занимаясь неквалифицированными работами, пока в местных компаниях рассматривали его резюме». Желательно установить это дерьмо на взлетной полосе аэропорта Трюдо, чтобы об него разбивались самолеты со вновь прибывшими. Но они прибывают! Лезут и лезут, ползут и бегут, плывут и спотыкаются. Как раз поступил свежий призыв лета 2015-го – много сирийцев… Бедолаги уносили ноги от головорезов из ИГИЛ. Как правило, все они были христиане и в знак компенсации, не иначе, носили нательные крестики поверх одежды… Также прибыли несколько тысяч молдаван. Сирийцы, само собой, на погрузки не шли. Они сидели дома, пили чай, жаловались на голод и разруху… Максимум устраивались в магазин помощником продавца за пять долларов в час. И хорошо! Голову не отрезали, и на том спасибо! Шли на погрузки молдаване. Летели, как мотыльки. Днем ишачили на погрузках, а ночами рассылали резюме местным компаниям. И так, и этак. Чем выше становился темп разгрузок-погрузок, тем меньше резюме они слали. Потом вообще переставали слать резюме. И правильно! На кой? Сраный иммигрант не нужен в теплом бюро… уютном офисе. Место его – на стройке или на шатком трапе в грузовике, набитом всяким механическим дерьмом: сверлами, молотками, лентами да одеялами. Ничего хорошего не ждало свежее мясо, как не ждало когда-то нас. Но мы – редкие ветераны, уцелели. И, как и все ветераны, ненавидели новичков и подставляли их при первой возможности. У нас были на то причины… они охотно делали за копейки то, что мы неохотно – уже за две копейки. Карьерный рост! Диму заменяли все чаще, и он нервничал. Второй момент – он снова поссорился с женой, выпив в гостях, снова сел за руль, опять уехал на автостраду и выпил в пути еще бутылку коньяка. Дежавю! Пропустил сигнал «стоп»… Когда полицейские остановили машину, Дима не смог даже руки на руль положить. Видел три руля! Уточнял, какой именно руль ему выбрать. Все бы ничего, но языка Дима так и не выучил… Он же был талантливый молдаванин… Нация, которой языки даются с пеленок. Мычал что-то. В общем, пьяный, как Дионис в кортеже. Только во времена Диониса не стояли вдоль дорог древние эллинские гаишники, так что тот мог себе позволить квасить, управляя повозкой с леопардами. Дима же забылся. Но ему напомнили, где он. Его избили – в рамках закона, конечно! пару ударов дубинкой по башке… почкам… – ткнули мордой в асфальт, прошлись сверху… Приковали наручниками к бамперу полицейской машины и приволокли таким образом в участок. Здесь Диму сфотографировали спереди и сзади. Дима не обиделся. Всякое бывает, он же сам полицейский. Случалось и пытать, и убивать! Но хуже всего, самым жестким ударом оказался суд. Диму приговорили к лишению прав на два года и денежному штрафу в размере десяти тысяч долларов. Как и полагается в Канаде, штраф позволили оплачивать в кредит… Ну или в рассрочку… Я так и не понял разницу между ними к своим тридцати восьми годам. Не тем занимался, очевидно! В общем, финансовая ситуация Димы оказалась катастрофической. Поэтому он хватался за любую работу. Поехать за город погонять толстых кваков так, будто они в военном лагере, перед сражением в пейнтбол? Да пожалуйста! Дима с радостью согласился, он счастлив… Вспомнил мужское братство в полицейской академии. Как они с пацанами стояли наряды, били стукачей мокрыми полотенцами, щупали друг друга за сра… ой, что-то не то он говорит. Короче, все по-настоящему, по-мужски. Без педерастии этой канадской, с педерастами, которые лезут изо всех щелей! С Димой согласен Сережа. Он дальнобойщик, но в Молдавии служил экспедитором. Возил мешки с деньгами в трудные девяностые в Россию и обратно. А до тех пор воевал в батальоне «Сокол» во время молдавской войны в Приднестровье. Знал, с какой стороны к пистолету подходить! Неплохой мужик, но тоже большое значение и внимание уделял теме педерастии. Страшно боялся за сына. Обещал клятвенно, что если заметит в поведении отпрыска что-то… этакое… жеманное… то сразу же купит билеты и вернется в Молдавию. А так он вполне адекватен, все улыбался, отсвечивая железными зубами. Его я тоже нанял. Ну как я?.. Каролин и Надеж с Максимом наняли. По их мнению, Дима и Сережа – опытные военные. Страшные наемники – сепаратисты! Само собой, я это заблуждение в своих милых кваках поддерживал. Культивировал! Это легко. Сергей и Дима по-французски не говорили почти, а по-английски вообще. Так что я толкал от их имени героические речуги про то, как они помогали организовывать русское сопротивление Донбасса… работа в подполье… а помнишь, старик?.. и тому подобная чушь. От имени же кваков я переводил своим молдаванам что-то безобидное. Мол, хотим почувствовать себя мужиками! Дима и Сережа не удивлялись. Они давно привыкли к тому, что Квебек – страна непуганых идиотов, дебилов сраных, потомков ссыльных и проституток, которые только и делают, что зажимают приезжих. Спрашивается, зачем? Вот недоноски… Недоноски ползли на брюхе по реке, а я осматривался. Чудесное место нам досталось для тренировочной базы. Скромный двухэтажный дом в местечке Ла Рош, что в национальном парке, практически по соседству с курортом Мон-Тремблан. Едешь по Сороковой автостраде, нервничаешь, материшься… Ни одна блядь не пропустит, когда полосу меняешь! Тем более у меня в грузовике люди. Тем более это запрещено! Еще бы! Сорок квебекских идиотов, которых я везу в грузовой машине, спрятанными под пыльными одеялами. Для конспирации! Идея, кстати, отличная, мои кваки были впечатлены. Так романтично… Даже злобная сучка Джудит была там… Та самая, которая так и не простила мне того, что я ее трахнул, пользуясь слабостью, да еще и деньги потом из сумочки украл! Но рассказать об этом никому не смела, ведь это рушило напрочь ее имидж идейной лесбиянки! Я, когда их подсаживал в кузов, подставил руку ей под задницу. Если бы взгляд обжигал, эта поблядушка прожгла бы кости моего черепа насквозь. Неважно. Я их загрузил, закрыл машину… и мы поехали! Дима и Сережа ждали меня уже на месте, в доме, где их встретил Сэм. Собственно, благодаря ему мы эту базу в собственность и получили. Домик в горах, на берегу озера, буквально пять метров! – а с другой стороны река и склон горы… Рай! Мебель – дешевая, подвал забит картинами и ремесленными изделиями. Клиент оказался артист. Ну или так – Артист. Говорил с мерзким квебекским прононсом и чуть от злости не обосрался, когда я его поприветствовал: «Hi how are you today»[67]. Но тут разве угадаешь?! Это такая же лотерея сраная, как и в Молдавии. Смотришь – человек с виду румын румыном, говоришь ему «Buna ziua»[68], а у него пар из ушей идет. «Говорите по-русски, пожалуйста». Говоришь «Добрый день», а он тебе с каменной рожей: «Nu inteleg vorbiti romaneste va rog»[69]. В Квебеке то же самое дерьмо, только в роли румынского и русского здесь выступают французский и английский. Правда, больше лицемерия… Но тут, в горах, стесняться нечего. Клиент сразу меня возненавидел, хоть я и перешел на французский и весь день на нем только и разговаривал. Как я его люблю! Язык Мольера, Расина и Уэльбека… О-ла-ла. Но клиент, лицемерная франкоязычная гадина, уже и слушать ничего не хотел. Во-первых, мы опоздали на три минуты. Неважно, что последние пятьдесят километров дорога была в горах… заносило грузовик… шел дождь… Во-вторых, из какой я страны? Иммигрант? Мне нравится тут? Правда, Квебек лучшая страна в мире? Ясен пень. Мы носили и носили картины этого лицемерного мудилы, который изображал из себя куртуазного и жовиального маркиза Де Сада… а был на самом деле сраной деревенщиной. Позже, когда Сэм душил его, я все-таки не выдержал и объяснил клиенту все это, глядя в глаза. И оказалось, что Сэм оказался прав, когда объяснял все это… насчет убийства, взгляда и прочего. Ей-богу, я чуть не кончил! Но до тех пор мы славно попотели с Сэмом, перетаскивая тяжеленные сейфы, которые «забыли» опустошить. Но ведь совсем ничего… двести килограммов каждый… мы что, не мужики?.. Станки для резки дерева… На них клиент делал поделки. Вокруг бегала его долговязая женушка с вытянутым лицом. Клиент смахивал на д’Артаньяна, которого укусил вампир и который пролежал в беспамятстве в канадских лесах двести лет, после чего открыл для себя фаст-фуд. Плохо выглядел клиент! Мы работали до позднего вечера, и, увидев, как на горы опускается ночь, я махнул рукой на надежды вернуться домой живым. Дорога в горах этих смертельно опасна. Тут перевернулись уже пять грузовиков, предупредил нас один из местных, показывавших, куда ехать. Навигатор здесь не работал. И связь. Так что, когда мы закончили к ночи, я твердо решил переночевать в машине. Но клиент-засранец с аппетитом пообедал. Ему подали спагетти, он их всасывал в свой жадный рот, усевшись прямо на диван, который мы несли… Он придерживался иной точки зрения на наши планы. Немедленно выезжайте! Все это мне так надоело, что я попросил Сэма, не стесняясь, на французском языке, прикончить придурков. И он выполнил мою просьбу. Добродушный Сэм, не меняясь в лице, ударил ногой в живот жену клиента и, пока та ползала по полу, сходил за ножом на кухню. Я придерживаюсь мнения, что в семейных парах локомотив всегда – мужчина. Поэтому Сэм просто зарезал бедняжку как ни в чем не виноватую. От страха ее буквально парализовало, так что трудиться особо не пришлось. Это оказалось так просто! Раз, и все! Нет проблемы, никаких хлопот… Как комара прихлопнуть… дрянь, которая тебя раздражает, мучает… Бамц – и нету! Пока мы вози-лись с бабой, клиент заперся в подвале, где отважно пытался набрать номер то ли полиции, то ли «Скорой». Но ведь в горах связи нет! Он прожил там последние лет пять! Сам же рассказывал, изгаляясь… Пока мы потели, прохаживался да болтал про свое видение искусства… как живет тут отшельником… затворником! Столпник! Дебилы в Монреале и Квебеке его не понимают… Он говорит о городе Квебеке, разумеется. Мы, иммигранты, еще не в курсе, но в Квебеке есть город Квебек. Квебек в Квебеке, вот так. Ха-ха! Вдобавок он уверен, что мы как люди неквалифицированного труда не имеем представления, что значит быть Художником. Артистом! Ничего… Мы, черви, ползающие в прахе, когда-нибудь сможем оторвать свои головы… эй, осторожнее с комодом, это наследство бабушки! – и осознать, как нам повезло. Мы перевозили дом Самого… далее шли имя, фамилия. По приезде в Монреаль я поискал данные в Интернете. Ноль. Ничего. Мудила рисовал свои картинки на картонках годами и даже единого упоминания нигде не заслужил. Так бывает. Но я, поглядев на картонки, пришел к выводу, что в этот раз мир оказался прав. Клиент наш, как выяснилось, был настоящим графоманом от живописи. Единственная его великая работа представляла собой пятна крови, оставшиеся на холсте, на котором Сэм душил мудилу, пока я рассказывал ему о своих взглядах на современное искусство. Целый час! Бедняга даже и обосрался – Сэм пояснил мне, что в случае асфиксии речь идет о норме, – но в штаны… Так что на холсте была лишь кровь. Мудила мотал головой, так что пятна составили рисунок… Что-то сложное и достаточно красивое. Мы связали трупы проволокой, обмотали ее вокруг парочки станков и погрузили те на лодку. Работалось с удовольствием! Выплыли на середину озера. Плюх, легкий шум – и тишина. Вернулись на огонек – оставили в доме свет. Хватиться мудилу никто не должен был, так как сегодня он переехал. В другую такую же дыру, как я понимаю. Детей у них не было, конечно. Это же стандартная квебекская семья. Им по 45. Какие дети? Они еще слишком молоды. Должны пожить для себя! Так мы заимели чудесную тренировочную базу да вдобавок продали все старье, которое грузили в машину, скопом. Отдали итальянцу-старьевшику, поджидавшему добычу по улице Хошелага, которая так растрахана и покрыта такими дырами, что на нее полицейские машины даже и не рискуют выезжать. Царство скупщиков краденого! Я, конечно, говорю об индустриальной части… Выручили мы с Сэмом-Нимбасой по двести долларов на каждого. Я даже за квартиру часть долга погасил, так что у консьержа настал праздник. Торт, свечи. Наверное, и шлюхи. Мне трудно сказать, потому что я сбежал. Позвонили из «Радио-Монреаль», позвали на встречу. Но не в студию, нет… Условились пересечься под мостом у парка аттракционов «Ла Ронд». Смешно! Но кваки мои вполне серьезно отнеслись к болтовне про конспирацию и увязали в ней все глубже… Становились всё серьезнее. Это меня пугало! Так что на встречу я пришел слегка нервный, и предчувствия не обманули. Там засаду организовали! Вот странно… Предчувствия хорошие меня обманывают всегда! А вот плохие – никогда не обманывают. Что это – лузерство с рождения? Наверное! Времени подумать об этом мне хватило, потому что под мостом меня схватили, натянули на голову что-то темное… толкнули в машину… повезли! Я думал, конец. Даже обрадовался. Но нет. Машина резко тормознула, мешок с головы стянули, и я увидел, что мы – у входа в музей Стюартов… Тоже на острове… Маленький форт с зеленой лужайкой во дворе. Дети мои обожали там играть. Прекрасный вид на реку, на мост. Зеленый из-за покраски, он походил на гигантский памятник бронзовой эпохи, возведенный невесть откуда приплывшими в Монреаль кельтами. Драконов не хватало! Или то были хетты, прискакавшие на львах? Не знаю, не знаю. Тем более стемнело, и мост выглядел просто черным. Трещинами в небе над рекой. По той неслись катера спасателей. Загорелые мускулистые парни, занятые тем, что высматривают девок в бинокль. Как я хотел к ним! Но я очутился здесь, на скамейке во дворе форта. Напротив сидели сумрачные Максим и Каролин. За ними стояла пара парней в прекрасной физической форме. Суровые, наголо бритые. Новобранцы Армии Освобождения Квебека! Пока я налаживал связи с заграничными союзниками, они не теряли времени, сказали Максим и Каролин. Отлично, оживился я, думая, что речь идет о конспирации. Но есть вопросы, мрачно добавил Максим. Какие это? – пискнул я. Говорят, будто я просто болтаю… ничего конкретно не делаю… вожу их за нос… вымогаю деньги… Короче, пустобрех! Все бы ничего, да только я уже слишком много знаю. Кто говорит, спросил я. Ну говорят, сказал Максим. Я поднял голову и увидал вдалеке кучку жмущихся к крепостной стене личностей. Группа поддержки. Мелькнуло в отсвете огней пароходов с реки что-то белое… Блядская блондинка Джудит! Месть лесбиянки! Все ясно… Каролин, смущаясь, сказала, что они сейчас будут судить меня судом партии и в случае обвинительного приговора расстреляют и сбросят в воду. Я перешел в контратаку. Язвительно поинтересовавшись у Максима, с каких это пор Фонд Независимости и Освобождения Квебека расправляется с бойцами за освобождение и независимость Квебека?.. Жду пару секунд. Предвосхищая споры, спрашиваю. Так что, тренировочная база Фронта закрывается? Больше никому не нужна? И инструкторов, которые прибыли в Квебек под легендой программы иммиграции для квалифицированных работников… мне их отправлять обратно? Два опытных военных инструктора! С бэкграундом боевых действий! Головорезы, стальные люди! Я привез их сюда… выправил документы… обманул спецслужбы Канады… Еще и базу купил! Между прочим, часть денег доплатил из собственного кармана. И вот она, благодарность! Лица постепенно смягчаются. Показываю снимки домика в горах… повезло, сфотографировал! Хотел просто жене показать, как люди живут. Вот, мол, и мы когда-то… Может быть… «Когда-то»… Когда свистнут на горе раки, которые сожрут в озере все трупы, которые мы с Сэмом туда скинули. Кстати, восклицаю. За нами – мной и еще одним бойцом Фронта, завербованным недавно – это к вопросу о том, кто и чем занят, – следовали по пятам двое агентов. Явно из англоязычной части Канады. А то и англичане! Может, даже американцы… В общем, нам пришлось пойти на крайние меры, чтобы оторваться от преследования. Проверить просто. Они в озере. На дне! Группка от стены форта подходит к нам, Каролин и Максим дико извиняются, не смотрят в сторону Джудит. Но все ясно! Именно по тому, как в ее сторону не смотрят, мне и понятно, кто все это затеял. Подчеркнуто великодушно не говорю ни слова. Предлагаю устроить тренировки на этих же выходных. Звоню тут же с мобильного Диме… Сергею… Плету про экстрим-лагерь… Пара переходов, как на учениях, само собой, без оружия. Это же пейнтбол! За пять часов работы – по две с половиной сотни каждому. Заметано? Конечно! Значит, говорю собравшимся, в следующие же выходные приступаем к активной фазе сопротивления… Начнем тренировать добровольцев. Тяжело в учении, легко в городском бою! Английская пуля дура, а французский штык – молодец! От радости мои квебекские друзья чуть не плачут… Обнимаются! Даже Джудит, сучка, слегка смягчается и позволяет мне проводить ее до дома, когда мы возвращаемся в город. Я шатаюсь, как пьяный. Меня могло бы не быть уже на этой улице… под этими небоскребами… бултыхался бы сейчас в камышах у набережной Лонгея… обед для рыб! Джудит железным тоном объясняет, что произошедшее с нами было ошибкой, она строго гомосексуальна… Видимо, перепила. Нужно остаться друзьями! Все так оборачивает, как будто я ее замуж звал. Нет, конечно. Головная боль с такими! Так что торжественно заверяю милую блондинку… конечно, милую, это ведь по ее милости меня чуть на дно Сен-Лоран не спустили!.. что и сам понимаю ошибочность произошедшего. Инцидент больше не повторится! Я забыл вообще, что было. И что было? А? Джудит, кажется, верит, поэтому клюет меня на прощание в щеку дружеским деловым поцелуем. Как будто током в лицо дернуло. Машу ей вслед и отправляюсь домой. В метро решаю, что оставлять Джудит в живых опасно. Рано или поздно дурочка снова взбесится, а я окажусь не на пике ораторской формы, и тогда… Монреаль не вынесет двоих!

* * *

…Мы тренируемся в горах. Если бы в этом лесу остановился табор цыган, они бы украли все листья. Все сплошь золото: желтое да красное. В серебристой реке форель выпрыгивает на камни, чтобы посушить волосы да поглазеть выпученными глазами на косуль. Те вертят задницами у воды, переступают копытцами по камням помельче. Сверху парит сокол. Древние гранитные горы, укутавшись в шубы палой листвы, готовятся к зиме. Нас они не понимают и не замечают. Все верно! Мы тут оккупанты. Пришельцы. Горы говорят по-индейски и с индейцами. Крики кучки дебилов, ползущих по воде, горам неинтересны. Мы с Димой и Сергеем смотрим, как добровольцы Национального Фронта Спасения Квебека от Англосаксонской Тирании проходят препятствия. Корячатся! Дима-полицейский отправляется рыться по вещам приехавших, а я проверяю тормоза грузовика. Они, конечно, ни к черту. Пробег его – 400 тысяч километров, ручной тормоз не работает вообще, а правая фара выбита, как глаз Кутузова. Но Игорь-молдаванин не заменит грузовик, пока тот не рассыпется на дороге. На 40-м шоссе я уже этого ждал. Машин собралось много… все сигналили, возмущались… А тут откуда ни возьмись – легавые. Одна машина, другая. Явно дорожный инцидент! Я надеялся, в «пробке» все мои сорок пассажиров задохнутся и вся эта история с Независимым Квебеком, которая начала действовать мне на нервы, рассосется сама собой. Увы. Все выжили. Потея, как крыса в перевернувшемся корабле (я не видел такую, но опишу вам мельчайшие детали ее, вплоть до волосков, ведь я – эта крыса), я проехал мимо полицейских машин. Еле выбрался из города. Пошло 15-е шоссе, потом Трансканадская трасса… Как всегда за городом, стало легче. Машин все меньше, все больше уток и домиков по бокам трассы. Луга, гольф… Как хороша Канада! По горам добираемся к домику, выгружаю добровольцев у мостика у озера. Выясняется, что сучка Джудит взяла акваланг! Не верит мне, сомневается, что были какие-то агенты, якобы спрятанные на дне озера. Улыбаюсь, желаю удачи в поисках. Уточняю место. Так что, когда облаченная в гидрокостюм идиотка всплывает, лицо у нее кислое, как кленовый сироп, простоявший на солнце месячишко-другой. Да, действительно. Решаю, что в следующий раз нужно снова отправить Джудит в подводные поиски, но перед этим перерезать какой-нибудь шланг у нее на акваланге. Она определенно становится угрозой! Со мной совершенно согласен и Малыш Даун, которого я привез в грузовике, но в кабине. Он сейчас совсем вытянулся, ему уже на вид все четырнадцать. Дома ему приходится складываться, изображать из себя гимнаста, из тех, что прячутся в коробочки фокусников. Уменьшается в пять раз! Поэтому родители Малыша Дауна искренне верят, что парню все еще год. А он же не виноват, что растет как на дрожжах! Это все магия Маниту и Брата-Бобра… что-то такое они дали скушать братцу Дауну, грибов каких-то. Но тут маскироваться не нужно, на базе нашей Малыш Даун может побыть собой. Лыбится, глядя на жопу Джудит, которая ползет на брюхе по камням через реку. Говорит, что с удовольствием бы… Да не вопрос, говорит Сэм. Я его с Малышом Дауном познакомил, и они сразу друг другу понравились. Не настолько, чтобы Сэм малыша трахнул и задушил, но все-таки. Сэм обещает, что когда придет время Джудит, то Малыш Даун обязательно получит свою порцию пирога с мясной начинкой. Даун мычит и хлопает в ладоши. Заметано! Мы сидим на бревнышке и отдыхаем, я забил папироску с местной травой, затягиваюсь… передаю Сэму, Малышу… Крики новобранцев-сепаратистов – кажется, им навстречу вышел медведь, – словно собрали в большой стеклянный ящик и бросили в воды реки. Словно с затонувшей подводной лодки кричат они. Нам все равно. Маниту смотрит на нас глазом сокола и благословляет пометом, брызнувшим из птичьей задницы. Малыш Даун хотел было счистить его с моего плеча, но я мягко останавливаю парня. Если птица нагадила на тебя, это, считай, к большим деньгам. А-а-а-а… Еще затяжка… Новобранцы скрываются в лесу. Их по пятам гонит, как вальяжный, уверенный в себе волк домашних овец, Дима-полицейский. Наконец-то он дома! Наконец-то может командовать! Ничего не делать, получать за это деньги, распоряжаться людьми… Жалко, пытать пока нельзя! Наконец пропадает вдали и Дима. Малыш Даун рассказывает о непростых отношениях с родителями. Они, мать их так, англофоны и евреи, а он, получается, патриот франкоговорящей Канады и антисемит. Везде евреи… одни евреи… весь мир сраный принадлежит евреям! Ему в школе ребята – да, периодически Малыш Даун, выбравшись из люльки, ходит тайком в школу – рассказывают. А кто ребята? Сплошь иранцы, сирийцы да арабы. Они столько ему всего рассказали! И про Сион, и про заговор, и про тайные правительства, и про паука в банке, который кровь со всего мира сосет. Протоколы Сионских Мудрецов! Заметил ли я, что в Канаде даже весь бизнес принадлежит евреям? А еврейские кварталы? А одежда? Все верещат по поводу мусульман с их платками несчастными, а евреи нагло расхаживают по Монреалю в кипах и рваных рубашках. Бабы – в закрытых наглухо платьях и колготках телесного цвета. Толстых! Даже летом! Ни на жопу посмотреть, ни на сиськи! Это разве нормально? Неуважение к местной культуре… Да и к мусульманской общине!

Пораженно слушаю. Интересуюсь, неужто это наш Малыш Даун проникся мусульманской пропагандой, отказался от родителей? Что за черносотенные штучки, откуда эти гитлеровские высказывания… Он что, Бухенвальд тут решил организовать? А ну-ка, рассказывай! Мы уже улеглись на травку, верный Сэм принес одеяло. Мы прижались спиной к планете Земля, и та несет нас. Вот лучшая карусель! И вертится недостаточно быстро, чтобы у нас закружилась голова. О Земля! Как я люблю этот кораблик… Странную люльку гигантского космического обзорного сто тысяч других прилагательных колеса. Я влюблен в воздух, я пью его, как олени в канадских парках – воду. Та отдает на вкус серебром, и я кладу себе под язык монетку на случай встречи с Хароном. Или с Луной. Она обожает серебро, потому что разбрасывала его когда-то со своего платья на Землю. О Луна. О Земля. Да у меня встал! Малыш Даун, смеясь, утверждает, что я все в мире… чего уж, сам мир!.. воспринимаю как объект сексуального вожделения. А если я не хочу поиметь членом, то имею глазами, слухом, всеми органами восприятия, короче… Я жру и пью этот мир, я пользую его. Ненасытный Владимир, хапуга. Ну на то он и Владимир, владыка мира, примирительно говорит Сэм, забывший уже свое настоящее имя. Столько их у него было! Кстати, о Сэме. Он делится со мной и Малышом Дауном кое-чем… Не могли бы мы помочь ему в одном небольшом дельце… Исключительно совет! А что случилось? Ну…

* * *

…после того, как я упросил Сэма не убивать бродяжек, тот выполнил обещание. Уже само это выдавало в нем иммигранта, человека свежего, непривычного еще к канадским условиям. Какой смысл держать слово? Я ведь и проверить не мог! Зачем отказывать себе в удовольствии… наслаждении? Просто потому, что у кого-то… я говорю о себе!.. – есть какие-то предрассудки, стереотипы. Тем более я уже от них отказался. Убийство – вовсе не плохо, ничего особенного в этом нет. Мне даже понравилось! Куда лучше убить того, кто действует тебе на нервы, чем терпеть. Но когда я просил Сэма не убивать шлюшек, то еще этого не знал. А сейчас поздно! Видите ли, Сэм оказался человеком чести. Перестал охотиться в метро. Не выходил на Сэнт-Катрин в дождь… Местной полиции этого только и надо. Они сразу свернули программу поисков загадочного маньяка. Наверное, остепенился! Шеф полиции города даже дал по этому поводу пресс-конференцию. Через средства массовой информации поблагодарил анонимного преступника и посоветовал обратиться за психологической помощью к какому-нибудь специалисту. Преступник ведь тоже жертва! После этого главный легавый города вернулся к любимой теме. Финансирование! А поскольку проклятое правительство в Оттаве сокращает расходы на полицию, то мы отказываемся патрулировать улицы в ночное время. Крутитесь как можете! И еще, мы бы хотели изменить отношение провинциальных властей к выплате денег на обед с 14.00 до 16.00 при условии, если полицейский встал в 6.40, но если уже в 7.55, то мы готовы допустить сокращение финансирования…

Настоящие попрошайки эти полицейские Монреаля! Вся их служба и состоит в том, чтобы выпрашивать еще и еще денег. Думаю, это их Сэму нужно ловить и трахать. Но Сэм сошел со скользкой дорожки маньяка и стал нормальным человеком, который пытается бороться со своими комплексами… фобиями. Как? Ищет единомышленников! Сэм дал объявление в Интернете. Французский он знал еще не очень хорошо, поэтому пользовался гугл-переводчиком. Получилось что-то вроде: «Моя искать твоя трахать наслаждать любить боль чуть чуть насилий в задницу да а если у кого лоб на глаз вылез то вовсе не обязательно натянуть на срака можно и потихонечку. Моя большая красивая черная кожа блестеть как конец если встать и опять же здоровенный. Мой твой искать твой мой писать мой твой звонить». Разместил на сайте знакомств. Ну и, ясное дело, отозвался мужик! Сэм-то этого не понимал, но кому еще отозваться, если он перепутал род и искал «он» и «твой». Бедный Сэм! Да и я не счастливый! Нам, русским, непросто здесь жить. Французы специально (видимо, мстили за поражение Наполеона… за голод в Москве… Березину и отступление…) сделали все рода прямо противоположными нашим. Стол у них «она», «книга» – «он», и так во всем. Голова кружится! Господи, да что там стол! Член у них тоже она! Bite! Понятное дело, путаешься… Вот и Сэм спутался. Девушка – как ему казалось – написала ему и пригласила в гости. Сказала, их будет трое. Звали девицу Мангота. Опять же – с «а» на конце. А Сэм за полгода работы в дружном коллективе русскоязычных грузчиков уже пообвыкся с некоторыми правилами… синтаксисом… русского млять на ха языка. Если на конце «а», значит, род женский. МанготА. Она. Сэм купил флакончик духов, вылил на свои черные подмышки, потому что – и тут молдаване правы – негры ужасно потеют. Прикинул новый костюм. Побрился! Почистил зубы, взял парочку презервативов… Приехал в дюплекс, в Ласале. Там, где вся срань иммигрантская селится, скидывается по сотке, потому что – 500 долларов за квартиру… Уже это – первый настораживающий знак. Когда двери открыли, оказалось, что с той стороны Сэма ждал мужик. Молодой и смазливый, но все-таки. Но Сэм, памятуя о том, что их будет трое, все же вошел. И в мужика вошел, раз уж все равно пришел. Поимел того быстренько и отправился на кухню, пить кофе. Юноша же в это время решил прикорнуть. Сэм сидит на кухне, смотрит по телевизору хоккей – конечно, а как же! хоккей и дебильные юмористические сериалы! больше на канадском телевидении ничего не показывают… – в это время раздается звонок. Юноша спит крепко. Выпил три мартини и парочку таблеток снотворного. Сэм открывает. На пороге… снова мужик. Да что вы меня, за педераста, что ли, держите, думает Сэм с негодованием. Но… гость в дом – бог в дом! Так что Сэм пускает второго молодого человека и трахает его, пока хозяин спит. Устал уже! Тем более что гость – китаец. А китайцы в Монреале нагловатые. Смотрят с прищуром, будто знают про тебя что-то, чего ты не знаешь. Азиаты! И этот не исключение. К тому же китаец, пока Сэм его трахает, глаза свои прикрывает все сильнее, и они у него косят все больше. Мы сейчас так понимаем, это он от удовольствия. Но тогда Сэм, находясь в полевых, так сказать, условиях, не оценил обстановку… Не сумел. И ему показалось, что китаец смотрит на него – трахались-то они перед зеркалом – все высокомернее и высокомернее. Будто сказать что-то хочет. Желтая раса покорит мир! Так что Сэм, трахая китайца, завелся еще больше и, увы, не в смысле секса. Закончив, вернулся на кухню. В холодильнике – шаром покати, как у педиков и принято. Они же постоянно заказывают жратву на дом. Потому что деньги есть! Это мы, иммигранты, в кулинарном отделе супермаркетов картошку да старую, жаренную в машинном масле курицу покупаем… Омерзительная жрачка! Зато дешево! Но у этих педиков, к которым случайно (мы с Малышом Дауном переглядываемся и фыркаем, но Сэм не обижается… он знает, что мы его любим) Сэм зашел, еды нет совсем никакой. Сэм понимает, что очень хочет жрать. Настроение падает еще больше. Опять же, с китайцем презерватив порвался. Кто знает, какой гадостью этот парень мог его, Сэма, заразить. В Монреаль слетаются болячки со всего света. Тут даже насморком болеют насмерть. Да чего далеко ходить! Недавно на него, Сэма, в автобусе кто-то чихнул, так он три недели встать не мог. Врач, правда, говорит, что это все из-за ВИЧ, но помилуйте. Вся Африка с ВИЧ живет, вся его деревня – ВИЧ-положительные, вся область… вся страна, континент! – и ничего, живут! Вообще, все это сказки, думает он, Сэм. Ну про ВИЧ и тому подобное. Все это придумали белые, чтобы морочить голову африканцам. Нет никакого ВИЧ, и болт нужно вставлять безо всякого презерватива. Он же из каучука! Вдумайтесь – ка-у-чу-ка! Это же Химия! Белые обманом заставляют нас натягивать на шланг химию, чтобы совать ее в нежное тело женщины. Африканской труженицы! Ну порой и в китайского прохиндея, которому по ошибке засадишь… Тот, кстати, пошел спать в обнимку с хозяином. Тоже выпил снотворное. Перед тем как заснуть, объяснил Сэму, что они оба работают в компании, занятой разработкой программного обеспечения. Целый день пялишься в компьютер! Поэтому вечером не можешь заснуть. Приходится пить снотворное. Утром встаешь разбитый, приходится подбадриваться энергетиками… другими таблеточками… Вот такой круговорот! Как он, Ли Жчу Бынь, завидует Сэму… его работе на свежем воздухе… простому, ясному взгляду на мир… И вооххрррррррр… Уснул! Сэм с отвращением посмотрел на парочку и вновь отправился на кухню. Денег на обратный билет у него нет, а карточку на метро он никогда не покупал. Старался ездить «зайцем». Раз такое дело, придется ждать утра. Сэм допивает весь кофе, всю банку на 900 граммов растворимого кофе выпил. Он не то чтобы любит кофе. Просто это инстинкт грузчика такой. Тебе не дадут на чай… ничего не оставят… Поэтому ты должен сожрать, выпить, украсть и трахнуть все что можно. Грузчик – это ландскнехт, и весь мир для него – Германия времен 30-летней войны. Разорить, трахнуть и сжечь! Если бы на кухне оказалось 900 граммов яда, Сэм бы выпил весь яд. Будь там куча дерьма, он бы съел дерьмо. Но там оказался только кофе. После этого Сэм ложится на диван в другой комнате и лежит. Спать не может. Кофе же! Час, другой… Время так медленно тянется перед рассветом. Сэм ждет, когда можно будет поехать с нами – со мной и Малышом Дауном – за город. Отдохнуть на даче, пока долбоебы из какого-то там Фронта Спасения Квебека спасут свои задницы от ожирения, совершая тренировочный марш-бросок. Вдруг раздается шум. Сначала показалось, будто бы показалось… Или, кажется… Да нет, показалось! Сэм закрывает глаза и вдруг слышит шум отчетливо. Причем это неприятный шум: такой, когда ты понимаешь, что человек, который шумит, старается не шуметь. Сэма от страха чуть не стошнило. Вот тебе и цивилизованная страна! Добро пожаловать в Африку, сынок! Но пока Сэм обо всем этом думал, у него не дрогнул на лице ни один мускул. Он все так же ровно сопит. Сказался большой опыт жизни в условиях гражданской войны. Сердце стучит ровно. Тук-тук. Нос сопит спокойно. Пссс-с-с-с-сппп… Но мышцы напряжены… готовы к броску. И когда дверь почти бесшумно приоткрывается и от нее к Сэму бросается кто-то, Сэм мигом скатывается с дивана в ноги к нападающему, хватает его за колени и валит на пол. Сэм ставит вслепую агрессору подножку, вырывается, включает свет, разворачивается, бьет вертушку, применяет прием мельница… нежная слива стряхивает с ветвей снег… кот трогает лапой воду…[70] Наконец оказывается лицом к противнику. Тут дело кончено! Даже у двух монреальских задротов-педиков нет никаких шансов против здоровенного парня из Африки, у которого только легкая форма ВИЧ и рецидивы лихорадки Эбола. А там – только один. Китаец. Сэм валит педика с ног, связывает. Доволакивает на кухню. Жалко, кофе кончился! В ходе короткого допроса выясняется, что пацан по фамилии Мангота и его китайский дружок заманивают в постель доверчивых иммигрантов, и, дождавшись ночи и пока те уснут, разделывают жертвы топором и пилой. Еще живых! Снимают все это на камеру. У них уже огромная коллекция домашнего видео. Только, пожалуйста, не убивайте! Так, а где хозяин квартиры? Мангота? Он в самом деле спит, переборщил со снотворным. Сэм открывает шкафчики комода… находит видео… действительно… Не обманули! Смотреть страшно. Убили мясники примерно сотню доверчивых ребят, приезжих. Почему их? А их легче всего выманить. Как так? Все дело в том, что иммигрантские семьи быстро разрушаются. В стране – нехватка манды! Местные мужики, уставшие от избалованных феминисток… поблядушек чертовых… сразу окучивают приезжих баб. А те и рады бросить мужей! В результате каждый второй иммигрант остается без бабы. А трахаться хочется! Все ищут… дают объявления. Когда выясняется, что в квартире мужики, а не бабы, многие остаются, потому что уже поздно… метро… денег нет… да и вообще… Остаются, потому что педики! А кто не остается, того берут в оборот сразу. Предлагают кофе на дорожку, сыплют транквилизаторы. Транквилизаторы – идея неплохая, бормочет Малыш Даун. Я предостерегаю его, сообщаю, что в права наследования в Квебеке можно вступить лишь в 21 год, так что нечего и мечтать прикончить приемных папашу с мамашей. Тем более они его на помойке подобрали! Да что он за человек такой! Мы говорим обо всем этом уже в машине. Я сообщаю Каролин и Максиму по рации (детские, на три километра действия, купил в Wallmart[71]) за 12 долларов каждую… что у нас срочное дело. Мы вернемся утром. А пока выполняйте распоряжения инструкторов. Просто копируйте движения! А мы несемся по холмам – нас заносит, и я отклоняюсь в сторону от руля, как пассажир взявшего вираж самолета с боязнью высоты. Какая глупость! Но инстинкт есть инстинкт… Несемся мы в Монреаль, пока Сэм заканчивает свою историю. Подробности я опускаю, потому что Малыша Дауна от них вырвало, натурально. А он у нас не брезгливый, ничуть… Вкратце: когда мы приехали, китаец уже разделан по всем правилам мясницкого искусства, а его приятель Мангота лежит на кровати с заклеенным скотчем ртом и глазами, и даже ушами. Тяжело сопит. Это меня так нервировало, что я попросил Сэма заклеить ему и ноздри. Но предложение не было принято, потому что Мангота нужен нам живым. После этого мы фасуем остатки Ли Дзы Бао… или как там его… в плотные картонные упаковки, в каких посылки отправляют. Быстренько ищем в Интернете с адреса Манготы координаты… подписываем, а после сбрасываем в почтовые ящики. Голову – Ее Величеству Королеве Британии, в Виндзорский дворец. Руки – премьер-министру Канадской Федерации, господину Хапреру. Ноги… Тут мнения расходятся. Малыш Даун жаждет отправить ноги в офис Либеральной партии, потому что он – умеренный консерватор и хотел бы видеть возврат Северной Америки вообще и Канады в частности к ценностям Белого Человека. Приятель Сэм возражает. Он как этническое меньшинство… проще говоря, негр… все же тяготеет к левому крылу политического пейзажа. Боится консерваторов! Давайте поэтому, говорит он, отправим ноги китайца в офис консервативной партии. Много спорили, даже до драки чуть дело не дошло! Хорошо, я с детства трус, поэтому миротворец отличный. Порешили на том, что отправим посылку к центристам. Чтобы никому обидно не было! После приступили к самому главному. Мажем в крови Манготу, высыпаем на него все кассеты с шалостями. Запихиваем в пасть еще таблетку и нажимаем под горлом. Как коту, которому противоглистное в пасть суют. После этого дожидаемся, пока ублюдок уснет… протираем все, к чему Сэм прикасался… и уезжаем. Из телефона-автомата звоним в полицию. На следующий день в Канаде, дрогнув, как гигантский механизм башенных часов, начинает сначала медленно, а потом все быстрее, увереннее… крутиться дело серийного маньяка Манготы. Заголовки! Подводки! Репортажи! Передачи из зала суда! Мировая сенсация! Несчастный ублюдок не отпирался. Утверждал лишь, что как раз китайца-то и не убивал. Тот был его любовник! А кто убил? Он не знает… Уснул, а очнулся с заклеенным скотчем ртом, глазами… слышал слабый шум. Скотч отодрали, и уже – свет фонаря в лицо. Легавые! Версия со скотчем была так нелепа и фантастична!.. Конечно, ему никто не поверил. Как не поверили в то, что он не имеет никакого отношения к надписям на частях тела. Но и за дело рук организации это не выдашь. Так что власти напряглись! Нам того и надо. Мы с Малышом Дауном ходили на процесс ублюдка развлечения ради. Смотрели, как он ежится в камере, как от мороза… На судью с молотком. В парике и мантии, все как в кино! Улыбались друг другу. Здорово мы тогда все обстряпали, говорил мне глазами Малыш Даун. Еще как, подтверждал я взглядом. Иногда Малыш, забавы ради, мычал, крутил глазами. Сэм на суды не ходил, боялся, что Мангота его узнает. Он вообще после того случая как-то слегка погрустнел, перестал душить людей. Кажется, излечился! Ну разве что если мы для дела просили. А так – ни-ни. Так что когда мы вернулись на тренировочную базу наутро и я вывез всех измочаленных пробежками и бегом вприсядку добровольцами Армии Национального Фронта по Защите Квебека, Сэм отказался душить Джудит. Я не настаивал. Всему свое время. Малыш Даун, посмеиваясь, занял место в люльке. Сэм уселся на соседнее сиденье. Добровольцы замерли в грузовике. Репортаж про маньяка они увидали уже в домах, уютных кондо с телевизорами диаметром 10 метров, дорогой мебелью из белой кожи и стиральными машинками «Вирпол». В новостях говорили многое, и даже про то, что на лбу бедного китайца, чья башка прикатилась в Лондон как мяч для игры в регби… чемпионат Содружества!.. и на его руках, доставленных к премьер-министру, было кое-что нарисовано тушью. Некий тревожный знак. Своего рода черная метка британским колониалистам от Армии Освобождения Квебека. Надпись шрифтом, стилизованным под иероглифы. А что там было написано? «Je me souviens»[72].

* * *

Дима-полицейский наконец-то сломал ногу, а Женя вернулся. Все это произошло в один день, так что мы, как папаша Пантагрюэля, даже и не знали, плакать нам или смеяться. Тем более что вопрос «плакать» не стоял. Дима долго шел к тому, чтобы сломать себе что-нибудь. И пришел! Работал невнимательно, все время спотыкался. Это оттого, что мысли его – далеко. Где-то в Молдавии. Или в мифической Канаде, где Дима должен разбогатеть. То и дело рассказывал нам про лифтеров, которые 90 долларов в час получают. И подворовывают! Кроме того, у Димы есть знакомый румын, который днем учится на курсах французского языка, а ночами убирает в офисах. Пять, семь офисов… Вот тебе и сотня за ночь. Вдобавок он отправил бабу убирать офисы. Дети румына убирали офисы. Теща и тесть румына убирали офисы. Семья озолотилась! Стоило румыну встать на колени перед унитазом, чтобы прочистить ком дерьма, там застрявший, как оно превращалось в золото. Румын прядал ослиными ушами, вынимал слиток из толчка и шел дальше. Вот что знал Дима. Твердо знал! Конечно, все это чушь… Типичная иммигрантская сказочка. Каждый, кто хоть раз пробовал работать ночью, знает, что это такое. Жизнь в сумерках! Ночью на автомате моешь чашки, пылесосишь ковролин, драишь окна и наматываешь на пластиковые крутилки бумагу, чтобы квакам удобно задницы свои подтирать. Утром спишь в метро… автобусе. Просыпаешься в постели, сам не знаешь, как там оказался. Открываешь глаза, а на улице ночь уже. Фонари… Значит, пора вставать! Два-три дня, и человек превращается в кусок плазмы. Плевок! Все это знали. Дима это тоже знал, потому что пробовал убирать по ночам. Но упорно твердил нам историю про румына. Думаю, ему просто нужно было что-то, чтобы уцепиться, держаться… Он уже понял, что ставка сделана не на тот цвет. Что в Молдавии он, коррумпированный полицейский с тремя магазинами по приему металлов, жил в десятки раз лучше. О, магазины! Замкнутый процесс, беспрерывное производство. Дима посадил на кассу жену и верных людей. Те принимали медь, олово, сталь… Молдаване несли рельсы, телеграфные столбы, крали по ночам провода электростанций. Все перепродавалось. Дорого! На следующий день Дима арестовывал похитителей. Те откупались от суда деньгами, полученными за воровство электропередач. Занимали еще, чтобы откупиться и от судьи. А раз так, нужны деньги. А где их искать? Украсть люки от канализации. Сдать в магазины Димы чугун на вес! Так и жили! Вся Молдавия так жила, и Дима жил. Катался, как сыр в масле. Пал жертвой мифа про Канаду… процветающую… Опять же, его очень беспокоили русские. Спать ему не давали! Дима считал, что русские расстреляли семью Чаушеску, потому что слишком уж хорошо Румыния в конце 80-х жила. Русские мешали ему жить в Кишиневе. А вот в Канаде все прошло! В Канаде оказалось не до русских! Здесь своих козлов полно: проклятых канадцев, сволочей франкоговорящих, выблядков… Потомство ссыльных и проституток! Я запомнил это, как пароль. Можно подумать, все молдаване, о которых я с утра до вечера слышал, представляли аристократические роды… Внуки князей, бояр и певиц Оперного театра Вены. Но молдаване вообще народ злословный. Я знаю! Я же сам из Молдавии! Но это не единственный недостаток Димы, увы. Он ходил не глядя, вот что хуже. Если он нес диван, то не убирал руки под него, когда проходил в дверь. Не оборачивался назад со стиральной машинкой на плечах. Не контролировал положение ступни, поднимаясь по лестнице. А ведь грузчик должен быть осторожен, как проводник караванов в Афганистане. Чуть зазевался, и уже раз – глаза не закрываются, тело остыло, и только грифы над ущельем кружат. Ждут, значит, пока прокиснешь! Чтобы твердым не подавиться! Я часто спрашивал Диму, почему он, кстати, не поехал в Афганистан. Или в Африку какую-то. Эти же дурачки там только и делают, что убивают друг друга. Делят золото, алмазы… Наемники нужны постоянно! А он, Дима, практически военный человек. Учился в полицейской академии в Яссах… танцевал стриптиз в Бухаресте. Ну пока в академии учился. Короче, военная косточка. Но Дима, как и подавляющее большинство людей в форме, трусил. Воевать не хотел. А вот я бы подался, всерьез мечтал об этом. Жаль, без гражданства не брали… Поплыть куда-то в Африку, убить пару десятков местных, заработать как следует… Опять же, можно погибнуть. Раз-два. Так просто. Тебя просто нет. Страховка – семье, а тебе – путешествие к звездам. На одной из них сидит Маленький Принц и лелеет розу. Отчего-то у него лицо моего сына. А роза – вылитая дочь. Я бы врос в их планету уродливым баобабом и никогда уже больше не отпускал. Мы бы кружились в черной пустоте, в блестках звезд, как я кружил их когда-то. В прошлой жизни. Когда хватал за руки и раскручивал на траве в парке, у чертова колеса, звенящих бубенцами лошадок детских каруселей, под тополями… Хватит! Все это морок! Так ноги и ломаешь! Задумался на минуточку, вспомнил что-то… Идешь, как блаженный, с улыбочкой… Вот и попал! В такие моменты никто тебя не тревожит, не зовет. Все знают: грузчик поплыл. Он уже не жилец. Доходяга в ГУЛАГе. Утратил волю, силы. В этот-то момент нога и трещит. Раз-два. Димина – просто крякнула. Будто утка над «дюплексом» пролетела. Кряк. И вот уже Дима садится на здоровой ноге, словно фигуристка в кошмарном сне – кружится, почему-то на пыльных одеялах посреди узкой лестницы, а не посреди катка под музыку вальса, испуганно матерясь. Кровь, белая кость, тяжелое дыхание сквозь зубы. К счастью, рядом с ним – я. Было кому позвонить в «Скорую», объяснить ситуацию. Молдаване… хваленые лингвисты, только жались смущенно по стенам вдалеке. Им не до языка! Они тут дело делают! Когда «Скорая» приехала, Дима благополучно упал в обморок, так что мы загрузили его в машину и дали неправильный адрес жительства. Это чтобы чек на лечение домой не прислали! И имя дали чуть другое… и фамилию… Ищи-свищи потом Диму, Министерство здравоохранения Квебека! Конечно, рабочей страховки у него нет. Он вообще не существовал. Как и все мы. Работали нелегально. Можно, конечно, требовать чего-то, но в таком случае тебя ведь просто заменят на какого-нибудь свежего дурачка… Дима этого не хотел. Ему деньги нужны… Как всем нам! Так что он задумался о своих бедах… что-то опять такое с женой, а может, с тещей… и нога его сломалась. Разлетелась, как карточный домик. Хозяин, Игорь, очень сокрушался по этому поводу. Ая-яй! Как нехорошо, ребятки! Ну что же делать… Закончим перевозку сегодня? Ясное дело! Мы набросили одеяло на кровавое пятно, оставшееся после Димы, – и продолжили брести по темной лестнице. Караван задумчивых странных верблюдов с деревянными горбами из «Икеи». Правда, сил плевать не было. Попить-то не дали! И не только. В туалет тоже не пустили. В тот день работали мы у арабов. А это всегда – Путин то, Путин сё. Брат, скажи мне, ты за Путин или против, да? Если да, а, на, я тебе на чай дать! На чай, конечно, не давали, потому что арабы на чай не дают. Зато много болтовни про Ближний Восток, проклятых американцев, и, разумеется, – Путин. В то время как раз русские начали на Сирию бомбы сбрасывать. Мне, в принципе, все равно. Единственное, я очень рассчитывал… ну как русский… на свою долю в военной операции. Скажем, одна бомба из тех, что запускались… чтобы досталась мне. Я бы ее продал, даже Диме-полицейскому бы в Молдавию отвез, в магазин по приему цветных металлов. И зажил бы себе спокойно… у Днестра. Днестр, наш узкий и маленький Сен-Лоран. По утрам бы писал, днем прогуливался у воды. Ловил трели соловьев в кустах, сбивал бы палкой звон бубенцов с овец над холмами. Бездельничал! Вот на что я рассчитывал, окажись у меня одна русская бомба в руках. Но мне бомбы не положено! Все они полетели на головы каким-то кретинам, которые перед камерами резали чьи-то головы. Или не на них. Я не интересовался. Я давно уже не смотрел телевизор. Он, как современное кино, перестал транслировать реальность. Студия, просто студия… Но арабам я, конечно, про Путина заливал. Подчеркивал сходство имени. Я ведь тоже Владимир Владимирович! Иногда это действовало, и мы получали десять долларов на пятерых. Расходились, сплевывая. Не от брезгливости! Просто в доме у араба – даже если он очень богат – всегда грязно… Всегда много пыли… шерсти… Отплевываешься, как кот, который себе сраку вылизал! Мы и были такими котами! Единственное, сраки-то мы лизали чужие. Тот араб, у которого на лестнице Дима сломал ногу (позже мы выяснили причину – это идиотка-жена араба несла зачем-то бутылку с водой, пролила) не пускал нас в туалет. Категорично! Путин ему, значит, брат, а отлить мы в его туалете не могли, хотя и работали у него четырнадцать часов кряду. Не по законам. Не по мусульманским законам… Но по Сирии давайте, херачьте! Меня все это изрядно взбесило. Сначала Дима, потом туалет. Я сказал арабу, что лично позвоню Путину. Попрошу того захерачить одну ракету не в Сирию, а в Монреаль. В квартиру его… Саида… ибн-Саламида… сладкого, как халва, с черными губами и синими деснами, маслянистыми глазами и чересчур оттопыренными ушами. Да, я уже не выбирал выражений! Выступал, как настоящий расист! Сэм меня поддерживал. Ему, бедняге, тоже досталось. Он же негр, а арабы негров за людей не считают. Черная слизь булькает под ногами. Вот что такое негр для араба. Так что мы хотя бы в квартиру могли зайти, а Сэм должен был принимать от нас вещи – строго завернутые, чтобы руками не касался – за порогом. Вот такое братство! Пугал я араба, пугал, но нервы у него оказались крепкие. Так и не пустил нас в туалет. Пришлось отливать по очереди на колесо грузовика. Все бы ничего, но происходило это в городе, средь бела дня. Приехала полиция. Здоровые жлобы в форме, с бронежилетами, двадцать штук. Мигалки, мегафоны. Так мол и так, руки за голову, легли на землю. Мы бы и рады, да мы же на нее отливали только что. Но делать нечего! Из-за машин уже начали постреливать, появились вертолеты… огоньки… Ба, да это же камеры! Телевидение! Так что мы покорно легли на землю. Нас обыскали, выписали штрафы на имена, которые мы назвали – и тут уже не повезло не то чьему-то домовладельцу, не то просто бедолаге Смиту, – и позволили продолжить работу. Сладкий хозяин шнырял крысой, спрашивал, как там Путин. Уважают ли его, любят ли его в России так, как любят они, представители свободного арабского мира? От болтовни его мы совсем обессилели, пришлось даже пятиминутную паузу брать. Это его возмутило. Пять минут отдыха на пятнадцать часов работы? Мы что, не русские?! Он думал, русские – это такие крепкие ребята. Всем чертям назло! Ах, вай… Так что пришлось подналечь. А когда мы уже закончили и разгрузили полностью набитый грузовик, хозяин отозвал нас в сторону и, загадочно улыбаясь, сказал, что совсем забыл о подвале. У него тут маленький подвальчик… Совсем маленький! Он клялся в этом Аллахом! Матерью клялся, и детьми, и женой. Жену, кстати, мы бы трахнули. Если бы силы остались. Симпатичная идиотка лет тридцати… с глазами навыкате… Как все арабки, она занималась тем, что бросала нам под ноги коробки. Особенно часто, когда мы шли со стиральной машинкой или шкафом на двоих. Еще мы перенесли ей беговую дорожку. Конечно, без дополнительной платы! Это же совсем легко… двести килограммов всего. Дорожка жене клиента не нужна. Девка еще не расползлась, хотя близка была. Но пока… Крутила задницей и так и этак. Я, глядя на нее, рассказал Богдану и парочке молдаван, чьи имена и не запоминал уже, про историю с француженкой. Дело в том, что мошенник-Игорь продал нас не глядя. Подписал контракт и на подвал. А это – еще часов десять работы. Ведь он, маленький такой, оказался примерно с половину дома. И выносить из него наверх – по узкой винтовой монреальской лестнице из скользкого металла – предстояло сотни три коробок и мебели на пять квартир. Время поговорить было! Работа грузчика вообще – единственное, что в нынешнем механизированном мире предоставляет возможность свободной беседы… оживленной дискуссии… на свежем воздухе… под открытым небом… Аристотель в наши дни открыл бы свою Академию как компанию по перевозкам. Но об этом я коллегам рассказывать не стал. Они не знали греков по фамилии Аристотель. Они Пандопополуса знали – тот продавал вино по два доллара за литр в старой мастерской по ремонту машин – а вот Аристотеля нет. Ну и кто ему виноват? Сам не справился! Так вот, француженка. Молодая, красивая блондинка… В обтягивающих штанах, как они тут в Монреале носят. Когда она открыла нам дверь, лицо у нее было заплаканное. Ходила молча по дому да показывала, что нужно будет увезти на склад… на хранение… Нет, это не мадам… Это все месье… Тот, нахмуренный, сидел в углу, писал эсэмэски… Богдан, сколько мы с ним работали, всегда говорил мне, что у меня излишне интеллигентное лицо. Думаю, это неправда. Но оно задумчивое, факт. Так что именно меня француженка – я понял, что она не местная, уж очень человечное лицо… – отзывает в сторону. Плача, делится. Ее мужик – настоящий подонок. Ушел от нее к 20-летней. А ей, простите, сколько? Сорок! Но это неправда! Мадам великолепно выглядит, что за бред. Двадцать, двадцать два максимум! Француженка улыбается сквозь слезы… Великий народ! Всегда держат марку. Стиль! Француженка в состоянии оценить комплимент, даже если ее к гильотине ведут. Она не вызывает из-за него полицию нравов, не обвиняет тебя в сексуальной агрессии. Она улыбалась сквозь слезы… кусала губы… просила меня то остановиться, то сказать ей что-то. Ты лучше всех, говорил я искренне, потому что обязан был верить в это. Конечно, я уже скакал на ней спустя три часа после того, как мы отгрузили ее вещи и я вернулся. Случайно якобы. Попросил попить и руки помыть. Напарников отправил самих. Вздохнул свободно! Это были два украинских дебила. Оба из Харькова! Один был за войну на Донбассе, другой – против. И оба – упрямые, тупые кретины, за десять центов готовые друг друга удавить и сами удавиться. Тот, который симпатизировал Востоку, носил шорты, треснувшие на яйцах – от ширинки до копчика… вот так!.. ничего не стеснялся! ездил так в метро, – и постоянно спрашивал, на какое отделение технической школы ему поступить. То ли мастер по ремонту ночных горшков, то ли специалист по откачке дерьма из раковин. Много платят! Но если ремонтировать горшки… скорее дадут гражданство! Он ел каждые два часа. Но если ели другие, он ел чаще, потому что всегда садился возле тех, кто ест, и поддерживал с ними непринужденную беседу. Проще было откупиться. Мы и откупались. Своей едой Андрейка – именно так, на украинский лад – предпочитал не делиться. Ну и ладно. Ей можно подаваться, уж очень жадным он был. Отсчитывал центы… брал кофе с собой, а не покупал его в «Тим Хортоне». Аж доллар экономишь! Андрейка обожал говорить о себе, о своих планах и перспективах в Канаде. Носить вещи он не любил, просто становился поодаль от клиента и перекидывался с ним шуточками, прибауточками. Не отзывался на призывы войти в страп, понести что-то. Совсем не таким был Антошка. Тот не работал под дурачка, был для этого чересчур злым. Все-таки для игры в Швейка нужно хоть какое-то… минимальное, что ли, благодушие. Антошка был зол. Невероятно! Особенно – из-за русской оккупации административных районов востока Украины. Так и говорил! Мы часами слушали его пространные монологи про оккупацию, русскую армию, как бравые украинские солдаты остановили ее на подступах к… Парень жил в атмосфере фильмов позднего СССР про Вторую мировую войну. В его мозгу мигали лампочки пультов, звенели телефоны специальной связи, читали доклады генералы, щелкали сапогами полковники, стремительно передвигались по карте черные и красные стрелки. И надо всем этим раздавались торжественные звуки песни про журавлей обосравшегося от напряжения певца Козбона. Вот как жил Антошка! Само собой, на Украину – его ужасно бесило это «на»… в, в, только в Украину!.. – он не собирался. Там опасно, могли убить. Антошка останавливал русскую армию здесь, в Монреале. Носил, понимаешь, мебель. Ужасно пугал этим оккупантов. С Андрюшкой они частенько проводили свои споры – настоящие религиозные диспуты – до белого каления друг друга доводили. Настоящие украинцы! Упрямые, как два барана. Стоят на мосту и не шевелятся. Я в такие моменты старался их обходить. Само собой, как люди, чьи мозги раскисли, ничем настоящим – литература, манда, жизнь, путешествие в себя, – они не интересовались. Так что я с облегчением отправил их на базу. Даже чаевые им отдал! Тринадцать долларов, по четыре на брата. Но с учетом обстоятельств… по шесть с половиной на каждого! Ребята плакали, прощаясь со мной. Само собой, у каждого оказалось по пятьдесят центов, чтобы поделить доллар. У Антошки новее… Еще бы! Он уже давно жил в Канаде. История успеха! Так, сверкнув полтинничком при разделе чаевых, они и уехали на тарахтящем грузовичке, а я вернулся в дом. Там уже не сидел в углу этот con[73], который так раздражал мадам своим присутствием. Я напомнил ей, как она красива. Попросил бутылку пива, сказал, что все будет хорошо, что мне кажется, ей нужен кто-то, с кем бы она могла поговорить… если я ошибаюсь, она скажет, и я уйду. Просто поговорить. Само собой, она меня в спальню сама втащила. Женщины! Сегодня ее бросили, и она убивается… головой о стенку колотится… а уже на следующий день раздвигает ноги перед незнакомцем. Собственно, почему нет? Я трахнул Анни – она сказала, что родом из Бретани, а я рассказал ей про выставку книг в Сент-Мало… белые паруса… зелень моря в синем зеркале небес… Сент-Мало!.. Жак Картье – идиот, ведь только идиот может покинуть такое место сам, по доброй воле… Я говорил ей, какое у нее красивое лицо и великолепное, зрелое тело. На вид ей было не больше двадцати пяти, а раздетая она соответствовала тридцати. Так что я и в самом деле не понимал, чего это она так расстроилась из-за какого-то дебила с непременной бородой и взглядом озорного дебила – настоящий франкоканадец! – неужто из-за того, что парню на пять лет меньше, чем ей? Так и мне меньше! И вот я тут, скачу между ее ляжек, и она только и делает, что по моей заднице когтями водит. Снимает стружку! Совсем как зубами с члена, когда слюни по нему пускает. Оттрахала меня Анни задорно. Все почему?.. Женщины, в отличие от золотых рыбок, кошек, свинок, хомячков, канареек и прочей живности, в самом деле чувствуют мир… планету… И нас, убожеств, они чувствуют. Говоря «убожество», я говорю о мужчине. По сравнению с женщиной любой, даже самый чувствительный и лучший мужчина – как я, например, – просто автомобиль из дерева рядом с космическим кораблем. Так что не нужно врать женщине. Если уж играешь, вживайся в роль. Я вжился. Я верил в то, что говорил Анни. Про возраст, внешность. И она чувствовала, что я верю в то, что говорю. Будь у меня хоть одно сомнение, она бы его кожей ощутила. Откусила бы мне яйца! Но я предельно честен, и она отблагодарила меня как следует. Мяла мне задницу, будто арабка – тесто на лепешку! Это, кстати, пошло на пользу. Грузчики много ходят по ступенькам, поэтому нам следует разминать ягодицы. Восстанавливать кровоток! Анни помогла мне это сделать, так что храни, боже, Бретань. И блинчики ее, и сладости, и полосатые, как тельняшка, флаги. Да здравствуют молочной белизны зубы… дойное вымя… ляжки, белесые, словно туман над Бретонью. Боже, благослови Анни! Так я выкрикнул перед тем, как она меня дожала и все свои запасы нефти я ей в глотку слил. Било и било. Словно водохранилище Гувера прорвало! Еле успел вынуть, когда все кончилось… Выдернуть! Иначе проглотила бы все, член мой сожрала бы. Уходил я от нее опустошенный, задумчивый. Еле сил хватило, чтобы выспаться. Это, конечно, не получилось. Чем больше взял, тем больше хочется, так что я ночью проснулся от того, что обшариваю тело жены… обнюхиваю… трогаю… Она ответила взаимностью. Слились, как две тени. А потом побледнели. Рассвело. В шесть утра меня уже ждали на парковке, а оттуда мы попали сюда, к арабам. Дима сломал ногу и попал в больницу, а у нас оказался еще и подвал. Так что мы ждали подкрепления. Пока таскали коробки, позвонил Дима. Благодарил. Сказал, что в больнице очнулся на операционном столе. Медсестра спрашивала имя, фамилию. Он, конечно, врал, каждый раз говорил разное. Они понимали, что он платить не хочет. А он понимал, что они хотят, чтобы он заплатил. Рабочий инцидент во всеобщую медицинскую страховку Квебека не входит. В нее вообще ничего не входит, кроме профилактического осмотра врача раз в год. Курим, пьем? На сон жалуемся? До свидания, следующий! Это – бесплатная медицина Квебека. Остальное – за деньги. У Димы их не было. А если бы и оказались, он бы платить не стал. Так что Дима представился Никитой. Потом – когда ему дали наркоз – Василием. Иваном. Саидом. Аль-Молдави. Наконец, Мойшей. На последнее обиделся врач-анестезиолог, который оказался еврей… Малому показалось, что Дима над ним издевается. Он велел обождать. Диму бросили в коридор, он там пролежал часа три. Мимо бродили медсестры-тайки. Маленькие, зеленые из-за своих халатиков, сновали туда-сюда гномиками. Наконец Диму простили. Завезли в операционную. Дали веселящего газа. Дима стал петь песни про Катюшу, танкистов, про румынов, переходящих Прут. Он же бессарабец! В голове у него поэтому каша… каша из дерьма и блевотины… Произнес политическую речь. Про Россию, Румынию, оккупацию, Путина. Слава богу, говорил он все это по-румынски, которого, конечно, никто не знал. Но слово «жид» анестезиолог распознал и отомстил еще раз – дал газа меньше, так что Дима чувствовал, как его режут. Всякий раз, когда скальпель задевал что-то… этакое… и Дима выгибался от боли, над ним склонялась сотрудница à la clientèle[74] госпиталя и спрашивала: так как зовут вас?.. адрес… телефон… Дима держался! Абн Ид Саид… нет, Георгий… кажется, Николай… хотя запишите Ниной! Адреса давал разные, телефоны. Так и не выпытали у него ничего. Ищи-свищи потом Диму! Он все это рассказывал мне, уходя от госпиталя после наркоза и с гипсом на ноге. Ковылял, как Терминатор. Отстреливался. Само собой, за ним гнались. Но Дима просто оттолкнул велосипедиста какого-то. Тот упал… Дима схватил руль, дернул на себя, сел и покатил одной ногой. Он и сейчас катит! Я слышал в трубке стрельбу, крики… Оставалось пожелать Диме удачи. Он спросил, не нужны ли нам еще помощники. Он ведь уже в строю! Ему очень нужны деньги… Скажем, долларов сто. Он бы мог работать всю ночь, а утром пойти на занятия по французскому. Там выспаться… Увы, Дима был совершенно непригоден. Пришлось врать, что все закончено. Тем более что подмога подоспела. И это оказался Женя! Наш маленький, улыбчивый Женя. Фальшивый казах, покоритель женских сердец… Едва он появился на лестнице, на самом верху ее забрезжил свет. Жена араба появилась с подносом с чашечками кофе… пахлавой… еще какими-то сладостями. Сучка явно потекла. Женя улыбнулся ей, снял с себя майку. Жена клиента прислонилась к стене. Стала кончать, вздрагивая всем телом. Мы тактично делали вид, что не замечаем, проходили мимо с коробками в руках. Отвернувшись. Женя, подвигав бровями, достал телефон и стал отсылать СМС. Набирать правой рукой. Работал левой. Ничего не изменилось! Он наверняка и дрочил левой рукой, пока правой строчил послания своим возлюбленным. Кстати, где она, его гречанка? Что случилось на Корфу? Женя – наш юркий Цезарь – работая и отсылая СМС-ки, стал рассказывать.

* * *

…началось все с того, что билет в Афины показался дороговатым. Женя наш ведь не только влюбленный мандострадалец… Он еще и иммигрант! А иммигрант – он как правительство Харпера! Вечно пытается урезать расходы. Так что Женя, рассудив, подозвал к себе стюардессу. Симпатичная, крепкоспинная немка… Рейс был от «Люфтганзы», так что в нем и кормили хорошо, и выпить наливали. Женя, глядя на облака, меняющие плоскость за иллюминатором – они как раз вылетали за пределы плато Сен-Лоран, и впереди ждали клочья разбросанных островков Новой Шотландии, – объяснил стюардессе обстановку. Экономия получалась пятьсот долларов! Немка вначале не поверила, думала вызвать пилотов, скрутить Женю. Пришлось пускать в ход обаяние! Женя вновь подвигал бровями, поулыбался, попросил разрешения снять майку. Немка, против воли, присела рядом, стала слушать. Спустя каких-то несколько минут план Жени ей показался вполне реальным, прагматичным. Немцы ведь большие прагматики! Иначе в Берлине 45-го хер бы кто выжил! А они выжили. Манду на сигареты меняли, минет – на кусок хлеба. И вот! Великая страна в центре Европы вновь приглашает к себе иммигрантов! Что-то такое Женя еще ей говорил до тех пор, пока немка – просто из-за интонаций… из-за гипнотического Жениного взгляда… – не начала течь. Клейкая, сладкая жидкость. В салоне запахло сексом, повеяло трахом. К тому же все, что со стюардессы натекло, стало собираться в швах воздушного судна… Протекать! Из самолета закапало, возникла угроза разгерметизации. В результате экипаж принял единственно верное решение. Сделали пересадку в Новой Шотландии. Жене только того и надо! Он трахнул стюардессу в туалете, пока механики осматривали самолет, и вылез наружу через толчок. Сгруппировался, а подружка смыла. От аэродрома, где он поменял билет на деньги, Женя затрусил к другому аэродрому. Хотел купить билеты на рейс через Стамбул. В 10 раз дольше, зато дешевле! Но не тут-то было. Рейс на Стамбул отменили. Чересчур много хитрожопых иммигрантов стали им пользоваться. Из-за этого аэрокосмическая отрасль Канады перестала развиваться, промышленность утратила стимул. Но и тут Женя не растерялся! Он ищет рыбаков, договаривается. Ну как? С женами их договаривается. Спустя какой-то час один рыбак соглашается везти Женю через Атлантический океан на своем баркасе к его возлюбленной, в Грецию. Экономия тысяча долларов! Этих денег, лихорадочно прикидывает Женя, хватит на то, чтобы пустить пыль в глаза его Каллисто и ее родителям заодно. Получить ее дыру на неделю. В полное распоряжение! А дальше… Будь что будет! После дыры – хоть потоп. Вот такой простой принцип у нашего казаха-путешественника, который отправляется в свой Анабасис на старой лоханке с ржавым дном и без паруса. Двигатель, конечно, барахлит. Весла, разумеется, поломаны. Зато есть сеть, которой можно ловить рыбу и есть. Но кроме нее, и другая пища! Женя ведь забрал все свои пять обедов с рейса в «Люфтганзе», у своей сладенькой немецкой фрау. И вот, дав гудок, баркас с Женей отправляется в путь. Наверное, нет смысла напоминать, что все, о чем я говорю, Женя проделывает с телефоном в руке, отсылая СМС и фотографии… Он даже немку трахал с фотоаппаратом в руке! А когда гречанка спросила, чего это у Жени телефон так трясется, тот отстучал сообщение про аварию над морем. Что-то драматическое. Взволновать! Опять же, думал Женя, будет сюрприз его Каллипсо. Та думает, что он уже погиб над Атлантикой, а тут… раз – и приплыл! Мысли об этом греют Женю. Возбуждают практически. Это очень кстати, потому что мотор баркаса – Женя называет его Катерина, в честь своей возлюбленной… велит краской на борту намалевать… – уже заглох. Как, почему? А кто знает! Квак, владелец баркаса, разводит руками. Только и говорит, что «désolé»[75]. Это такая универсальная, магическая формула в Квебеке. Квак может сделать все что угодно – разбить машину… проехать на бульдозере по детскому саду… оторвать голову вашей собаке… поджечь планету, наконец! – а после он говорит вам «désolé». И все! Вопрос исчерпан! Он же извинился! Этого достаточно, ему в школе объясняли! Так что квак, извинившись, быстро прощается с Женей, прыгает в маленькую моторную лодку – само собой, там и мотор в порядке, и сиденье сухое, это же для себя! – после чего пенный след суденышка исчезает. Прямо на глазах пораженного Жени. Но слезами горю не поможешь. Так что наш Одиссей, думая о гречанка Катерине, достигает огромной, поистине атлантической эрекции. Его член встает так, что на него по ошибке налетает самолет, следующий курсом Дания – Исландия. Судно разбивается. К счастью, там одни только иммигранты, шваль, летевшая с пересадками. Они рассыпаются по морю и краснеют в нем жилетами, пересвистываясь в ожидании спасателей. Как бы не так! Когда на место крушения прибывают военные корабли Канады, спасать уже некого. Все перемерзли. 190 взрослых, 14 детей и 10 членов экипажа. Ну что же поделать… Désolé! Женя уже довольно далеко от места трагедии. Он ведь умудрился обратить свою слабость в силу. Намотал на свой член рубашку, штаны, еще какую-то рухлядь. Наконец, рыболовную сеть! Она стала парусом его триремы «Екатерина»! Строго говоря, сеть состоит из ячеек, грубо говоря, дырок, так что ветер никак не должен надувать этот парус. Но Женя схитрил! Он сначала бросил сеть в море и вытащил ее, полную рыбы. Этой рыбой он заткнул дыры. Получился парус из живой рыбы, осьминогов, кальмаров, лангустов и прочей живности… Парус изобилия! Вся живность шевелилась, пищала, потрескивала и пускала чернильные пузыри, пока хитроумный Женя, улыбаясь ветру и солнцу, несся по Атлантике так же лихо, как по 40-му шоссе на разгрузку квартиры из шести с половиной комнат. Были и русалки! Где-то в регионе Саргассова моря, куда Женю занесла нелегкая, он остановился на время. Во-первых, перекурить, во-вторых, набрать эсэмэску. Нет, не Катерине… Есть и другая девушка! Ай да засранец, ай да молодец! Мы хлопаем Женю по плечу, смеемся, аплодируем… Арабка у стены снова кончает. Жене не до нее. Он вспоминает, как долго в Саргассовом море пытался поймать попутный ветер. Переписывался со своей новой девчонкой. Она классная! У нее титьки из чистого золота, а дыра изнутри шелком выстлана. Там у нее внутри – Великий Шелковый Путь, и бредут по нему то бухарские купцы, то татаро-монголы скачут покорять мир. Жене мира не надо! Ему и манды хватит. Но в Саргассовом море уныло, киснут водоросли, птицы не летают даже. Одно расстройство! От него Женя совсем заболел и собрался топиться. Да и рыба в парусах стала подгнивать. А тут откуда ни возьмись раздается женское пение. Это русалки, понимает начитанный Женя и бросается к борту. Так и есть! Три обнаженные девки, одна при этом чернокожая, плещутся в воде и распевают что-то… Кажется, из Делин Сион. Женя демонстрирует нам фото русалок. Верим! Самое интересное, что вся эта история с рыбьим хвостом… это уже анахронизм, понимаете, парни. Русалки оказались вполне современными девчонками, у них ниже пояса две ноги и дырка. Все как у нормальной женщины. Просто живет она в воде, дышит в ней же и умеет очень красиво петь. Такая… модернизированная русалка. Жене их попалось целых три! Нет нужды уточнять, что именно случилось между путешественником и поющими обитательницами моря. Они взяли его на спины и понесли вдоль моря к побережью Кубы. Там Женя хорошенько отдохнул. Каждый вечер лежал в теплой воде, пока русалки его под водой обсасывали. Буквально! Член, руки, ноги, шею… Высосали донельзя. Ночью Женя пил коктейли, днем танцевал самбу с кубинками и трахал их за десять долларов. Кушал свинину и халапеньо! Вечерами ложился на пологий берег моря и, пока то сносило к нему остатки кораблекрушений с IV тысячелетия до нашей эры по сегодняшний день, пытался вспомнить, что он тут и зачем. Напрасно! Атлантика в тропиках обессиливает, крадет мысли, желания. Лежишь себе под рассветом и ждешь заката. Ночью поют птицы, шуршат змеи, танцуют крабы. Трахаешь женщину, которая лежит рядом. Только кончил, а вот уже и рассвет. Ползете к воде, плюхаетесь. Лазурное небо. Белый песок. Красные цветы. Сливаешься с фоном, встраиваешься в пейзаж. Так человек в тропиках деградирует. Ну или, точнее, возвращается к истокам, корням. К одноклеточному состоянию. Это же рай, счастье! Женя тоже так думал. Он загорел, стал спокоен, счастлив… Почти забыл, как его зовут. Тут-то его телефон и тренькнул! Это Катерина, гречанка с Корфу, обеспокоенная долгим отсутствием сообщений от своего мандострадальца, писала. Спрашивала, как дела да куда пропал. Так Женя и очнулся! Понял, что его рай – сраная хижина у берега моря, в котором можно ноги порезать об острые водоросли, а русалки – обыкновенные задроченные кубинки с толстыми задницами, что за десятку в день ему отсасывают. Где перспективы? Рост? Карьера? Грязное село у берега грязного моря… Прокоптишься лет пятьдесят, а потом сдохнешь тут же, и крабы сожрут твое сгнившее от тропиков мясо. Разве это жизнь? Стремление? Женя замышляет побег, он выбирается ночью из хижины, где спит с русалками… выпутывается из их волос, вынимает руки из их мохнаток, ноги – из их задниц… Бежит трусцой к берегу моря, сначала бредет, потом плывет. Держится, пока его не подхватывает течение. Оказывается в Саргассовом море. Путешествие было очень опасным, но Женя, если честно, этого не заметил. Он держал правую руку с телефоном над водой и следил за тем, чтобы экран не замочить. Говорю же, Цезарь! Кстати, о телефоне. Зарядки оставалось на два дня, так что следовало поторопиться. Женя строчит эсэмэс Кате, отсылает ей снимок своего почерневшего и разбухшего в тропиках члена, после чего приступает к активной фазе операции. То есть, добравшись до судна «Катарина», Женя чинит паруса, латает дырки кожей пойманных рыбищ и вызывает ветер. Каким образом? Все просто! Скачивает в Интернете по запросу «как вызвать бурю» информацию. Какой-то ведьмовской обряд. Что-то про сатанизм и такое прочее. Сначала выглядело смешно, признает Женя. Пришлось прыгать без трусов по палубе, чертить какие-то круги… треугольники. Постепенно цирк темнеет, на небе появляются грозовые тучи, сверкают кое-где молнии. Жене уже немножечко страшно, но он держит марку, проклинает Бога. Что?! Проклинает Бога, стеснительно подтверждает Женя. Выкрикивает оскорбления в Его адрес, мечет в него дерьмо, обзывает последними словами, целует в задницу изображение фигуры с рогами. Сатанист, да и только! К тому времени, когда обряд входит в заключительную фазу, море уже бушует вовсю. Вдалеке жалобно пищат русалки. Просят хотя бы двадцатку на чай оставить. Но Женя дьявольски недоволен тем, что они отвлекли его от финальной цели путешествия. Это не дорвавшись до их манды он пел сладким трубадуром! Получив свое, он груб и властен, словно Вильгельм Завоеватель. Он велит выткать огромное полотно со сценами покорения манды, и увидеть его можно в Байё, как и прежде. На нем изображен Женя, который с щитом и топором в руках убивает беззащитную манду и хоронит ее на пляже, между морем и песком. А также целая вереница мохнаток, которых Женя уводит в плен, чтобы заставить броситься в пламя осажденного замка с песнями в честь кельтского дракона. И, конечно, сам Женя. Он, с порыжевшими от солнца волосами, отбывает в путь. Море ревет! Девятый вал становится первым и сопровождает все последующие девять. Атлантика сошла с ума. По данным метеорологов США, Канады и Великобритании, это самый страшный шторм за всю историю проведения замеров и исследований. Затонуло три флотилии, двадцать авианосцев Китая… Удивительно! Ведь у Китая всего девять было. По фэн-шуй им нельзя четное число кораблей строить. Женя видит все это, он плывет через стихию, он ревет, как Дьявол. Он и стал Дьявол. Сам Бог боится Женю. Когда Женя идет к манде, даже Создателю нечего делать на пути у Жени. Иногда волны поднимаются так высоко, что под ними становится виден шельф, затопленные материки. Так Женя открывает Атлантиду! Спасенные жители ее благодарят Женю, на коленях просят взять их с собой – спасти мраморные дворцы и чудесные города, золотые нивы и пестрые сады… блеяние овец и солнечные улыбки аттических Аполлонов. Но Женя глух к их мольбам. Его уши запечатаны смазкой, которую он добыл из манды. Так что Женя проплывает мимо Атлантиды, обнаженной штормом, и та еще раз гибнет под ударами волн. Баркас «Катарина» проходит Атлантику, добирается до территориальных вод Ирландии. Тут шторм стихает. Зеленые поля клевера отсвечивают изумрудами в глазах Жени, которому так понравилось работать Дьяволом, что он не перестает оскорблять Бога. Все бы ничего, да тот – обидчивый господин! Поэтому с берегов Ирландии отправляются в поход на Женино судно змеи, все те самые змеи, которых заговорил когда-то святой Патрик, и которые под гнетом проклятия спали в мрачных подземельях острова, у леприконов за носовыми пазухами. Шипят, дряни! Плывут, задрав головы, словно Несси какие. Что делать, как спастись?! Тут Женя (набрав эсэмэс: «Смотри, как прикольно, лапулька, куча живности в море!» и сопроводив его фото), наяривает свою мачту, отчего она не просто задирается в небо, а протыкает его. Женин член пронзает стратосферу! Становится такой толстый, что с него осыпаются рыбы-прилипалы… кожура яблок… семена древа мудрости. Судно теряет балансировку и опрокидывается! Становится подводной лодкой! В воздушном пузыре под корпусом плывет Женя. Член ему теперь вместо руля. Гады не могут ничего с ним поделать, возвращаются в Ирландию. Там их отлавливает иммиграционная служба. Кому-то везет, остальных отправляют на рыбный завод, а после депортируют. Женя огибает Геркулесовы столбы и снова переворачивает лодку. С аэрофотосъемки, сделанной в тот день, видны три столпа. Так, благодаря Жениной любви к манде и Катерине, и манде Катерины, изменился ландшафт. Исторический и геологический. Ну а после того как баркас вошел в Средиземное море, стало совсем просто. Женя плыл вдоль берегов, ориентируясь по звездам. Ночами приставал к побережью. Утром оставлял на пляже гору рыбы, моллюсков. Через час находил рядом с товаром хлеб и вино, золото и ткани. Обмен шел бойко. Иногда Женя зазывал на свой баркас красивых юношей и девушек и, пока те рылись в горе бус, вздрачивал член и поднимал паруса. Продавал потом жертв в рабство. Настоящим финикийцем оказался Женя, и мы поэтому не удивлены его прекрасными и доверительными отношениями с господином Дьяволом, ставшим наряду со мной главным спонсором этого путешествия. Однажды Женя даже человека сжег! Чего не сделаешь ради попутного ветра… Между тем Греция приближалась. Женя уже миновал Крит, где продал пятнадцать рабынь странному морщинистому человеку, пришедшему на встречу с головой быка из папье-маше… речь шла о местном нуворише-извращенце, который гонял девчонок по лабиринтам музея. Корабль приблизился к Элладе. И вот звездной ночью трирема Жени, которая уже обзавелась тремя рядами весел и тремя десятками гребцов, прикованных Женей цепями к балке его члена, вошла в гавань Афин. Фейерверки! Праздники! В тавернах наливали вино даром, и Жене освещали путь к дому Катерины факелоносцы. Настоящие мистерии устроили жители Афин к приезду Жени. Злопыхатели, правда, говорят, что все это совпало с массовыми протестами греков против ужесточения финансовых мер государства по требованию кредиторов и МВФ. Мы этому верить не стали! Все грузчики Монреаля знали и верят до сих пор, что Греция устроила всенародный праздник из-за прибытия простого паренька Женьки к его девчонке – дочери богатых родителей. Эта легенда нужна нам! Мы хотели сказки, наши триремы требовали хоть какого-то якоря в нашем убогом существовании. Оно кружилось, как голова человека, рожденного с пузырями воздуха в голове. Такие не проявляют себя ничем лет до двадцати. А потом ты падаешь, и все в твоих глазах кружится. К счастью, недолго. Обычно с таким диагнозом умирают за пару недель. Мы умирали годами. Все кружилось перед нашими глазами, и мы хотели лишь, чтобы наш взгляд зацепился хоть за что-то… За сиськи и манду гречанки Кати, например. Которая оказалось не совсем гречанкой, о чем мы уже, впрочем, упоминали. Не говорили мы лишь, что Катя оказалась сучкой, настоящей, стопроцентной курвой. Сволочью оказалась Катя! Выяснилось, что она совершенно не ждала Женю и не верила в его появление. Настолько, что даже спала в кровати с другим мужиком, когда Женя постучал в двери ее дома. А ведь он так готовился. Голова Жени была украшена венком, тело умащено маслом. За ним стояли все его рабы… Свадебный подарок! Трирема колыхалась в волнах у берега, салюты приветствовали женишка. А тот стоит, растерянный, и видит, что в доме нет света в окнах. Громадный особняк белого мрамора с колоннами. Долго стучит в ворота Женя. Наконец выходит заспанная Катерина. Дверь приоткрыта, и Женя видит, что в одной из спален на кровати валяется молодой мускулистый пацан. Все это вкупе с засосом на шее гречанки не оставляет у Евгения никаких сомнений в характере отношений. Они трахались! Катя, сучка драная, давала этому парню совать свой отросток ей между ног. Ну а он как думал?! Катя переходит в контрнаступление. Конечно, у нее есть парень. Конечно, они трахаются! Бог ты мой, да это же просто интернет-болтовня между ними. Ей нужны психологические поглаживания, «лайки» в социальных сетях… Зачем ей в реальной жизни старик с гепатитом B, семью детьми и страпом грузчика на спине?! Да у нее таких придурков сотни! У нее в скайпе пять тысяч друзей! Может, она и кокетничает с кем… Так это же нормально! Женя ушам своим поверить не может. В это время, словно Катя заказывала, к дому начинают подтягиваться и другие. Хипстер из Москвы, который добирался к своей возлюбленной Кате из самого сердца России на мотоцикле… Киевский архитектор, с которым Катька познакомилась в интернет-форуме, где они обсуждали цитаты из великого Коэльо… Просто молодой набриолиненный турок, который хочет трахнуть Катю… Австралийский слесарь, взявший отпуск и приехавший повидать девчонку, с которой занимался разок виртуальным сексом… Постепенно площадка перед домом заполняется. Гул, голоса, разные языки. Вавилон! Все выражают свое недовольство… По их мнению, Катя обманула их, мозги им пудрила! А сама Катя сверху, на ступеньках, глядит на них с высоты своего дома невыспавшейся, злой Венерой… Еще с руками. Не думала же она, что идиоты и впрямь приедут! В это время просыпается отец Кати, крупный топ-менеджер богатейшей нефтяной компании. Глядит в окно. Приходит в бешенство. Отправляется в подвал, где у него хранится коллекция ружей и луков… он увлекается охотой, спортивной стрельбой… Выбирает лук потуже. Велит вышколенным филиппинским слугам закрыть ворота дома, после чего начинает женишков расстреливать. Какой вой поднимается! Будто в Афины стая волков забежала! Все молят о пощаде, выражают свои почтительнейшие чувства… Да поздно! Катя, дрянь этакая, даже и не досматривает бойню, отправляется в спальню, дотрахиваться со своим красавчиком. Это, кстати, ее родной брат. Дело все в том, что отец семейства живет по принципу – все в дом. Дети его слишком красивы и хорошо сложены и наследуют слишком много денег, чтобы пустить кого-то к этому золоту, этому мясу. Все остается в стенах! Катька и рада стараться. Вскакивает на шомпол и оглашает окрестности криком. А во дворе в это время настоящая бойня, и той, что проходила под номером пять, до этой, афинской, далеко. Стрелы, кишки, брызги крови, крики. Кто-то притворяется мертвым, но не тут-то было. На всякий случай всем перерезают глотки. Женя лихорадочно соображает, что делать. Лихорадочно – не метафора. У него поднимается температура, стучит сердце, его колотит. В самом деле лихорадка. Самое печальное – член-то поувял! Все путешествие, бродяга, торчал мачтой, грозил колонной. А сейчас, дурак этакий, скукожился. Еще бы! Понимает, дурачок – это из-за него Женя очутился в такой затруднительной ситуации. Стыдится наверх глянуть! Но не время сводить счеты… Женя прячет свой обретший обычные размеры член в штаны и пытается спастись. Замечает – всех, кто бежит к воротам и пытается перелезть, расстреливают в спину. Значит, нужно рвануть в обратную сторону. К опасности! Женя так и делает, прорывается в дом и теряется в его лабиринтах. Долго крадется по коридорам на цыпочках… Крики вдали слабеют, все стихает… Он – последний из живых женихов сучки Кати, которая мужиков по Интернету дразнит, понимает Женя. Обращает внимание на то, что дом богато украшен… В аттическом стиле! Решение приходит в голову одновременно с эрекцией! Женя аккуратно, стараясь не дышать, снимает с постамента одну из статуй и прячет ее под лестницу… Сам занимает ее место. Встречает рассвет почти что и правда окаменевшим – устал, бледен, глаза слипаются. И так как статуи в галереи, куда Женя попал – чуть сверху… стопы их на уровне голов… то Женю никто не замечает. Семья завтракает. Катька едет в университет, а потом в интернет-кафе. Братец ее – по девкам на пляж. Отец – в офис. Мамаша – к парикмахеру. Дом пустеет. Остальное – дело техники. Женя подмигивает горничной, та течет, они быстро трахаются, после чего наш герой, облаченный в платье горничной, выходит из дома. Якобы за покупками. Бредет с корзиной, пока дом из виду не пропадает. После – бежит. Сердце стучит, сзади гонятся мальчишки… все смеются, пальцем показывают. Но, чтобы выжить, чего только не вытерпишь! Какого только говна не съешь…

* * *

Супом из тыквы я давлюсь, потому что он пересолен. Но теперь моя очередь говно есть, чтобы выжить! После того как я вновь представляю Женю своим верным квакам, Надеж, Максиму и Надо, те начинают верить, что вопрос поставок оружия решен. Пути назад нет! Женя удачно снял фото бойни женихов на мобильный телефон – он же все время печатает и снимает, снимает и печатает… уже начал отправлять новой манде по переписке… готов копить деньги на поездку в Аргентину теперь – и мы демонстрируем их комитету Армии Спасения Квебека. Вот какую расправу учинили с нашими поставщиками спецслужбы Канады и ЕС. До Греции добрались! Но наш посланник Женя ускользнул. Вот что значит русский! Вот что значит быстрый! Но он же казах? А, да, казах, казах. Впрочем, это же одно и то же. Для французов разницы никакой. Что казах, что монгол, что русский. Брюбль – мой старый добрый пропавший Брюбль, миллионер с глазами собаки-бассета – во-обще придерживается теории, что кваки и русские – это одно и то же. Как, почему? Все просто, милые друзья! Америка заселялась со стороны Азии. Татаро-монголы кочевали в Калифорнию, Флориду, Мексику… Ну и, само собой, в Россию. Они, знаете, проходили иммиграционные процедуры очень быстро. Дело в том, что на момент переселения народов с материка на материк никакого Департамента по иммиграции Министерства по приезжим при правительстве Канады не существовало. Был закрыт! Здание стояло пустым. Его еще предстояло заселить. А толпы иммигрантишек, монголишек сраных, все скакали и скакали, шли и ехали. Всю Канаду заселили. Так появились гуроны… ирокезы всякие… Но ведь разрешения-то у них не было. Бумаг не было! Скажите на милость, разве может хотя бы один индеец Северной Америки с III тысячелетия до нашей эры до момента образования Канадской Федерации представить документы? Вид на жительство? Паспорт? Нет! Стало быть, никакого права у индейцев на жизнь! Правильно их вырезали! По всей строгости закона, но что поделать, такова жизнь. Этого, впрочем, Брюбль не говорит. Он ограничивается тем, что производит американцев… коренных, типа него, а не всякое понаехавшее говно!.. от жителей Сибири. Ну и русских. Татаро-монголы – это предки русских. Думаю, в Москве потолки бы обрушились от хохота, вздумай Брюбль рассказать нечто подобное. В каком-нибудь ночном клубе. В погоне за мандой! Но Брюбль поиздержался. У него нет денег, совсем! Он, кстати, недавно объявился, писал мне какую-то чушь про хоккей, еще что-то, просил помощи в продаже дома. Так и написал: «Мой друг, Владимир… Если я не сумею продать свой дом, то мое финансовое положение станет крайне шатким… Я разорюсь…» Ясное дело, он хотел помощи… участия! Прислал текст объявления на французском языке. Мне следовало перевести это на русский. Дорогой русский иммигрант в Монреале. Если ты хочешь купить настоящий дом… настоящий монреальский стиль… то ты нашел, что тебе нужно. Брюбль писал объявление с прицелом на иммигрантов из Москвы. Свежих, глупых, нажористых москвичей. Много денег, квартиры в пределах Садового кольца, проданные за огромные суммы. Без сомнения, все они купят дом Мишеля, который он продает всего за 9 миллионов долларов. Дом стоил 3 миллиона от силы, но Брюбль не стеснялся. Русофил! Значит, нужно поиметь русских как следует, обчистить как липку. Расписывал он дом, как владелица борделя девочек. Крепкие ляжки, упругие лобки, сочные рты, ночнушечка в дырочках. Отсосет – не моргнет! Получалось так, что Брюбль дом от себя отрывал, с мясом просто. Витражи, окна, заказанные у лучших дизайнеров Канады… двери и полы из драгоценных материалов… птицы, поющие по утрам в парке за окном… Само собой, речь шла о французском шансоне! Не какое-то говно на английском языке! Не какая-то Лавврил Авин сраная! Нет, извольте! Птицы за окном дома Мишеля Брюбля поют песни исключительно Делин Сион, на французском, заметьте, языке! Дом расположен в пяти минутах от станции метро, в двух минутах от средней школы, куда с 8 до 10 заходят и с 17 до 18 выходят стайки девчонок в гольфах и клетчатых юбках до полсраки. Бинокль и подзорная труба идут в комплекте с домом! Кроме того, Брюбль предлагал гараж, легкий массаж и памятник Сталину из бронзы тому, кто купит у него дом. Переводил все это я. Для иммигрантских газетенок… никому не нужных… никем не читаемых. Их разбрасывают в Монреале в русских магазинах, между мешков с гречкой, матушкой-горчицей и банками с кислой капустой. Хоп-хоп, казачок! Танцуй, пока молодой! Брюбль и танцевал, аж жопа дымилась: на дискотеках для русских девчонок, которым уже слегка за тридцать и которые ищут себе мужа. Приходишь, берешь коктейль, и вперед. Все бы ничего, но девчонки Мишелю попались уже стреляные. Никто не хотел давать даром, сосать за просто так, раскидывать ноги за поцелуйчик. За так можно и с молодым парнем потрахаться! Так что Мишель не сумел найти себе русскую супругу в Монреале, как намеревался. Это он мне рассказал в письме – долгом, путаном… с просьбой перевести и опубликовать объявление о продаже дома, конечно. Без всякой оплаты, разумеется. Брат Владимир, выручи, будь другом. Выручи. Вот важное слово в Монреале. Тут все хотят жить как при социализме, если речь идет о них, и как при капитализме, когда мы говорим о других. Получается какой-то гибрид. Трехчасовой рабочий день при круглосуточно работающих магазинах, при условии, конечно, что я не работаю в магазине. Человек человеку волк, если покусал ты, и принципы гуманизма, если куснули тебя. Лицемерие и порок. Сплошное вранье и кучи лжи. Горы лжи. Джомолунгмы дерьма и притворства. Вот что покрывало дымящейся кучкой Монреаль, да и Канаду, да и весь мир наверняка, когда я пытался спрятаться от всего этого в грузовике с пыльными одеялами, клейкой лентой и какими-то инструментами. Старый молоток, сломанная отвертка, пара шурупов. Дрель мы не покупали. Ведь с дрелью кровать разобрать-собрать можно за минуту, а мы получали за минуту один доллар, поэтому предпочитали разбирать кровать полчаса. Ну и собирать столько же. Мы не теряли время. Мы проводили его. Довольно выгодно. Один доллар превращался в шестьдесят, пчелы становились из бронзовых золотыми, а проститутки на Сент-Катрин улыбались нам все слаще. Узнавали нас. Собственно, как и мы их. Мы даже обзавелись любимицами среди девчонок. Я, конечно, подразумеваю не секс. Только сумасшедший может присунуть девчонке, которая стоит на улице. Думаю, гонорея – самое меньшее, что можно подцепить у таких. Я говорю о бескорыстных, интимных в своей простоте и невинных в своей интимности отношениях. Мы просто дружили! Девчонки предупреждали нас о крутых поворотах, опасных лестницах, неплатежеспособных клиентах. Мы платили взаимностью! Союз грузчиков и проституток Монреаля! Врагами нашими были все остальные, включая полицию. Но она-то как раз меньше всего. Легавых интересовало, чтобы кто-нибудь не помочился в подворотне и перевозки не проводились после 22.00 часов, чтобы не беспокоить добропорядочных жителей города. Остальное – неважно! На их глазах итальянцы могли пристрелить португальца, а филиппинцы – прирезать негра за то, что тот грабил ночной магазин. Тогда легавые вызывали подкрепление, занимали круговую оборону и ждали, пока все рассосется. Что же. Девчонки старались! Сосали и так и этак. И ситуация на улицах налаживалась, напряжение спадало. Мы, возвращаясь после ночных погрузок, засыпали в грузовике на светофорах, пока весь трудовой люд Монреаля спешил в метро. Сверху, с дорожных развязок, это выглядело так, словно Монреаль и был шлюхой с улицы Сент-Катрин. Город сосал входами в метро, словно ртом. Высасывал людей. Постепенно улицы пустели. Зато трассы оживали, становились заполненными. Все гуще и гуще… Дороги города преображались в вены толстячка, перебравшего с жирным и спиртным, грузовики запирали выезды с трасс холестериновыми бляшками, запорами в кишках. И даже порция касторки, скользнувшая в затор юркой машиной легавых, не спасала. Город страдал вечным дорожным запором. Несварением! На это жаловались все, особенно те счастливчики, которым повезло сразу же уехать в англоязычные провинции. Им приходилось знать на один язык меньше! Ну или, если честно, не знать на один язык больше! Английского-то они так и не выучили. Садились за руль. Все иммигранты шли в дальнобойщики. После двух-трех лет в кресле гигантского грузовика, нескольких аварий, пары сотен штрафов, обманутые перевозочными компаниями, которыми владели такие же иммигранты – в местные фирмы иностранцев предпочитают не брать, – они шли на курсы бухгалтеров. Затем, убедившись в том, что и бухгалтерам не дают столько часов, сколько нужно, шли в медбратья. В это время их жены учились, трахались с кваками и подавали на развод. Примерно между работой бухгалтера и медбрата. Некоторым не терпелось, и они разводились еще в то время, когда муж уходил в первый рейс. Жал на газ! По возвращении оказывалось, что в постели лежит что-то теплое, но чужое. Избить жену в Канаде представляется полностью невозможным – ну что за страна! – так что сразу же приходилось подавать на развод. Это значило полную потерю всего. Сбережений, детей, жизни, смысла. Если иммигрант вел себя хорошо, ему разрешали раз в неделю видеться с детьми. Если нет… Богдан, например, попал в тюрьму. Это очень забавная история, и я думаю о ней, когда Нина подает нам хлеб к тыквенному супу. Жидковатый, на вкус – словно младенец насрал. Но Нина гордится им, посыпает суп семечками. Тыквенными! Я неловко кручу ложку в руках и стараюсь слушать внимательно Гошу, пока тот разглагольствует о Канаде и успехе. А что именно? Да всякую чушь! Но это неважно. Меня кормят! Сегодня я в гостях! Напросился к Нине и Гоше… Хотя, думаю, я льщу своей способности убеждать, навязываться. Сам бы я ничего не добился. Все дело в желании продемонстрировать свои финансовые возможности… подчеркнуть статус… чаще всего воображаемый. Только и воображаемый! Но какая разница? Лишь бы кормили! Хлеб – это очень хорошо! Моя бабка провела пять не самых веселых лет в Германии. Пахала на Гитлера. С тех пор прятала под подушкой хлеб. И меня приучила все есть с хлебом. Я даже хлебный суп с хлебом ем! И тыквенный суп я с хлебом ем! Кажется, это их – Нину и Гошу – немножечко беспокоит… В то же время они рады мне. Еще бы! В Кишиневе они безуспешно пытались зазвать меня в гости несколько лет – отправляли эсэмэс… писали письма… даже на бумаге как-то… Я все никак не мог найти времени. Правильно делал! Уж больно унылыми они выглядели… навязчивыми… К тому же мне доводилось Нину трахать. Поэтому перспектива свидания втроем приводила меня в трепет. А вдруг он придет в ярость и воткнет в меня кухонный нож? Или, того хуже, предложит сообразить на троих? Я смущался, пугался… К тому же он славился страстью к болтовне и сплетням, а мне это ни к чему. Как и всякий любитель поохотиться в королевских угодьях, я предпочитал обделывать свои делишки тайком и молча. Это нравилось женщинам. Они передавали меня, как эстафету… Вот и в его жене я побывал влажной от пота палочкой… судорожно сжатой в руке. Как странно. При мысли об этом у меня ни на миллиметр не встает, а ведь я любитель трахаться. Все дело в том, как они изменились… Иммиграция и на них подействовала. Хотя она не то чтобы меняет. Просто помогает избавиться от наносного, от шелухи… Как можно быстрее. В результате вместо двух отчаянно стремящихся к роли интеллектуальных буржуа представителей низшей страты среднего класса – да, я понимаю, что это сложно… но нужно пытаться понять определение – Канада явила мне двух типичных буржуа. Обыкновенных роботов, которые говорят записанные на ленту монологи, не обращая внимания на внешние шумы… А теперь экскурсия по нашему большому дому, Владимир. Мы купили его в ипотеку, но он наш, что бы по этому поводу ни думали те, кто уверен, что процент выплаты не соответствует индексу инфля… Вот наша новая стиральная машинка, Владимир. Вот наша посудомоечная машина, Владимир. Обрати внимание, мы моем в ней посуду. Теперь в нашем доме нет споров из-за того, кто будет мыть посуду… чья очередь. Наверное, у вас таких споров немало, ха-ха, Владимир. Я согласно кивал, послушно улыбался, пожимал плечами. Я не помню в своем доме споров из-за посуды. Мы могли искусать друг друга… полаяться… буквально как цепные псы из-за чего-то, что представляло, на наш взгляд, что-то действительно важное. Например, когда моей жене казалось, что я больше не люблю ее, она надевала короткую юбку, красилась и напивалась. Визжала потом, орала, стучала кулаком по стеклу и бросалась на меня с кулаками. Я трахал ее всю ночь, потому что я любил ее. Любовь сраная. Вот что могло послужить причиной наших споров. Что касается посуды… я даже и не помнил, кто ее у нас моет-то. Я мог всерьез наорать на жену, если она не понимала, почему «Времена года» Вивальди – лучше, чем Моцарт. Душу вытрясти, если мне казалось, что она думает не обо мне, а о ком-то, с кем еблась еще. Возненавидеть ее хуже чумы. Проклясть. Выгнать из дома. Но посуда… Экскурсия тем временем продолжалась. А вот наш автомобиль, Владимир. Правда, здорово? Представительский класс! Само собой, слегка подержанный… Они покупали подержанные автомобили высшего класса, потому что новый автомобиль классом попроще не позволил бы им вздрочнуть свое несчастное эго. Они все бродили и бродили по дому и все несли какую-то чушь, а я ждал, когда же меня, наконец, позовут обедать. Жена ушла на занятия, дети – в школу. Я вынул из морозильника последнюю курицу, ноги шли сыну, крылышки – дочери, грудка – жене. Я опять страховался, жадничал. Решил пообедать где-то. Позвонил Гоше и Нине. Само собой, они знали, что я в Монреале. Ждали просто, как пауки… Вот я и прилетел. И правильно сделал, старик, правильно сделал! Квартира у станции метро Анри-Бурасса[76] несколько не вписывалась в их имидж благополучных, прожигающих жизнь хипстеров, но они быстренько придумали сказку про что-то другое… Эта квартира их уже не мотивирует! Нужно что-то другое! Понимаешь, Владимир? Я кивал, хотя, конечно, ничего не понимал и не пойму. Как могут четыре стены «мотивировать», что это вообще, мать вашу, такое? У меня в руках была бутылка вина au quotidien[77]… Они глядели на него жалостливо. Мне была продемонстрирована коллекция вин, которых они, разумеется, не пили. Максимум – тянули по бокальчику в Большие Дни. Мне все было в диковинку, все странно. Мы с Ириной жили по-другому. Обжоры мы были… Если нам хотелось вина, мы пили его, если у меня вставал, я ее трахал, если хотелось ей, она становилась на четвереньки и просила. Если хотелось три литра вина… пять… сто!.. мы столько и пили. Валялись потом сутки в постели и приходили в себя. И трахались, да. Хотелось трахаться весь день – мы трахались. Кажется, понял. Мы не Благоразумны. Так было, когда я познакомился с женой… И так есть сейчас. Так что мне не очень по себе было в гостях у этой весьма благоразумной пары. Они все бормотали и бормотали, хвастались и хвастались… пока я не решил что-то предпринять. Изменить ситуацию в полях, так сказать. Ведь когда-то я присунул этой идиотке с застывшими глазами и пластинкой про новый фотоаппарат за три тысячи долларов. Как-то же это ее оживило! Так что я, дождавшись, пока Гоша, благообразный и седенький уже, несмотря на его неполные сорок лет, отвернется и пойдет в другую комнату, чтобы принести оттуда альбом с фотографиями, которые они сделали в Доминиканской республике… – это не Куба, Владимир, это качественно иной уровень отдыха!.. – быстро расстегнулся, схватил руку Нину и сунул в ширинку. Напрасно! На лице хозяйки не дрогнул ни мускул. Никакой реакции. Нервов. Просто вынула руку… Чуть неловко, как будто рыбу достала из садка на базаре… И продолжила монотонно перечислять все то, чем они обязаны Канаде. И, разумеется, Канада – им. Я повторил трюк. Еще раз. Еще. Никакого смысла! Уродице просто неинтересно… как и вообще трах. По паре вообще видно, что секс у них, как и вообще все, Благоразумный. Так что я застегнулся, наконец, и очень вовремя. В комнату вернулся Григорий, и я несколько часов рассматривал снимки с претензией на художественность. В чем-то ведь они очень творческие люди. Не всю же жизнь им по офисам сидеть, сказал Гоша. Да-да, без сомнений. Я поддакивал. Нет смысла пытаться объяснить им, чем подобное дерьмо отличается от того лихорадочного состояния… крови, жизни, мыслей, члена… которое я только и могу назвать творчеством. Это невозможно. Это как объяснить мертвым людям, чем они отличаются от живых. Может, они и поймут. Но вряд ли почувствуют. Так что я предрек им обоим большую карьеру в сфере арт-продакшен и с нетерпением пошел, наконец, на кухню. К сожалению, готовили они так же, как и снимали. С претензией на творчество. Поэтому суп получился говенным, и тыквенные семечки его не спасли. Я думал, что не должен был так думать. Дареному коню в зубы не смотрят… и тому подобное дерьмо… отчего семечки стали напоминать мне лошадиные зубы. Лошадь насрала, а потом сплюнула в желтый навоз свои зубы. Это меня так рассмешило, что я расхохотался. Уловил встревоженный взгляд хозяев. Поспешил успокоить их, заверил в чувстве небывалого почтения, восхищения их материальным достатком… Невероятно! Вот что значит – достойные люди! Гоша расцвел. Объяснил мне, что иммигранты – вроде них – это сливки сливок. Лучшие из лучших… Их отобрали специально, как футболистов в «Реал», со всего мира… Чтобы они, значит, представляли Канаду. Отбор достойнейших! Я не удивлялся. Это нормально, для иммигрантов это нормально… Конечно, последовала и вторая часть речи про крем де ла крем – воспоминания о выдуманной жизни дома, на родине. Все это я уже слышал. Первым делом они здесь убеждают себя, что попали в Канаду не просто так, что они – не мусор, которым их к берегу прибило… Затем, поверив в свою исключительность, успешность, занимаются мифотворчеством, связанным с прошлым. Ведь если ты так успешен… невероятно хорош тут, то что мешало быть таким и дома? И вот они уже и дома превращаются в достойных, солидных господ… процветающих, состоятельных… А почему уехал? Ну… Тут-то на помощь и приходит Путин! Мало свободы… низкие, приземленные душонки вокруг… тиранический режим, наконец! Короче, все что угодно. Кроме правды. А что такое правда? А она тайна! Черный кот в черной комнате… в комнатке без унитаза в общежитии и зарплате двести долларов на двоих. Примерно так и жили Гоша и Нина. И, конечно, им неприятно видеть меня, потому что я – живой свидетель их той, прошлой, настоящей, жизни. Они стеснялись меня, как Роман Гари – своего настоящего отца… Не экзотического актера немого кино, которого бедный ублюдок Касев выдумал для публики, а обычного коммерсанта, мелочного торговца. Я напоминал им о вранье, о беспощадной реальности… Прошлое травмировало их. Благодаря случайности и общему уровню канадской экономики, в которой, хочешь не хочешь, тебя приподнимут за задницу и вставят в шеренгу, если только ты сознательно не бежишь этого… они поверили, что Заслужили Все Это. Посудомоечную машину, квартиру в ипотеку и подержанный, зато люксовый автомобиль. Богатство! Они отказывались признавать, что все это – мельчайшие шестеренки огромного механизма, благодаря которому функционирует нынче весь мир. Кредит. Покажи справку с работы, и тебе дадут все что угодно. Поэтому в Канаде кредитом, домом и кофеваркой не обзаводится только ленивый… или моральный урод вроде меня!.. Но я не мог. Мысль о том, что я 30 лет буду привязан к одному месту, буквально выворачивала меня наизнанку. Как и тыквенный суп Нины. Когда я подумал о том, что она совала руку мне в ширинку… ну как… это я совал ее руку в ширинку, но тем не менее… – меня едва не вырвало. Пришлось рассказывать про Богдана и его жену. Та ушла от него примерно на втором году жизни в Канаде. Открыла в себе способности! Еще три салона открыла массажных. Прийти туда можно было ночью, с десяти вечера до пяти утра. Массажистки сидели у стенки, подпиливали ногти. Три блондинки, две брюнетки, одна рыжая. Чаще всего в бизнес шли опытные, способные девчонки, хотя попадались и залетные. Одна, например, пришла устраиваться массажисткой и в самом деле. При этом никакой массажисткой наивная душа не была. Обычная учительница французского. Ну и на кой, спрашивается, в Квебеке, где все и так по-французски говорят, учителя какие-то? Сначала работала в банке… сервис с клиентами… потом на телефоне… получалось 10 в час, минус налоги. На восемь не проживешь, особенно с дочкой! Той – всего четырнадцать, в салон рано… Пришлось мамаше! Ей предложили втирать масло в кожу клиента, чтобы проверить, нет ли у того аллергической реакции. Сучка в возмущении отказалась. Тогда другой вариант, сказали ей. Вы ложитесь на стол… само собой, голая… но никакого интима!.. и уже клиент втирает в вас масло. Чтобы, значит, проверить, нет ли у него аллергии. Бедняжка устроила скандал, возмущалась. Но это нормально для октября. В октябре еще тепло. Пришла зимой, когда работу нельзя найти даже на улице, и счета за квартиру слегка подрастают… за школу… всякие счета… В Канаде их столько! Никогда не думал, что где-то в мире есть такое разнообразие счетов! Ну вот, и она не думала… За пять сотен за ночь сразу подобрела и позволила делать с маслом все что угодно. Хоть в задницу его себе через трубочку заливать! Богдан понял, что отсутствие принципов в жизни в Канаде главное. Любил говорить, что за тысячу долларов его задница в полном распоряжении у кого угодно. Не уверен, не проверял… Тысячи долларов у меня никогда нет! Двадцатка, полтинник… Как повезет. Как и у Богдана, впрочем. Тощий, татуированный – розы, перстни, кельтские решетки, – он производил впечатление человека сидевшего, бывалого… Разумеется, это фальшивка. Способ мимикрии, устрашающий окрас беззащитного животного. Богдан – добряк, мухи не обидит. Жену мог избить до полусмерти… – дома, конечно, дома… не в Канаде… – но она была сучка еще та и, думаю, вполне заслуживала подобного обращения. Можно сказать, он ей авансом выдал! Как чувствовал! В Канаде жена Богдана сразу бросила. Ушла, забрав полсотни тысяч долларов, две машины и все чемоданы. Само собой, сына. И сына… С тех пор Богдан посвятил себя маленькой вендетте. Жена его пытается выйти замуж за состоятельного иностранца. Конечно, израильтянина там… немца… О канадцах речи не идет. Те сами с усами! Выйти замуж за богатого канадца – остаться без трусов и после развода… В прямом смысле. Они тут ушлые. Нужен кто-то попроще, романтичнее. Вот Надя и ищет! А когда находит и сделка почти на мази… что бы под этим ни подразумевалось… появляется Богдан. То ли бог из машины, то ли черт из табакерки. В принципе, одно и то же! Отсылает жениху компрометирующие материалы. Все срывается! За это жена Богдана идет к очередной его женщине и выкладывает той все про него. А что? А что угодно! Уголовное прошлое! Он сидел в тюрьме… три дня аж! Его туда упекли по требованию супруги, старые, киевские еще, привычки. Пора отвыкать! В тюрьме Богдана бросили в камеру без света и окон. На третьи сутки он сбился со счета, день не мог вспомнить. Когда выпустили, целовал от счастья землю… травку… За белочками гонялся по Монреалю, чтобы догнать и поцеловать. Так ему все нравилось. Хоть дерьмо поцелует, лишь бы на свободе! Так что Богдан прекратил преследовать свою бывшую жену и просто не давал ей выйти замуж. Ревновал! Он ведь любил ее на самом деле… Полностью поменял свои взгляды. Осудил домашнее насилие. Доказывал мне, что женщина – это не вещь. На нее руку поднимать нельзя! Ну не знаю, не знаю… В общем, жизнь Богдана пришла в полное расстройство, как задница Виталика-молдаванина. Он снимал комнату, а не квартиру, ездил в стареньком автомобиле, который рассыпался на ходу, и много курил. Три пачки в день! Но мы с ним спелись, потому что потихонечку воровали время. Писали в контракте одни данные, а клиенту говорили другие. Обкрадывали Игоря-молдаванина, который обкрадывал нас. В день случалось и по триста долларов заработать! Немного, но триста – это, к примеру, неделя работы на заводе, говорю. Оживляюсь, хотя физиономии у моих хозяев все вытягиваются да вытягиваются… Еще бы! В гостях ведь не только я, но еще и парочка других подкатилась. Какие-то незамужние тетки лет сорока пяти. Болтают, что ищут успешных мужчин со своим жильем в Монреале… Не имигрантишек, снимающих квартиры! Я так понимаю, это Нина о будущем подруг заботится. Ведь вопреки тому, что они болтают, смотрят на меня со вполне ощутимым интересом. Мужик – он и есть мужик. А что жена… Так в Канаде всякое случается! Гоша об этом знает, что бы он там ни болтал для окружающих, поэтому супругу жестко контролирует. Пернуть не дает! Прессует, как Гитлер Германию. Глядит в глаза все время… трогает… щупает… слова вымолвить не позволяет. Сторожит! Понял ошибки Каина, сделал выводы. Подался в сторожа сестре своей. Зорко глядит, как бы не угнали жену. Словно тачку какую-то! Думаю, это у него комплекс из-за первой жены. Ту, кстати, я тоже как-то трахнул… Но забудем об этом! Что я там рассказывал? Тянусь через весь стол, наливаю себе вина… и девчонкам еще… лица хозяев кислые совсем… нормально! суп получился пресный, кисленького не помешает!.. и продолжаю увлеченно рассуждать. Так вот. Если пойти днем в город и взять два заказа, и с ними повезет… не араб какой, не негр… Животный ужас в глазах Гоши! Сразу перебивает меня, читает мораль. Про то, что-де, мол, все люди равны и цвет кожи уважать надо. Пользуюсь паузой, чтобы вино выпить и еще налить. Хозяйка явно недовольна уже. Но мне все равно. Я пришел взять, сожрать и выпить, трахнуть, разорить и сжечь. Я кочевник и больше дня на месте не провожу. Я Монреаль знаю лучше старожила, но ни в одном месте больше двух раз не был. Гоша распинается насчет цветных. Я не прислушиваюсь. Запоминаю только что-то из концовки: «…и все мы должны уважать черных людей, которые являют нам пример настоящего мужества… не брать в расчет происхождение человека… не дать обмануть себя расовым теориям… в конце концов, все люди равноправны, все – одинаковы, как, например, мы, квебекуа и африканцы… а не то что эти молдаване тупорылые… или русские твари какие-нибудь, у которых ген рабства в подкорке зашит…». Аплодисменты! Гоше приятно. Настоящий канадец стал. Права человека уважает. Наверняка и на чай не дает. Ок, соглашаюсь. Если, короче, повезет и будет два заказа, но работать придется не у людей с черной кожей, которые равны… а у людей с белой кожей, которые равны, исключая русских тварей и тупых молдавашек, конечно! (взгляд хозяина теплеет, я чувствую, что двигаюсь в верном направлении) – то в день можно заработать долларов сто. Плюс по двадцатке за диван, который с балкона кидать придется на веревке, потому что в дверь не пролазит. Обычно клиент не хочет за диван платить, но выбора нет. Или плати, или останется в доме! Давайте-ка я еще налью… Вино уже не терпкое на вкус, значит, выпито достаточно. Бутылку ставлю на стол пустую. Гоша, покряхтев, приносит следующую. Все-таки и у него ген раба остался! Привычки – сильнее русских! И молдавашек глупых, которые не оценили Гошу по достоинству… Платили ему сто долларов в месяц за титаническое просиживание штанов в министерстве финансов! Не вынес он вида пустой бутылки на столе, поддался слабости. Мне только этого и надо. Наливаю. Диван, девчонки, это кормилец грузчика. При слове «грузчик» разряд тока по столу пробегает. Девчонки совсем бледные, Гоша с Ниной растерянно переглядываются. Со мной-то все понятно. Приберут, подотрут. Но вот подруги… Их явно пригласили с прицелом на небольшое поднятие статуса хозяев… этакий мини-салон… Вот и наш друг, писатель… Владимир такой-то… переведен и издан… да, и в Монреале тоже! И вот такая неожиданность. Несколько совершенно успешных иммигрантов, сливки сливок, оказались за одним столом с… Язык не поворачивается! Мой, кстати, тоже. Так что я повторяюсь и стараюсь выговаривать слова отчетливо. Короче, пара диванов, полчаса там, полчаса тут… Плюс обеденные. В результате триста долларов! Но это – в день. А если на завод какой-то сраный пойти, то эти триста за неделю как раз и заработаешь. За восемь часов в цехах, под мертвенным светом. Он бледный! Я знаю! Свет в заводских цехах, и неважно, дерево там режут или металл пилят, коробки клеят или рыбу потрошат… все это одно и то же!.. свет там ужасен. Он мертвый. Он бледный, как крылья мотыльков, которые обожглись, пролетая над Харбином. Я об этом читал в книге Андрея. Он живет в Таллинне и иногда присылает мне их, книги свои. И письма пишет. Не часто, но часто и я не могу. Иногда же я говорю с ним, и говорю так, как мог бы только с человеком, которого знаю всю жизнь, и знаю по-настоящему. Фамилия его Иванов, он писатель. Нет, девчонки не слышали… Они про Алескиевич слышали. Ей как раз премию какую-то дали, за ост… Да пошла она в жопу, Алескиевич эта, перебиваю. Мотыльки и Харбин, Иванов и письма. Как-то раз он попросил меня писать их регулярно, видимо, в книгу хотел вставить, а я вот с тех пор как сломался. Пишу редко. Ну и что! Я все равно люблю его, есть в нем что-то от человека. Чего нет во всяких… Не будем. Свет. Выходишь из завода на улицу, и глаза болят. Ты как будто в формалине проплавал. И так – восемь часов в день, каждый день, шесть дней в неделю, четыре недели в месяц, двенадцать месяцев в году, а уж годов в жизни – как повезет. А после тебя закапывают. Все это – за триста долларов в неделю. С выплатой страховки, социальных начислений и прочего дерьма. Зато можно взять дом в ипотеку. Пусть мало, зато регулярный доход. Но нет, меня передергивает от этого… Куда проще к нам, на погрузки. Мы – флибустьеры. Пираты! Работа наша опасна, люди попадаются разные, зато можно сорвать куш. Огромный! В сравнении с заводом… ну и не только! Как-то мы с Богданом нашли в комоде пять тысяч долларов. Старичка перевозили. Деньги поделили! И еще случай… Но тогда досталось по три сотни на каждого всего, потому что бабулька явно промоталась. Переезжала из Монреаля в город под Онтарио. Деревня! Три комнаты и скрипящий пол. Пока работала, все было хорошо… а перестала зарплата на карточку поступать… эпоха благополучия кончилась. Носки в «Макдоналдсе» стирала! – придумываю я деталь для пущего драматизма. Гоша нервно выстукивает пальцем по столу. Изрыгает что-то про необходимость думать о старости смолоду. Тоже мне, Крылов нашелся. Стрекоза и муравей, послушай, шалунья, что летом играла… Ну да, да. Мне, впрочем, это уже совсем неинтересно, потому что после супа на стол летит какая-то выпечка… булки какие-то неудобоваримые. Но я все равно ел! Три штуки, что предложили, проглотил и еще две взял. Жрал впрок! Мне нужны силы. Денег снова нет, потому что триста долларов в день на погрузках реальность, но… в отличие от дня погрузки! Случается, целую неделю без работы сижу! Приходится сосать лапу, мягко говоря. Ну в смысле член. Не в смысле участника чего-то, а обычный хер, si vous me comprenez[78]. Кстати, девчонки… Тут обед заканчивается и меня выталкивают, сопроводив теплым напутствием. Сжать кулаки… все будет замечательно… выше голову… сжать зубы… очко сжать… Очко, чтобы не обосраться от напряжения, видимо. Когда я слышу все это, мне вспоминается Брюбль, который таким дерьмом разбрасывался всякий раз, когда я спрашивал, нет ли у кого из его знакомых работы. Ну и двадцатка. Целых двадцать долларов! Понятно, что речь идет не о долге – они не собирались меня больше видеть. Поэтому и больше не дали. Не могли себе позволить. Так что я, сытый и слегка пьяный, продолжил думать о том, как бы еще денег достать. Как раз середина месяца наступила. Работы нет! Еще целую неделю придется ждать. Сел в метро, проскользнув за каким-то мудаком с карточкой… Краем глаза увидел, как сотрудник за кассой привстал было, но я ускорился. Тот сел, махнул рукой. За каждым «зайцем» гоняться – выход на заслуженную пенсию пропустить! Я и присел в метро на скамеечку. Задумался. Были варианты заняться торговлей наркотиками, но с этим в Канаде, как во всем мире. Мелкая партия сразу отправляется к легавым. Вместе с неудачником, ее организовавшим. На крупную у меня связей не было… знакомств. Жена училась в университете с какой-то колумбийкой. Стоило порасспрашивать… Но я не хотел, боялся… Не исключена была сцена ревности. Конечно, оправданная. Жене-то я не врал. Она-то меня насквозь видела. Судя по ее описаниям, колумбийка неплоха, хоть и не в ее вкусе. Рослая, зеленоглазая и белокожая наркоторговка. Потенциально, конечно. А так – обычная задроченная жизнью иммигрантка, живущая на 400 долларов в месяц в надежде подтвердить в Канаде свой диплом зубного врача. Гомерический хохот. Максимум, что ей светило – кресло ассистента и тринадцать в час. Но она не хотела, пыталась учиться… Спрашивала жену, есть ли связи, устроиться на завод. Связи! Позови ее лучше домой, я вас обеих трахну! Ирина, если была в духе, хихикала и обещала подумать. Если нет – надевала юбку, покупала бутылку вина и шла в ванную краситься. Тогда я вывешивал на балконе оранжевый флаг. Штормовое предупреждение. А я пытался вспомнить, есть ли у меня связи на заводах. Кажется, работал кто-то из знакомых. Мирный, безобидный украинец с запада страны, из-под Львова, греко-католиками они были. Мальчишка их учился с нашим, очень ругал иранцев. Я его понимаю! Я после того, как иранцы под нами поселились и стали рис свой варить с какими-то специями, от которых даже муравьи сбежали, тоже иранцев невзлюбил! А их становилось все больше. Канада решила ослабить диктаторский режим Ирана… Вывозила все больше и больше иранских инженеров, врачей, артистов… Те все никак не могли поверить, что их вывезли работать на стройку. Сидели дома, ждали приглашений в бюро, театры и больницы. Ну, ждите! Мы, кто из Союза, поумнее, нас жизнь чаще била. Поэтому тишайший греко-католик, чью жену считали дурочкой за то, что она заматывала голову платком и рассказывала что-то про эпоху хиппи… детей индиго… эзотерику… устроился на завод. Там ему выдали специальный пояс, как у шахида! Ты его надевал, и он тебя обхватывал, как портупея, как пояс верности. Он даже яйца твои и член обхватывал. С таким поясом ты мог поссать в день пять раз. Ну как в день. В смену! Часто ведь смена и ночью была… Ты шел в туалет, становился хером напротив датчика… Тот пиликал. Пояс ослаблялся. Ты ссал. После пятого раза датчик не пиликал, а говорил механическим голосом, что ты исчерпал лимит посещений туалета и что если тебе хочется отлить за восемь часов больше пяти раз, то у тебя не в порядке мочевой пузырь, и что тебе обязательно надо показаться врачу, но, разумеется, не сейчас, а в свободное от работы время, и что тебе стоит обратить внимание на режим питания, ссания и вообще жизни, и… Еще какую-то чушь нес датчик, но все 100 процентов того, что он нес, расшифровать никто не мог. Он же говорил с квебекским акцентом! «Дзарагой дзруг, ты исцерпал лимитц посетцений туалетца, и есцли тойбе хоцетца ойтлить дза восцемь часцов бойльше пяци разц, цо у тейбя ней в пойряйдке мойцевой пуйдзырь, и тейбей ойбязцательно найдой пойказаться врайцу, ной, райзуймеется, ней сейчайс, ай в свойбойдное ойт райботы вреймя, тейбе стойит ойбратить вниймание най рейжим пийцания, цссания, и войбще жийзни, и…» Как-то так. Украинца, звали его Миша, туалет не смущал. Он завязывал себе на член пластиковый кулечек и мочился туда. Мешочек побольше совал в трусы сзади. Итак, две проблемы решены. Оставалась главная. Каким образом не работать? На первый взгляд казалось, что это невозможно. Датчики на заводе прикреплены на всех стенах. Обязанности Миши состояли в том, чтобы подойти к полке, взять с нее коробку весом 25 килограммов и прикоснуться поясом к датчику. Тот говорил, на какую полку, в каком секторе и на какое место положить эту коробку. Миша выполнял сказанное. Стоило ему замедлиться или вообще остановиться, как на потолке вспыхивали красные огни и механический голос, как во время тревоги, спрашивал. Работник номер такой-то… почему вы стоите… отчего скорость вашего передвижения упала до… Не буду вдаваться в подробности, ведь я познакомился с Мишей на этом заводе. Это был ад. К счастью, старожилы – я в их числе – научили Михаила небольшому трюку. Было на заводе одно место… Видимо, ошибка инженеров. Закуток между коробками. Туда электромагнитные излучения датчиков не доставали. Там можно было отдохнуть, переждать. Час-другой. По какой-то случайности уголок не попадал и в перекрестье камер. Проблема заключалась в размерах. От силы пару квадратных метров. Так что мы, опытные сотрудники – те, кто продержался неделю-две, – спали там по очереди. По трое-четверо, сложившись… Мы не рисковали. Никогда и никто не видел живых представителей администрации после того, как подписывал контракт в главном офисе. Тем не менее Мишу уволили. Когда ему доверили следующий ответственный участок работ – так обычно обозначалась лишняя головная боль – очередные обязанности за те же деньги… он принес с собой нож. Обычный, складной. Ведь ему предстояло разрывать скотч на коробках. А он тянулся, не рвался, и после дня такой работы у вас руки начинали болеть, как у старухи с артритом. Дрожали… становились узловатыми, синели… вылезали под кожу вены… змеились, собирались в орешки… Миша не выдержал. Принес нож и стал разрезать скотч. Через день его вызвали в центральный офис и показали видеосъемку. На ней Миша разрезал коробки, чтобы достать из них десяток коробок помельче и разнести по полкам. Уволили, написав: «разрезал коробки с выражением лица человека, готового приступить к агрессивным действиям в отношении окружающих». Вот так! Миша должен улыбаться, ангельски улыбаться. Но он же не виноват, что родился в России, в советский ее период, но все же в России. Это место, где тебя норовят трахнуть, убить, все отобрать. Мы не привыкли улыбаться! Но объяснить это начальству не удалось… Непреклонными оказались кваки в администрации. Вдобавок холодное оружие на заводе запрещено. Миша преступил почти что закон. Даже больше! Нарушил правила завода… устав трудового коллектива… заповеди основателей рабочего движения… Пошел он в жопу, короче, этот Миша. И он, и двое его сраных иммигрантских детей. Остальные должны запомнить, что скотч на коробках нужно разрывать руками. Они, администрация, начинали на этом заводе с низов, тридцать лет скотч руками рвали… Значит, и мы, говно этакое, будем что делать? Правильно! Рвать руками скотч! Это меня, кстати, и добило. Я ложку ко рту поднести не мог! Тряслись, как у больного Паркинсоном. Так дед мой пытался есть… еще когда мы не плюнули и не стали его с ложки кормить. И вот я трясущимися руками суп мимо рта проношу. Сразу в голову мысли о наследственности полезли… о неизбежном семейном конце… Стало нехорошо. Пришлось бросить! Но руки у меня еще полгода болели, суставы ломило… Еще и сейчас трясутся! И пусть еще не так сильно, но все равно видно со стороны. Так что когда я предложил в Farmaetudes[79] свои пальцы, они отказались. Сказали, не подойдут. Не годятся уже мои руки ни на что! Слава богу, грузчику кисти и не нужны. Спина есть, тащи, горбатый! Но таскать мне нечего, и в желудке у меня плескалось одно кислое вино да пара булок, и сидел я в метро… монреальском метро, где прыгал возле людей умирающий от тоски и отчаяния Иисус. Иисус из Монреаля. И я чувствовал себя таким же, как он. У меня были мои глаза… руки… ноги… Я готов был дать их людям, но они не слышали меня и не хотели видеть меня. Я слился с кирпичами, по мне струилась вода, текущая по стенам метро Монреаля… базальтовая чаша горы Монрояль, на которой вырыт город. Чаша, полная воды. Она радиоактивная! Это слезы обобранных индейцев… яд слюны иммигрантов… Горечь поражений, которые мы терпим тут тысячи лет. Кто мы? Люди! Первых обитателей здешних мест прогнали на юг племена, шедшие из Евразии… Гуронов и ирокезов вырезали французы. Тех покорили англичане. Тех разгромили американцы. Бастующих квебекцев расстреляли британцы. Ничего! Все отыгрались на иммигрантах. А те – на местных. Все, кто живет в Квебеке, – потомки проигравших. Мы потерпели крушение! Поэтому мы здесь… Конкретно я – в Farmaetudes. Увидел их объявление в вагоне метро. Бегущая электронная строка. «Примите участие в наших фармакологических исследованиях». Цена: от 500 до 5 тысяч долларов. Я подпрыгнул даже! Говорили, что это достаточно опасно, но жизнь в Канаде учит существованию взаймы. Когда-нибудь… позже… расплата – это всегда что-то потом. Ненастоящее! Мираж… Итак, я поднимаю задницу и, сбив по дороге в метро парочку китайцев – маленькая месть за их вечное неуважение к другим пассажирам… громкие, невоспитанные, грубые… словно специально над Конфуцием своим издеваются! – срочно еду в клинику. Пока вино не выветрилось! Быстрее! Там меня принимают тепло, несмотря на легкий запашок… так, все понятно… Предлагают разные варианты исследований. Скажем, от Альцгеймера лекарство проверяют три дня. Все это время вы находитесь в клинике, вам вводят внутривенно препарат… берут пробы крови… не волнуйтесь! Все под контролем! Все проверяется! Препарат будет чистым, больных станут лечить благодаря вам лучшим лекарством. А что насчет меня? Ну… Хихикают, заверяют, убеждают. Другой вариант – что-то от Паркинсона. Лучше всего – вакцина от волос в заднице. Но за нее и платят всего пятьсот долларов. Но во всех случаях нужно провести некоторое время в клинике. Что я на это скажу? Нет! Деньги нужны сейчас, сию минуту просто! В приемной жмутся, выдают, наконец, тайну… Отправляют в кабинет «дальше по коридору». Я так и знал, что у них тут все с сюрпризом. Уж чересчур гладенько все было, слишком… обыденно. Явно черви копошились под стерильными поверхностями клиники. Так и есть! На самом деле компания занята легальным, конечно, но непонятым обществом бизнесом. Понимаю ли я, о чем речь? О чем речь! Конечно, понимаю. Я сам – непонятый гений. Так что я по адресу. Мы нашли друг друга. Но что конкретно они имеют в виду? Ну… трансплантацияорганов. Улыбчивый индус в кабинете так и произносит. Как в рекламе лекарств, когда в конце нужно скороговоркой произнести, что от этихкапельотнасморокаможетвывалитсяматка или клиничекиеиспытанияобезвредноститаблеточкинеподтверждены. Такая, понимаешь… трансплантацияорганов. Удивляюсь. Обычно же… Да-да. Мотоциклисты на дорогах – радость для трансплантологов. Но аварии, увы, случаются реже, чем хотелось бы. А органы нужны часто. Вот он, Наджраб, выпускник университета МакГилл, сразу понял, что я человек конкретный, деловой. Как насчет почек или печени? Задумываюсь. Объясняюсь. Я сразу вижу, что и Наджраб – человек конкретный. Скажу прямо поэтому. Случается мне пить. Поэтому печень, да и почки, ни к чертям. Но есть два безусловно работающих органа… два сокровища. Член и сердце. Член – поднимаю руку, останавливая приступ радости – он знает, что за сокровище предлагаю, меня же осмотрели сначала тут – предложить не могу. А вот сердце… Индус, подумав, соглашается. Операцию делают тут же. Я полулежу в кресле. От наркоза отказался. Чтобы еще чего не вырезали! Глубоко дышу в маску… кислород… витамины… легкая боль, но не острая… Вроде издалека… Спустя пару часов вылетаю, счастливый, на улицу Жана Талона. Все как прежде, даже идти и дышать легче. Еще бы! Столько места во мне это сердце занимало. Мерзкий, липкий комок в черных кровяных сосудах… с трубочками… скользкий. Мерзко выглядит сердце! Хорошо, что я от него избавился! Оглядываюсь. Рынок еще не закрыт. Вот удача! Тащу домой целую корзину продуктов, всячины всякой… бесполезной, конечно, но ведь так приятно на столе увидеть креветки… зелень… яйца деревенские… творог… сметану. Все настоящее. Не пластик! И плевать, что дети не едят ни черта, кроме макарон. Уж как мы их упрашиваем… Нет, и все! Ни в какую! Такой период… И вина кувшин, настоящего. И яблочки, и дюжина селедок, и аист, вышагивающий по полю моей Сооткин. Из твоих природных сосудов я попью сегодня вина и молока, вина и меда. Я сегодня, дорогая, продал сердце. Ни минуты не было больно! Оно давно не нужно мне, я убил в себе сердце, романтика… Я – писатель. Я сотворил этот мир, я его владелец и единственный повелитель. Я в нем все. И мне ничего и никого не жаль. Грудь моя холодна и пуста. Оттуда вылетает звездная пыль. Скоро она соберется в планету, закружит вокруг нас, а мы останемся Луной и Землей. Но это позже, позже… Сейчас давай взглянем в небо. Сердце мое, должно быть, уже стучит в чьей-то груди. Тут-тук. Тик-так. Тик-так. Тик-трак. Да вставай же! А, что? Будильник! Который час? Шесть утра. Пора на погрузки.

* * *

С утра я катаю Малыша Дауна по Роземонту. Родители его – парочка жидов сраных!.. возмущается Малыш, хотя я прошу его успокоиться, – опять продали старый дом и купили новый. Этот, в Роземонте, возвышается над районом, как крепость нормандского барона, которого случайным ветром к берегам Канады прибило за пару сот лет до Картье. Кстати, знаю ли я, что Америку открыл Картье, а вовсе не Колумб сраный, спрашивает Малыш Даун. Я, пораженный, прошу повторить. Да-да. Картье! Об этом Малышу Дауну рассказали на собраниях обществах юных друзей независимого Квебека… Что?! Разве я не в курсе? По всему городу уже раскиданы ячейки. Словно сети безумного Жени. Организации юных квебекуа, сторонников независимости. Что-то вроде пионерии, только про деньги, синие флаги и Квебек. Мирный характер собраний. Детей учат летать на одномоторных самолетах… причем только взлет! посадку не отрабатывают! Маршировать, петь песни. Все как у кадетов[80], только в эти общества берут лишь детей, владеющих французским. Подлинных квебекуа! Пораженный, слушаю. Малыш Даун ораторствует, как Цицерон, ну только Цицерон с синдромом Дауна. Неужели он не понимает, какая это все чушь, глупое лицемерие. О какой независимости они болтают? О какой свободе? От кого, чего? Что, в независимом Квебеке жареный картофель при подаче в «Макдоналдсе» как-то по-другому подадут? Принципиально сменят состав жира в булочках в «Тим Хортоне»? Отменят кредиты? Запретят налог на дополнительные часы? Перестанут мозги промывать детям… сказки им сочинять про лучшую страну в мире? Да нет, конечно! Такого дерьма и в так называемом независимом Квебеке навалят, если он вообще, конечно, будет. Да и в любой другой стране мира! Государство… песни про флаг и немножечко кишок родине в подарок от своих верных солдат. Да я циник, оказывается! – поражается Малыш Даун. Чушь собачья, возражаю я. Все дело в возрасте… в годах. С ними становишься трусливым, опасливым ублюдком. Вот я, например, делюсь с Малышом Дауном, присев на скамеечку у мэрии Роземонта и раскурив сигару. Как известно Малышу Дауну, я – русский. И что? Он, может, видел меня распевающим «Катюшу» под грохот ракет? Холодец с медвежатиной на столе? Может, ему известно о моих планах по переезду в Россию? Да никогда в жизни! Запомни, Малыш Даун, говорю я, от своих нужно держаться подальше. Особенно если ты русский. Но он-то здесь при чем? А ты русский, говорю я Малышу Дауну. У тебя же отец – сын жида… он сам так представлялся, не нужно про антисемитизм… и молдаванки. Малыш Даун морщится, насколько ему это вечная гримаса болезни позволяет. Не нравится вспоминать о своем происхождении. Стесняется семитских корней. Вот дурак! Будь у меня хоть один… хоть кончик… я бы размотал его, расследовал, как Пинкертон. Назавтра бы в синагогу явился. Там бы мне продуктовый пакет выдали и оформили куда-нибудь трудиться… по интеллигентской масти. В библиотеку, скажем. Но евреев у меня в семье, увы, не было. Я даже придумал как-то парочку, но в консульстве Израиля сразу фальшивые бумаги распознали и въезд мне в страну запретили. В США, кстати, тоже. Так что… Счастливчик, вздыхает Малыш Даун. Здоровая арийская кровь, расово полноценные гены… Не то что он, несчастный калека, обреченный на прозябание из-за унтерменшской крови отца и какой-то старой жабы, квакающей мамаши, которая, впрочем, тоже сдохла. Но и после того, как он, к счастью, сиротой остался, нет ему покоя. Попал в домик носатых! Сарочка и Абрамочка! Качаю головой в изумлении. Эк Малышу Дауну мозги-то промыли. Квебек для белых… масоны. Послушать со стороны – чисто безумный. К тому же никакой Картье никакую Канаду не открывал. Это позже придумали, чтобы оправдать появление французов в излучине реки Сент-Лоран, просвещаю Малыша Дауна. На самом деле Америку открыли русские. Колумб был русский. Звали его Лев… Лев Николаевич Толстой… и у него росла борода, как у священника, которых в России зовут попами. Америку он нашел очень просто. Опускал бороду в воду, на глубину ста метров, и чувствовал течения. Они и вынесли его на берег, в Гудзонов залив. А дальше уже дело техники. Лев Толстой, гуроны, ирокезы и пропавшее колено Израилево. Вот кто создал современную цивилизацию Канады. Каково? Это, конечно, полная чушь, признаюсь я онемевшему от удивления Малышу, но она ведь ничем не отличается от того бравурного говна, которым вы друг друга на сходках юных патриотов кормите. И скажи мне на милость, что это за тайные знаки… конспирация. Малыш Даун свидетельствует, что на собраниях юных квебекуа-пионеров поговаривают, будто в провинции уже создана… действует даже! тайная организация. Синий кот, белая лилия! Якобы уже убивают врагов независимости, проводят террористические акты… Борются, в общем! Некоторые утверждают даже, что ребята привлекли к сотрудничеству каких-то легендарных русских специалистов, опасных сепаратистов из России… Украины… Да что там сепаратистов! Самого Моторолу привезли! Тот, говорят, иммигрировал из Донецкой Народной Республики, несмотря на протесты украинской общины в Квебеке, и начал учить французский язык. Также посещает курсы бульдозеристов. А самый главный там, среди русских, – какой-то неуловимый совершенно человек. Он призрак! Он ветер! Сегодня тут, завтра здесь. Оттава, Онтарио, Квебек, Труа-Ривьер, Лорантида. Он мечется по провинции, словно сам Его Величество Дьявол. Все его знают, но никто не может сказать, как он выглядит. Лицо его подвижно, как рельеф пустыни. Он красив, как роза, и опасен, как свинцовый ливень. Его именем уже называют детей квебекские женщины, которых он трахает по сотне в день, и имя это каждый день разное, потому что никто не знает его имени. Якобы он был журналист где-то в Восточной Европе, и там его расстреляли. Он выжил, вылез из общей могилы и переплыл Атлантический океан! Нет, это неправда, утверждают другие. На самом деле это артист из Белоруссии, потомок белых иммигрантов… князей и аристократов из рода Романовых! Он участвовал в войне в Заливе в качестве добровольца и своими руками отрезал голову Саддаму, но на его невесту покусился генерал армии США, и по навету героя бросили в застенки Гуантанамо. Там он прорыл подкоп… алюминиевой ложкой… целый тоннель! Между Кубой и Флоридой. Во Флориде он восстановил силы свежим апельсиновым соком и мясом крокодилов и перебрался в Канаду. Тут он спасает Квебек.

Послушайте, все было вовсе не так, возражают третьи. Речь идет о мудреце, прожившем на горе в Тибете… Им возражают четвертые, с которыми спорят десятые, а двадцать восьмые скептически слушают всех остальных, потому что уж они-то знают, как все было на самом деле. Версий – миллионы. Но сходятся все в одном. Движение за независимость Квебека консультирует и курирует сам Дьявол во плоти. Человек-легенда! У него много связей… Ими весь мир опутан!

Малыш Даун входит в раж. От восторга не визжит едва… вот-вот трусы сорвет и на сцену бросит. С тревогой узнаю в легендарном Зорро себя. Как все запутано! Сколько лжи… преувеличений… мифов. С другой стороны, сам ведь виноват! Кто все эти горы наворотил? Сам же и прикопал себя. Для меня, впрочем, это нормально. Всю жизнь только этим и занимаюсь. Создаю мифы, борюсь с ними… Впрочем, тогда не так уж далека истина о моем божественном происхождении. Мифы – это ведь дело богов, не так ли? Прошу Малыша Дауна успокоиться. Объясняю ему, что ситуация постепенно выходит из-под контроля. Это тебе не наш человек в Гаване, это ничейный человек в Монреале. Чекисты шутить не любят, и канадские – в том числе. Отрежут голову в подворотне и бросят пакистанским иммигрантам, в футбол играть. Нужно соблюдать конспирацию. Настоящую! Не дебильные игры разжиревших кваков, которые в «Зарницу» решили поиграть. Нам нужно лечь на дно по-настоящему, потому что нас ищут не только спецслужбы, но и кредиторы. В конце концов, все нас ищут! Ему, с синдромом Дауна, хорошо. А мне что прикажете делать? Я здоровый, физически полноценный белый мужчина. Ну как белый… Смуглый скорее… Но меня ни одно жюри присяжных не оправдает. Это если дело дойдет до суда! А ведь канадцы – они в тесной связке с англичанами, у которых – самые опасные секретные службы в мире. У меня дети, жена. Я трус, в конце концов! Третий день по городу мечусь, перевожу коробки с какими-то дурацкими агитационными листовками… Их мне Надеж с Каролин дали. Велели распространять. Да я от страха чуть не обосрался! Ведь пару раз рядом с нашим грузовиком полицейская машина появлялась. Неспроста это, ох, неспроста.

Малыш Даун смеется, предлагает мне плюнуть на все, расслабиться. Старичок, да у тебя просто паранойя, говорит он. Тебе везде легавые мерещатся, агенты 007… и прочая дребедень… А ведь речь идет о Канаде. Канада, старичок! Страна травоядных! Пока они поймут, что у них под носом что-то происходит, ядерная война начнется. Канадцы же тупицы… идиоты. А какими могут получиться люди, живущие в снегу, все развлечение которых – стада оленей, шмыгающие туда-сюда по автотрассам. Олени, барсуки и скунсы. А, да. Еще и Закон о легализации марихуаны. Больше у канадцев развлечений нет. Все почему? Это евреи… Их тлетворное влияние на души и умы молодежи. Еврей, он как паук! высасывает силы… жизненные соки. Малыш Даун садится на своего любимого конька. Думаю, это у него что-то психологическое, связанное с родителями – настоящими и приемными. Те евреи, у которых он живет, души в маленьком засранце не чают. Соки… Да он из них столько соков и денег высосал, сколько все мировое сионистское правительство за сто лет из планеты не выкачает. При условии, что оно существует вообще, это правительство. Они купили дом побольше, чтобы у Малыша Дауна были свои пять комнат. У него – игрушечный автомобиль «Хюндай-Элантра» 2016 года, и это тот самый автомобиль, который мне в кредит на 10 лет со скрипом выдали, под залог почки и на те деньги, что я на трансплантированном сердце заработал. У Малыша Дауна – простыни из парчи и носовые платки из шелка. Они нанимают ему лучших врачей, учителей. И это двухгодовалому-то засранцу! Но Малышу Дауну плевать, его уже понесло. Ему, видите ли, кажется, что вся эта роскошь достается ему за счет грязных денег, финансовых спекуляций… высасывания соков из трудового квебекского народа. Вот ублюдок! Да я бы высосал весь квебекский народ, как помидорку черри, если бы мне предложили. Я этим и занимаюсь! Но спорить бесполезно. Малыш Даун просто ненавидит своих приемных родителей. Хочет поговорить об этом. Впрочем, я знаю способ заставить его заткнуться. Но сначала – перекусить и согреться. Закатываю коляску с Малышом Дауном в булочную на перекрестке Вестминстера и Ван Хорна. Да, мы уже в Кот-Сент-Люке… Русский район! Еще и еврейский, правда, но об этом я Малышу не говорю, берегу нервы и здоровье молодого человека, и так обиженного природой. Хотя, собственно, чем? Вот у меня, например, подагра. У кого-то – колит и геморрой в заднице… не стоит путать с тем геморроем, который в голове от безденежья приключается. А у него, Малыша Дауна, – синдром Дауна. Ничего страшного. Садимся за столик, Малыш слегка распрямляет плечи, держит спину ровно. Подрастает… На вид ему сейчас лет шестнадцать уже, и коляска его приобретает вид инвалидной. Меня метаморфозы Малыша Дауна не пугают. Я ведь писатель. Давно уже понял, что ложки сгибаются не только в фильмах. Все в мире можно увеличить, сократить, изменить, стереть или, наоборот, создать. Все – слово. И если ты его повелитель, то и мир вокруг тебя не стынет льдом, а течет изменчивой рекой… Вот Малыш Даун и приплыл. Сидит, скалится. Нам несут блины с курятиной, салат какой-то… Кофе. Терпеть не могу местный «эспрессо», потому что он отдает на вкус хоккейными матчами и лицемерными речами Хапрера о правах человека. Предпочитаю «американо». Я вообще американцев больше люблю. Они такие… наглые, нахрапистые, беспринципные. Так напоминают мне русских! Точно. Американцы – это братья-близнецы русских, поэтому между этими уважаемыми державами постоянно какие-то трения, недомолвки… Например, мне визу не дали! – горестно делюсь с Малышом Дауном. Они, значит, мне приглашение прислали, участвовать в книжной ярмарке… Вашингтон, Бостон. Прихожу в посольство, а за стеклом – тетка со скользким лицом и волосами цвета соломенной шляпы певца стиля кантри. Конечно, немытые! Так и так, говорит, на каком основании едете? Показываю приглашение. Сзади – восхищенный вздох сотни филиппинцев, которые мечтают о краткосрочной визе, чтобы попасть в Штаты, быстро порвать документы и уехать куда-нибудь за десять штатов в сторону, раствориться… стариком Маруло осесть в каком-то магазинчике… Но сначала, ясен пень, придется поработать няней или медсестрой, уборщиком мусора. Никаких приглашений у филиппинцев, ясен день, нет. Есть только поза сурка, завидевшего ястреба, – беспомощно обвисшие руки, жалобное выражение мордочки, растерянный взгляд, полусогнутые ноги… Они знают: виза для них – лотерея. Получит визу один из трех-четырех… И поделом! Это же черножопые, будущие нелегалы. То ли дело я. Приглашенный писатель! Тетка за стеклом изучает документы, внимательно обнюхивает страницы… Краснею… Откуда она знает, что я подрочил вчера и, не вытерев рук, стал документы к походу в консульство готовить. Не иначе, ведьма! Спрашивает, кто меня зовет, с какой целью. Объясняю на своем замечательном, простом, по-настоящему русском английском. Неудачные дифтонги, каша во рту, жесткие вместо мягких… Ничего, все равно лучше, чем у индуса! Сотрудница консульства наконец задает самый важный вопрос. Откуда в США узнали о моем существовании? Действительно… Вопрос сложный, он ставит меня в тупик. Вроде бы у меня там книга вышла… перевод… Но в самом деле, откуда им знать-то? Волна паранойи накрывает прямо у окошечка кассы. В самом деле, все выглядит очень подозрительно. Да, переводчик есть, зовут Росс Уфберг. Но это так, по письмам. Разве я видел его хоть раз в жизни? Говорил? Нет! Значит… Может, это просто операция какая-то. Решили выволочь меня за пределы Канады и под шумок в Гуантанамо посадить? За все эти фокусы с Независимым Квебеком, а? Я ведь читал про такие истории не раз. Канадцам лень со своими бородачами разбираться, вот они и просят американцев руки запачкать. А тех хлебом не корми, дай кого-то запытать! Воруют человека в Торонто прямо… или Монреале. И вывозят в Штаты. Там уже творят что хотят. Заставляют слушать «янки дудл», гамбургеры жрать, пытают всячески. Может, это мой случай? Может, Росс Уфберг не Росс Уфберг никакой, а обычный сотрудник ФБР? Зазывает меня в Штаты. В жертву принести хотят! Страх какой.

Короче, делюсь с Малышом Дауном, я так перетрухал, что у меня волосы дыбом встали. Какие волосы? – застывает Малыш Даун с куском блинчика в руке. Ты же лысый, старик. Вот где волосы остались, там дыбом и встали, парирую я. Малыш Даун хохочет, и слюна у него изо рта разлетается осколками стеклышек. Тетка, змеиным взглядом скользя по моей вспотевшей от страха лысине… дрожащим рукам… побелевшим губам… продолжает молоть что-то из методички по допросам, а я вдруг говорю ей, что мне срочно нужно выйти. Пардон? Ну, уединиться! Прос… Живот, говорю. Живот прихватило. Недовольная ускользнувшей добычей, тетка отпускает меня с богом – который продолжает даже в этот ответственный момент хранить Америку и благословлять ее… – в направлении комнаты, где можно умыться. Оглядываюсь панически. Охранники на каждом углу. Что делать, как спастись? Смыться в унитаз, как наш Одиссей-Женя смылся через толчок самолета? Наверняка тут даже в трубах спрятались агенты. В костюмах, непроницаемых для дерьма и воды… Парни, готовые на все ради Америки и ее национальной безопасности. Закрываюсь, сажусь на унитаз, обессиленный. Решение приходит почти сразу. Выдираю какую-то страницу из паспорта, старая виза, что ли… Проглатываю. Спускаю воду. Выхожу. Охранник, ждавший за дверью, мерит взглядом. Улыбаюсь ему подобострастно. А ему плевать! Он же гражданин США, величайшей империалистической силы на территории планеты Земля… Впрочем, чего это я, как на лекциях общества по Освобождению Квебека, развыступался? Возвращаюсь к окошку. Тетка за стеклом брезгливо берет паспорт пинцетом. Боится кишечных бактерий. Правильно делает! Говорит: а что это у вас тут страница как будто вырвана? Какая? – спрашиваю. Изображаю недоумение… Странно, как странно! Само собой, малейший недочет в документах, и визу не дают. Так что я суетливо стал извиняться и попытался забрать бумаги. Но тетка не уступала. Хотела дать мне визу, и все тут! Пришлось проговориться, что я в Африку в этом году ездил. Ой, то есть я вовсе не это хотел сказать! Какая Африка, какой Эбола. Ну уж после этого вариантов у нее не осталось. С ненавистью поставила мне женщина из посольства США в Канаде штамп «отказать». Еле выбрался, потом долго путал следы, менял улицы. Явно видел, как за мной из консульства вышли несколько крепких парней. Так что я бросился на Десятой улице в автобус и залег под сиденья. Пассажиры внимания не обратили. Монреаль ведь город большой, там каждый второй – сумасшедший. Метро опять же. Метро сводит с ума. Люди сводят с ума. Жизнь сводит с ума. Всех – даже безумных чаек, которые играют в футбол на торговой площади у магазина «ИГА» куском фольги, свернутым ветром в мяч. Гол!

Так, – кивает Малыш Даун, – и что же произошло после того, как ты оторвался от слежки? Ничего особенного. Вернулся домой, подсчитал убытки… Виза стоила триста долларов. Их не возвращают. Придется украсть еще день… два… рабочего времени. Опять же, осталось кое-что от проданного сердца. Но это все ерунда, крошки, как от круассана, который на нашем столе лежал. Что у них с Лаврил? Все серьезно? Малыш Даун смущается… Как я уже упоминал, он близко сошелся с Лаврил Авин. Озорная девчонка в джинсах и кедах, известная певица, она будила воображение Малыша. После той истории с минетом, который Лаврил пришлось исполнить, чтобы ее не обвинили в пренебрежении к инвалидам, какая-то искра промелькнула между ними. Огонек. Светлячок! Лаврил стала ночами звонить Малышу Дауну, предлагать ему поговорить о том о сём. Болтали, как влюбленные подростки! Единственное, Малыша немного смущал возраст. Разница в нем! Лаврил стукнуло тридцать, а ему, Малышу Дауну, то два, то пять, то семнадцать… Опять же, разные финансовые возможности. Он, Малыш Даун, не хочет, чтобы кто-то решил, будто он с девчонкой из-за денег. Поэтому сходились они медленно. Однажды Малыш Даун даже отправил Лаврил эсэмэс, в котором предложил не торопиться, обдумать чувства… Журнал «Кул» в то время опубликовал сенсационный материл о том, что у Лаврил Авин – депрессия. Проболталась филиппинка, которая унитазы в доме певицы моет. Пришлось уволить задницу… Но депрессия и правда настала. Лаврил попробовала перерезать себе вены кухонным ножом из-за того, что Малыш Даун бросил ее, как ей показалось. Типично женский поступок! Они еще не сошлись, а она уже страдает из-за того, что он якобы ее вот-вот бросит. С ножом ничего не получилось. Он был тупой, как среднестатистический ученик школы бесплатного английского языка для иммигрантов в Монреале. Буквально два на два умножить не мог. Раз такое дело, Лаврил решила выпить все снотворное, что нашла в доме. Но перед этим отправила сообщение Малышу Дауну и фотографию упаковок от лекарств. Пустых… Посмотри, что ты делаешь со мной, написала она. Даже песню по этому поводу успела сочинить. И музыку. И клип сняла. Все за ночь. Но ведь это же канадская девчонка! Любовь любовью, а бабло баблом. Всему свое время, свое место… Место для себя Лаврил нашла в спальне. Надела лучший прикид – она в нем в клипе «Аэроплан» снималась – что-то от верха невесты и низа проститутки. Выпила лекарства и стала ждать. Малыш Даун был вынужден принимать меры. Нехотя вылез из постели, выбрался из дома через окно, взял тачку родителей. Примчался к Лаврил, припарковал машину на бешеной скорости. Лихачил! Ворвался в дом, а там его Лаврилка. Уже полусонная, на постели. Ну и картина, скажу я вам! Оба – растрепанные, с раскрытыми ртами… У обоих из этих ртов слюна течет. Слова сказать не могут! Малыш Даун – из-за болезни, Лаврилку просто уже разморило. Пришлось совать ей два пальца в глотку. После того как Авин проблевалась на коврик, Малыш Даун заставил ее убирать, тыкал лицом в лужу, как котенка нашкодившего. Но Лаврил улыбалась, ползая на коленях и в резиновых перчатках. Все дело в мужике. Властный мужик! Вот и все, что ей нужно. Встать раком, когда велено, колени пошире раздвинуть… Вот что бабе требуется, а не Хартия вольности и Декларация о правах человека в юбке, восклицает Малыш Даун. Я киваю согласно. Спрашиваю, ну и как оно? Что? – спрашивает Малыш Даун. Да ладно тебе, старик, – хихикаю я. Ну как ты ее?.. В смысле, того… Малыш Даун впадает якобы в свое обычное состояние – мычит, лыбится… Давай-ка без этого, старичок, прошу я. Уж кто-кто, а я-то знаю, что ты поумнее всех жителей этого города вместе взятых, включая студентов физмата университета МакГилл. Колись! Как у вас все прошло? В конце концов, все грузчики рассказывают, как трахают своих баб, а ты в каком-то смысле тоже из грузчиков… Все, да не все! – ловит меня Малыш Даун. Ты не рассказываешь! Верно… Я не то чтобы стеснялся. Просто так оно безопаснее будет! Ну, старичок, спрашивает меня Малыш Даун. А как ты трахаешь свою жену? Хм… Сходимся, наконец, на том, что обменяемся информацией. Малыш Даун расскажет мне, как у них все было с Лаврил Авин, а я ему – как мы с женой время провели этой ночью. Полчаса кафе содрогается от возгласов. Удивленных, негодующих. Трындим оба, как Троцкий! Заливаем, словно пожарные! Каждый удлинил себе член сантиметров на двадцать, оргазм растянул на час-полтора, пересказал все, виденное в дешевеньких книжечках про секс, позы Кама-Сутры… Бедная Лаврил Авин! Я-то знаю, что Малыш Даун врет. В отличие от меня, в отличие от меня… Так или иначе, а Лаврил с Малышом понравилось, и она уговорила его не бросать ее больше. За это он поставил ей несколько жестких условий. Во-первых, при виде Малыша Дауна она обязана опуститься на колени и поцеловать ему руки. Во-вторых, если он сказал лечь, она ложится, встать – встает. В-третьих… Короче, парень шпарил по методичке кинофильма про секретаршу и ее босса-садиста. Мне нравилось! Я и сам вдохновлялся этим образцом! Но, кроме всего прочего, был среди условий Малыша Дауна и один пункт, который из остальных выбивался… Лебедь на фоне утят! Что за пункт, интересуюсь. Я поставил ей условием, спокойно говорит Малыш Даун, вступить в ряды Армии Освобождения Квебека и принять личное участие в вооруженной борьбе против англосаксонских оккупантов. Твою мать! Малыш, Малыш! У меня от неожиданности даже кофе на подбородок пролился. Малыш Даун, восклицаю, да ведь Лаврил Авин… Да она сама – англосаксонская оккупантка! Девчонка ни слова по-французски не понимает. И правильно! На кой хер он ей в Торонто, французский этот? Это в ста тысячах километрах от Квебека. Там просто некому по-французски говорить! И на кой черт ты подбил девчонку на эту глупость? Опять же, нет никакой Армии Освобождения Квебека! Это все фикция… афера… Забавное жульничество, Малыш. Я так кручусь, верчусь. Выживаю, как Виталик-засранец, мылом в реке. Понимаешь меня? Это просто мой способ провести время, раз уж я не пишу, и денег у меня нет. И еще это – последствия недоразумения, некоторых неточностей перевода, возникших в рез… Старик, – кладет мне руку на плечо Малыш Даун. – Нередко случалось, что великие предприятия начинались с недоразумения. Вспомни хоть этого, как его?.. Вспомнить он, конечно, ничего не может. Ведь все великие предприятия начинались с великих замыслов, тщательного их обдумывания, скрупулезной подготовки и эффективного исполнения. Вот как в жизни бывает! А не в учебнике маркетинга, не в речах тренеров по персоналу и аферистов от бизнеса! Армия Освобождения Квебека – просто недоразумение. А если кто-то всерьез ее воспримет, чушь эту, только время потратит. Малыш, ради отца… Димы-грузчика ради…

Малыш Даун насупился. Не хочет меня слушать. С отцом у него непонимание. Дима-качок подвел этническим происхождением. Из-за него, получается, Малыш Даун – внук еврея. Поэтому Малыш знать отца не хочет! Что делать? Тут я, к счастью, вспоминаю расовые законы Нюрнберга… Объясняю Малышу Дауну на пальцах. Раз у тебя из евреев только один родственник, да и тот дед, а не бабка, и ты не исповедуешь иудаизма… не исповедуешь ведь? нет!.. значит, по законам Германии Третьего рейха, ты – не еврей! Малыш Даун слушает меня с облегчением. Какая радость! Но с отцом увидеться все равно не хочет. Говорит, тот бесит его своим нытьем, попрошайничеством. Вечно денег клянчит – на сводных братьев, сестер, внуков, племянников… Ладно, Малыш, заканчиваю. Делай с отцом что хочешь, но Лаврил от Фронта Борьбы за Независимость Квебека держи подальше. После чего по отсутствию реакции понимаю, что у маленького говнюка есть для меня еще какая-то новость. Что, говорю, молчишь. Давай уже, рассказывай. Понимаешь, жмется Малыш Даун. Я уже все ей про нас рассказал. В смысле, не просто про Фронт Освобожд… Так точно. И про Фронт, и про нас. И конкретно про тебя, лидера и тайного руководителя – выдающегося писателя Владимира Лор… Не реагирую на лесть. Понятно, что Малыш Даун меня умаслить хочет. Знает, я отходчив. Ни на кого не злюсь, прощу что угодно. Когда вижу подонка, хохочу. Да и что я, как не подонок? Такой же подонок, как остальные… Дело сделано! Поздно ругать Малыша Дауна. И как же нам теперь поступить? Малыш, стесняясь, рассказывает все как на духу. Он, видите ли, договорился уже с Лаврил, что познакомит нас. Чур, только в его присутствии! Непременно только при нем! Он, Малыш Даун, в курсе моей ужасной репутации, моего легендарного женолюбия, поставившего меня в один ряд с такими историческими личностями, как императрица Екатерина Вторая в свете изображения ее в шедеврах продукции немецкой порноиндустрии, и царь Соломон. Или Давид? Какая разница, все евреи на одно лицо… Прошу продолжать по теме. Ладно. Заказываем еще круассанчиков… Пользуюсь беззастенчиво кредиткой Малыша, которую ему любящие родители подарили на второй день рождения. Платиновая «Мастер кард»! Вот бы мне такую! Но от моих родителей в подарок ничего не дождешься. Разве что папаша как-то чемодан с инструментами принес. Долото, сверла, пила… Издевались! Знали, что я в жизни к таким предметам не прикасался и не буду. Отвращение я испытываю к инструментам из металла. Лучше бы деньгами дали! Но деньги они тратили на дачу. Идол и кумир советского человека. Дача, все пошло на дачу. Сдохни я, и ветер обглодай мои кости, мои родители непременно использовали бы их для строительства дачи. Для орнамента там какого-нибудь, а может, просто в крышу вмонтировали. Дача – их Грааль, их Иерусалим. Папаша, в сатиновых семейках, гордо обходил унитаз, предлагал посмотреть, присесть… Я спросил: так что же с ним делать? Как что? – посмотрел он на меня с жалостью. Срать! А вода? А вот за водой надо пойти к колодцу, набрать в ведро и воду потом в унитаз слить. Вот так вот! Ну и какой смысл? – пытался понять я. Ведь яма-то проще… Что значит яма, какая яма, к черту? – выходил из себя отец. Это тебе не помойка какая-то. Это настоящий Дом! С виду, конечно, это был дом. Но по факту, это сарай, потому что на даче ни воды, ни газа не было. Пустая трата денег.

Замечаю, что Малыш молчит, и кафе молчит, и вообще, сердце как-то нехорошо кувыркнулось. Улыбаюсь, хоть и криво. А ты, говорю, недоволен своими приемными родителями, антисемит ты пещерный. У всех нас, Малыш Даун, в этом смысле проблемы. Так что нечего ныть. Ты не исключение. Да, соглашается Малыш Даун. Но полно… хватит об этом. Что ты там говорил? Лаврил Авин – напоминает Малыш Даун. Она ждет нас завтра. Визит замаскируем под перевозку long distance. Только чур, старичок, даже не думай ей присунуть. Торжественно клянусь. Только, спрашиваю, как мы за день смотаемся в Торонто и обратно? Да еще и сегодня погрузить заказ успеем? Не беда, старичок, – смеется Малыш Даун, на глазах превращаясь в пухлого больного младенца с памперсом. Брат-Бобер кое-что подогнал…

* * *

…зелье Братца-Бобра не подводит! Успеваем за день сделать пять погрузок. Рекорд! И день провожу как в калейдоскопе. Как в перемотке кино! Там, где еда изо рта выскакивает и дерьмо обратно в задницу лезет. Оно и верно. Нечего ему на земле делать. Прах к праху! Люди передают меня из рук в руки, из уст в уста. Я – слух, молва, слово Божие. Евангелие. Обо мне шепчутся в грузовиках и одеялах, литературных салонах и вшивых спальнях иммигрантов третьего поколения. Обо мне знают все, исключая место и дату моего рождения, а также некоторые приметы внешности. Если бы я был раввином, меня бы побили камнями. Но я не раввин, так что меня просто обезглавливают. Я лежу на пыльной дороге, и моя голова положена на мою спину в назидание всем остальным… А кому? Никто не знает! Причины моей казни туманны, как и вообще я сам. Малыш Даун полагает, что мир приговорил меня к смерти за изменчивость. С ним не согласен миллионер Брюбль, по чьему скромному мнению, я просто проворовался. Украл кусочек манды! Другие версии не менее экзотичны, хотя так же далеки от действительности, как и первые две. Все дело во мне. Я сам себя приговорил! Этот мир… Я слишком устал в нем быть. Я чересчур обнажен. Моя кожа снята, как у раба, распятого вдоль Аппиевой дороги. Дайте мне воды! Дайте забвения! Я сам себя распял, поделом мне… Но увы. Колонны пыльных и ржавых грузовиков с надписями «Городские перевозки» медленно движутся вдоль меня. Они не в состоянии притормозить. Просто не работают тормоза! Вот так вот, все просто!.. никаких причин, резонов. Кроме вот таких, элементарных. В мелькающих окнах грузовиков я вижу фантомы, химеры, порождение пляски огня в раскаленном воздухе Средиземноморья… посреди которого эта химера и возвышается, наполняя воздух округи ароматом сосен и кедров. Я вижу людей, созданных моим воображением. Вот промелькнул Данила, восемнадцатилетний расист из Астрахани. Мамаша его – алкоголичка, так что парень спиртного в рот не брал. Просто выбирался по утрам на балкон, прикрываясь одеялом, которое раскрасил гуашью, как маскировочный халат, и расстреливал чаек на парковке, которая домами была окаймлена, как средневековый замок – рвами. Паф, паф! Парень ненавидел чаек! Они действовали ему на нервы! Он расстреливал птиц, целясь именно в голову, и особенно радовался, когда ему удавалось попасть в глаз. Паф-паф! Женился он в семнадцать лет и развелся в девятнадцать. Ненавидел негров как физически неполноценных. Еще – инвалидов и просто слабых. У него были все причины так поступать! Парень был само совершенство. Большой, сильный, красивый… Даже жалко, что Сэм его убил. Но у черного Сэма не было выбора. Если речь идет о том, что ты негр, а твой конкурент расист… кто-то просто обязан умереть! Я тоже расист, но рад тому, что умереть пришлось Даниле. Уж больно нравится мне Сэм. А сердце, оно сильнее любых Нюрнбергских расовых законов. Опять же, в каком-то смысле смерть пошла Даниле на пользу. В Монреале слишком много чаек! Борьба парня оказалась обречена изначально. Хоть сто пристрели, еще тысяча прилетит на освободившееся место… Они на берегах Сен-Лорана родятся миллиардами. Прут тестом от теплых дрожжей! Даже белки за ними угнаться не могут! Данила бы сошел с ума, определенно. Здорово, что его убили! Я провожаю его труп – лицо в воду, – штаны спущены… совсем забыл упомянуть, что он и педиков ненавидел!.. – взглядом, чтобы выловить в воде еще одну ладью в виде грузовика. Ба, да это же брат Солнцееда! Парень работал на мусорном производстве, зарабатывал по 35 долларов в час. Но никто, решительно никто не хотел с ним знакомиться. Даже его жена! Вела себя, как с незнакомым человеком. А всего и делов-то, парень сопровождал гигантскую машину, которая вывозила мусор из Монреаля. Бежал рядом с ней, как паж у седла своей синьоры. Он был предан своей мусоровозке! Был ее трубадуром, сочинял в ее честь лэ и баллады. Задача Александра… кажется, так звали бедного уродца… заключалась в том, чтобы вовремя схватить бак с мусором, выставленный на улицу, и рывком опрокинуть его в пасть кузова. В день положено убирать пятьсот баков. Парень умудрялся не только выполнить норму, но и выловить в потоке мусора что-то нужное, полезное. Так его дети обзавелись плавательными костюмами, а жена – новым рабочим столом. Ничего, что на плавках сияли дырочки, а стол косил на одну ногу. По сравнению с Молдавией это все равно рай. Эдем! И уродец Саша, и его обтруханная семья разгуливали по кущам в чем мать родила, прикрываясь лишь старенькими купальными костюмами, выброшенными «кваками» за ненадобностью. Это ужасно бесило Диму-полицейского. Когда Сашу накрыло волной мусора и он так и не вынырнул, захлебнулся, Дима наконец-то получил возможность снова ходить в общественный бассейн в одних только семейных трусах. Как и вся его семья. Плавок они не признавали. И то, что у Саши и его семьи плавки были, больно ударяло по самолюбию Димы. Состоятельные конкуренты! К сожалению, сам Дима подобные траты – он верил, что Саша купил плавки, и немало времени потратил на поиск приличного магазина секонд-хэнд купальных костюмов… – не мог себе позволить. Он как раз выпил пять бутылок коньяка и сел за руль многотонного грузовика, чтобы отвезти в Квебек парочку контейнеров с рельсами. Конечно, его остановили, ведь ехал он задним ходом! Теперь Диму ждал очередной суд, очередные пять миллионов штрафа… В кредит, конечно, в кредит! Поговаривали даже, что Дима не выдержал несоответствия квебекской действительности ожиданиям и поступил как офицер. Застрелился. Но – в рассрочку. По-канадски. Так что после выплаты последнего транша кредита Дима должен упасть, и из дырочки в голове от пули (пока он залепит ее воском, как Одиссей – уши) должны были хлестать кровь и мозги. Но он еще держался. Вот и сейчас – в гигантском Сен-Лоране времени, реке жизни… – он проплывает мимо меня важно, как и полагается полицейскому капитану из Молдавии. Вся семья бултыхается рядом. Миражи… пузыри… надутые моим воображением. Но в белье! Скрывшись за поворотом, они едва не сталкиваются с водителем Жорой. Слышны мат, угрозы… Теплая встреча земляков! Жора суетливо мельтешит по Монреалю, и понять, что только что перед вами в каком-то месте – среди них не бывает публичной библиотеки города, увы – побывал Жора, можно по запаху. Это кожа. Во-первых, грязная Жорина кожа. Во-вторых, кожа куртки. Жора наконец-то смог позволить себе кожаную куртку в Канаде. Эта страна осчастливила его! Он мог сравнить! Он переходил все возможные границы мира между всеми двумястами тридцатью девятью существующими странами мира и десятью непризнанными. Везде его сопровождали жена и дети. Их отлавливали, швыряли в кутузки… Но Жора шел и пер, полз и шатался… пока не взобрался на засранную Джомолунгму холма Монтрояль, наконец! Здесь он осмотрелся, вынул из кармана канадский флаг, начал им размахивать. Устроился на работу к своим же! Стал водителем. Типично молдавская профессия. Водитель важного человека – всегда молдаванин. Я уверен, что кучер-крыс несчастной Золушки тоже был из молдаван! Жора чем-то смахивал на крысу. Полный, хитрый, шустрый. Депрессия иммигранта не постигла его. Ведь у Жоры имелась цель! Поначалу он смог позволить себе кожаную куртку из кусков… а впереди его ждала цельная кожаная куртка! Так что Жора постепенно осуществлял свои планы и пел по утрам гимн Канады. В отличие от лысого прибалта Яна, который уехал из своей Латвии так давно, что забыл даже, как называется ее столица. А ведь у парня там жена… дети… родители, наконец! Ян не помнил их. Монреаль, гигантская помойка Цирцеи, превратила его в несчастную, тощую свинью с 13 долларами в час, которые не позволяли ему умереть с голоду, но и не давали возможности накопить денег, чтобы уехать отсюда, наконец. А рисковать ему не хотелось. Цирцея! Вот настоящее имя Квебека, вот творческий псевдоним Лаврил Авин. Но о ней позже, черная месса в доме певички случилась лишь на следующий день. Итак, Ян. Бедняга выглядел таким нелепым и несуразным, что таким и был, и ездили мы с ним на грузовике следующим образом: парень держался за руль, а скорости переключал ему я. В машине его воняло, как на настоящей помойке: огрызки валялись на слое семечной шелухи, а в углах ютились пустые бутылки с остатками давно выдохшейся «колы». Бабы у него, конечно, не было. Первый признак живого мертвеца – нет бабы. Мужчина, пока он жив, ищет поглубже – нору… манду… присунуть, успокоиться. Эти были мертвы, все. А у кого была баба, тот не трахал ее. Зачем? Вампирам признаки человеческого естества нужны лишь как средство маскировки. Они и были вампиры, картонные, ненастоящие… Пф! Думая о них, я каждый раз вспоминаю поэта из Петербурга, уставшую женщину с косой и письмами, полными отчаяния. Ей показалось, что одна из моих героинь немного ненастоящая. Милая моя, да где вы настоящих людей-то видели? Из сотни тех, что я встречаю в неделю, разве что один-два живы. Да и то, буду честен, они умирают. Находятся в процессе. Остальные же – просто папье-маше. Куклы из дешевого крашеного пластика. Набор штампов, вбитый в голову кукле с дешевой батарейкой и куском соломы. Я не встречал среди людей никого глубже горного ручья, который могу перейти вброд, не замочив колен. Все фальшивое, все симулякр… Самый мой ненастоящий герой – в разы живее так называемого настоящего человека. К злому прибалту Коле, приехавшему из Эстонии, это тоже относится. Он щурился на весь свет с ненавистью и постоянно ругал эстонцев. Что-то у него было с этими эстонцами, какие-то недоразумения. По словам Коли выходило так, что эстонцев создали немцы. Вывели, как скотину! Эстонца ставили в стойло с детства, били палкой, кормили как следует, чтобы мясо его, значит, становилось мраморным… Как у теленка! После определенного возраста его съедали. Обгладывали! Но перед тем эстонец еще работал на немца, обслуживал его… А баба его работала подстилкой у немца. Вот такую теорию об эстонцах выработал эстонец Коля! Как-то его по-другому звали, но я не запомнил… Он был как армянин Нарцесс, которого все звали тоже Колей. Тот появился так же быстро, как и исчез. Вышел на работу в «Эшафодаж», где мы леса вокруг небоскребов ставили. На второй день задумался и свалился с двадцать седьмого этажа. Когда приехала «Скорая» и Колю-армянина стали поднимать с земли, труп бедолаги развалился на части. Как пазлы, которые мои дети собирали. Раз, и осыпался! Ну и скажите на милость, разве он настоящий? Один день. Человек присутствовал в моей жизни ровно день… возник из ниоткуда… после чего исчез, а мешок мусора, оставленный им вместо себя, рассыпался. Мираж! И это – настоящее?.. Коля-эстонец продержался дольше. Курил много травы, которой щедро угощал нашего босса, хитрого канадца Никиту. Тот был из пришибленных с детства. Когда парню стукнуло четырнадцать, мама с папой привезли его в Монреаль из Москвы. Поглядеть на такое чудо съехались все жители Канады… конгресс даже объявили. Поменять один из центров мира на деревню сраную… – а ведь в середине 90-х в Монреале вообще было нечего делать… кризис! Никита с отчаяния начал траву курить и к тридцати годам добился своего. Полностью мозг скурил. Напрочь! Без мозгов ему жилось на чужбине неплохо. Ездил по городу на грузовике и собирал металлические леса, оставленные «Эшафодажем» у зданий. Еще искал иммигрантов, нулевых самых, свежее мясо, и «нанимал» их к квакам за тринадцать в час. Идиоты, включая меня, собирали металл на тридцатиградусном морозе. Никакие перчатки не спасали. Так в ту зиму я второй раз руки обморозил. Иммигрантов выкидывали через неделю. Вот ты строишь планы, рассчитываешь бюджет, исходя из небольшой, но регулярной заработной платы, как советует «Гид по интеграции в квебекское общество»… и не успеешь оглянуться, как уже летишь над Монреалем после хорошего пинка под зад. Внизу переливается искрами река, звонят колокола, мельтешат автомобили. Чудный вид! Чудный… Ничего! Многим еще меньше везло! Про Колю-армянина я уже говорил. Конечно, про него в «Гиде интеграции» нет ни строчки. А что там есть? Мама мыла раму, улыбайтесь, разговаривая с людьми и смотрите собеседнику в глаза, на собеседовании старайтесь не скрещивать руки. Карнеги сраные! Квакам в «Эшафодаже» насрать было, скрещиваю я руки или нет. Им выгодее было отказывать дурачкам, которые случайно забредали к ним со своими резюме, и заплатить местному жулику двадцать долларов в час, чтобы семь он брал себе, а на оставшееся нанимал нас на день-три. С местными бы такой фокус не прошел! Пришлось бы нанимать честно, тратиться на социальные выплаты… страховку… обувь покупать строительную. С нами выгоднее. Выгодно не принимать никого на работу, чтобы потом по субподряду попользовать иммигрантский шлак. Без ответственности! Вечно укуренный Никита стал замечательным посредником в этом. Да и человеком неплохим. Рассказывал про своего отца, писателя-народника. Тот обливается ледяной водой, живет в Ванкувере, и яйца у него еще такие крепкие, что он может ими орехи колоть. Как? Оттягиваешь мошонку, берешь яйца в рот, кладешь между ними орех… и сжимаешь щеки! Вот так! Мы, русские, легких путей не ищем! Ах, да… Конечно, не стоит и добавлять, что парень любил Российскую Федерацию и ненавидел Америку. Сраные пиндосы! Здорово Путин им вломил! Это примиренческая тема… Путин. Считалось, что тебе должно быть не так обидно, если тебе не заплатили за работу или обманули с договором, при условии, что парень, который это проделал, – славный русский парень и у него за Путина душа болит. Как и у тебя. Еще Никита был прекрасный психолог и выдавать деньги (непременно с задержкой, обязательно с отсрочкой – они же крутятся, а месяцем позже отдал – считай, заработал) отправлял мать. Старенькая учительница то ли музыки, то ли литературы поджидала жертв сына у входа в метро «Жорж Ванье», чтобы передать сто… двести долларов… наличными. Все, что могу. Людям неловко кричать на старушку, рассказывать ей, какое говно этот ее сын. Тем более парень никакое не говно. Просто давал уроки интеграции. Намного более, кстати, эффективные, чем в «Гиде» этом сраном. Что за шум? Вот вдали бегает, кудахча, словно курица – его даже и звали Леша-курица – дурачок из Харькова. Почему-то именно этот город оказался изрядным поставщиком самых удивительных личностей, что я встречал в Монреале, но об этом позже. Вечно моргающий истерик с рыхлым, бабским телом, Леша начинал день сводкой новостей «сукраины» и заканчивал сирийскими реляциями. Он обожал болтать об умном оружии, и решающем ударе террористической гидре в брюхо. Звонил на Украину – он говорил «в», это был дружественный Кремлю, но украинец! – выводил из себя родню монологами про необходимость дружить, про нацистов, правосеков, про комплекс старшего брата у русских. Обожал новости про ракетные удары по исламистам! При этом, конечно, отсиживался в Монреале. Это бы еще ничего, но гаденыш отсиживался и в грузовике! Прятался от вещей, ничего не носил! Никак его оттуда было не выманить… разве что начать громко говорить что-то про Украину. Тогда он немедленно вылетал, разгоряченый. Понимал, что попался, сникал. А поздно! На него взваливали вещь, Леша кряхтел, стонал, попердывал. Его презирали решительно все, презирали настолько, что ритуалом стало помочиться на автомобиль Леши перед работой… но он готов был платить унижениями за возможность пофилонить… поработать плохо… Его все чурались, никто не хотел с ним говорить, кроме меня – потому что я всегда был милостив к падшим, с учетом того, что представлял собой одного из них, – и тираспольского еврея Баранкина. С глазами выпуклыми и блестящими, как у возбужденного барана, тот занимался тем, что выписывал клиентам счета на тяжелые вещи, не оплачивая это грузчикам. Зато он был занаших! Против ненаших! Кончилось все тем, что кто-то не выдержал и насрал Баранкину в грузовике. Ничего, вони не прибавилось! Баранкин не мылся, его спутанные сальные волосы прилипли к черепу навечно… Еще харьковского Лешу презирали за жадность – даже в страшные монреальские июли он не покупал себе воды и собирал пустые банки и бутылки, чтобы сдать их в супермаркетах. Когда выдавался нерабочий день, Леша усаживался в Интернете, «проводил исследования». Он узнал, что я писатель, это привело его в восторг! А, что? Нет, при чем тут литература, книги какие-то?! Теперь день начинался словами «как писатель, скажи, происходящее на Украине…». Бедному уродцу в голову не приходило, что всем срать и на него, и на его Украину. Ну, до тех пор, пока я его об этом не просветил. Следом за стратегом Лешей на пианино летит Данила Бубровский. Екатеринбуржский чалдон с лицом невинного ребенка, Бубровский славился тем, что задолжал половине Урала. Проблема его была в том, что он не мог отдавать долги – просто не поднималась рука. Все кончилось для Бубровского плачевно. Убили! Расчленили тело, закопали в лесу. Но иммигрант – человек настырный! Знай наших! Данила воскресил себя усилием воли, собрался с мыслями, перешел границу, упал в трюм парохода и очнулся в Мексике. Здесь его наняли как «русского шеф-повара» в какую-то забегаловку, где Данила жарил в просроченном масле пончики из пластикового теста. Из Мексики удалось перебраться в Канаду, где парень продолжил свои похождения. Доллар в долг там, два здесь… Украина не Россия! То есть, тьфу, Канада не Россия! Здесь за долги не убивали, и Данил распрямил крылья. Конечно, уменьшился и масштаб… Так, задолжал он главным образом складам, по которым передвигал – словно в безумные пятнашки – то барахло, что скидывали клиенты. Например, пианино с поломанной ножкой. Из-за этого пианино он задолжал уже больше десяти тысяч долларов, за что его грызли все его шесть жен. Да, он многоженец, наш Данила! К тому же, очень тщеславный, и, когда узнал от Леши-дурачка, что я пишу книги, предложил мне помочь. Почему-то, стихами Есенина. После – на выбор какую-нибудь историю. Ох, эти истории! Всем казалось, что я буквально горю интересом к их историям. А мне бы из своей выпутаться! Я вежливо отказался… Тогда они попросили упомянуть их в моей книге. Уговор выполнен! Вероятно, имелся в виду другой контекст, но тут уж как в суде – не оговорил деталей, не жалуйся. Больше мне о нем сказать нечего, и я с чистой совестью говорю – пошел нахер, Данила! Пошел нахер, Леша-дурачок.

И они летят! Следом за ними обгадившиеся утки. Во главе безумной перелетной стаи неловко взмахивает руками вся верная команда: вот курлычут браться Король Слава и Принц Андрей. Слава и в самом деле был бы чудесный король, родись он в нужное время в нужном месте. В королевской манде! Парень был хитер, как змей, прирожденный политик. У него было прирожденное чувство переговорщика. Он мог познакомиться с вами утром, породниться ко второму завтраку, вы бы выпили в обед, а уже вечером он бы стянул с вас часы, да вам бы еще и неловко стало. Я звал его Слава – Пернатый Змей. Единственным человеком, на которого не подействовали чары Славы, оказалась его первая жена. Веселая дама звала в гости Славиных приятелей, Слава выпивал и ложился отдохнуть, а соломенная вдовушка трахалась по очереди с приятелями. От этого Слава перестал доверять женщинам и всех, решительно всех, считал шлюхами. При этом он был интереснейший собеседник и, осознавая некоторую нехватку знаний – чте-ние не входило в число слабостей Пернатого Змея – компенсировал это недюжинным умом. Это и в самом деле был один из умнейший людей, которых я видел за свою жизнь бродяги, ночующего на вокзалах, где люди кишат муравьями в муравейнике. Я потерял Славу из виду, но уверен, что он или подался в Латинскую Америку и возглавил в сельве племя, или разбогател сказочно. Совсем другое дело его брат. Тридцатилетний принц Эндрю, как мы его звали, в свободное от переноски вещей время занимался тем, что играл в пятнашки на мобильном телефоне. Третьим, после мобилы и погрузок, хобби этого джентельмена были драки с девушкой – по забавному стечению обстоятельств ее звали Марго, я даже как-то чуть не просил, не Николаевна ли, но прикусил язык – после чего Андрейка приходил на работу с расцарапанной физиономией. Вот он, в углу грузовика, прячет синяк под глазом! За ним копошится веселый ацтек Августо, который испортил королевскую осанку фаст-фудом, до которого мексиканцы в Канаде и Штатах такие охотники, и казанский строитель Саша с лицом головореза и душой цветка. Нежная, она то раскрывалась, то закрывалась, в зависимости от того, что Саша принял вчера – таблетку для танцев, специальный грибной супчик или сигаретку с душистыми травами. Саша был честен. «В Канаде дешевые и доступные наркотики!» – отвечал он на вопрос о причинах переезда. При этом Саша единственный, кто на парковке читал – и даже аудиокниги слушал! – и мог неожиданно выдать отличную шутку. Вот мельтешит милиционер Миша. В России он был лейтенантом ГАИ и с тех пор ездит так, как будто он остается лейтенантом ГАИ. Из-за этого он периодически наезжает на чужие «Мерседесы», таранит «Порше». Плевать! В Канаде все застраховано! Наверное, беда в том, что Миша еще и дальнобойщик, а они все время торопятся, засунув голову в задницу. Где-то там разбирают шкаф два Дэвида, которые ушли от Даниила и организовали свою фирму. Я вечно их путал, потому что звали их Тухлый и Гнилой. За этим крылась какая-то давняя история – кто-то из них пришел в гости куда-то и засмотрелся на чужую жену. В результате ни Тухлого ни Гнилого теперь никто не зовет в гости, из-за чего они ходят друг к другу. Ну, и, соответственно, жены… «Ти-энд-Ди», так они назвали этот странный сплав свинг-клуба и хозяйственного учреждения. За всеми этими чертями, словно главный демон, присматривает маэстро Башар. Беженец из Палестины и правоверный мусульманин, отличавшийся патологической честностью, Башар возвращал хозяевам утерянные кошельки. Единственный человек, встреченный мной на погрузках, которому я бы довернил ключи от дома, Башар скитался всю жизнь, – из опустошенной Палестины в разрушеный Ливан, – и я не встречал человека лучше, честнее и порядочнее. Но были у него и недостатки. Он молился! Три раза в день вставал на коврик в грузовике и молился. Лешика-дурачка это бесило, он все собирался позвонить в полицию, донести на «спящую террористическую ячейку». Жена идиота полетела в Париж на два дня, которые и провела в самом грязном пригороде, – это же дешево! очень дешево! вот кодовое слово иммигранта из экс-СССР – который ей ужасно не понравился. Во-первых, все говорят по-французски. Во-вторых, толчея. Понаехали! Добило беднягу то, что в ужасном Париже водителем вызванного ей такси оказался араб. Мать твою, да что ж с того? Арабы во Франции еще с Карла Мартелла шарятся… с Пуатье еще! Нет, она не решилась ехать. Отозвала заказ! Лешик этим ужасно гордился, рассказывал. Как, кому? Башару, конечно! Рассудительный, спокойный, палестинец только головой качал. К счастью, чаще всего с ним работал еще один ненастоящий казах, Мастер Сергей-бородач, способный работать и после литра виски. Хотя он старался не злоупотреблять. Два-три литра пива в день, вот и вся норма. При этом он не терял ни равновесия, ни чувства юмора, ни силы. Сергей много читал поперву, как переехал, и разговарить с ним было одно удовольствие. Именно с этими двумя я и понял, что работа грузчика есть не что иное, как Академия Платона. Я любил работать с ними, и если где-то в мире есть рай для грузчиков – невесомые вещи для всех, пиво и виски в грузовике для Сергея, грибы и папироски для Саши, десяток чужих «Мерсев» для Миши, кофе и хорошие сигареты для непьющего Башара, чужие бабы и чужие деньги для его величества Славы, гамбургеры для вождя Августо и коготки в морду поострее для наследника-Андрея, – я искренне верю, что они там. Говоря про Путина и русский патриотизм, который загадочным для меня образом всегда сочетался с недостачей денег в зарплатном конверте, не могу не упомянуть и Дениса. Уроженец Белоруссии промелькнул в моей жизни ровно на мгновение. Один час. За это время я увидел на нем майку с оскалом волка на груди. Надпись под волком гласила, что русские – страшная сила. Вполне вероятно… Более чем вероятно… Но каким образом он собирался реализовать страшную силу русского народа на перевозках всякого говна в Монреале – из засранных квартир арабов и алжирцев в не менее засранные дома тунисцев и прочих магребинцев – для меня осталось загадкой. Денис угостил меня сушеными яблоками. Он не ест мяса, гордо сказал он мне, пока мы чалились от одного борта 13-й трассы к другому. Древние славяне не ели мяса, вообще. Ведическая религия, которую они исповедовали, идет вразрез с христианством. Слыхал ли я такие имена, как Мокошь? Велес? Перун? Я, затаившись, слушал. К тому времени я уже понял, что в Монреале нет нормальных людей даже в общепринятом смысле этого слова. Здесь каждый – сумасшедший… Психопат! Как и я, впрочем, как и я. Денис, хотя я его и не расспрашивал – но наших иммигрантов это не останавливает… их рот – это большая мясорубка, которая вываливает на тебя тонны перемолотой чуши – начал делиться со мной своими взглядами на брак. Он нашел себе невесту! По древним традициям славян, она девственница. Живет на востоке Украины. Он поедет за ней этим летом, привезет. Вместе будут Мокоши молиться! Не правда ли, замечательно? Я посмеивался. Понятно, что речь шла о маскировке. Парня зациклило на целках… Видимо, такой у него фетиш. Но ведь люди неохотно смотрят правде в глаза… Да и в манду тоже! Вот уродец и подогнал под свои сексуальные пристрастия целую научно-идеологическую базу. Древние славянские верования ему подавай. Парень просто купил манду! Нашел себе школьницу, готовую поменять манду на бегство из воюющей безумной Украины в «цивилизованную страну». Вот так. Все просто! Манда в обмен на продовольствие! Думаю, Дениска это понимал. Его слегка расстраивало, что девчонка в Канаде поддастся тлетворной пропаганде буржуазного образа жизни… иудео-христианским сказочкам… Того и гляди лобок брить начнет! Он нервничал по этому поводу, спрашивал моего совета… Что я мог сказать? Очевидно, что парня ждал крах. Рабам свойственно менять хозяев. Само собой, девчонка сбежит от него к «кваку»… к члену побогаче… Если уж она один раз сменяла манду на благополучие и безопасность, что помешает ей продолжить делать то же самое? Все одно и то же. Просто ставки растут! Завтра она переедет к кваку-строителю в дом из пяти комнат в Сен-Жюстин, послезавтра к кваку-архитектору в кондоминимум в Старый Порт, а закончит карьеру в доме миллионера на горе Монт-Рояль. Все впереди! Девчонке ведь всего шестнадцать! Как бы избежать этого, а? В ответ я разразился целой тирадой про немецкий романтизм XIX века, об идеале как непостижимой мечте, перестающей быть идеалом, как только ты ее достигаешь… Имя Гофмана даже прозвучало! Это была ошибка. Парень стал нервничать еще больше, попытался продемонстрировать блестящее знание французского языка, что, конечно, истине не соответствовало… Промах следовал за промахом, вместо холодильника мы завернули стиральную машину… Я не спорил, Денис говорил все отрывистее… злее… безумнее. Мысли о манде, которую он подцепил и уход которой предвидел, сводили его с ума. Жарили, как яйцо на сковородке. Чтобы хоть как-то успокоить бедняжку, я сказал, что он мог бы увезти свою принцессу с пищевой пленкой между ляжек куда-то подальше от Монреалея. В лес, скажем! Гоша и Нина рассказывали мне как-то про такие домики. Курорты! Едешь на выходных в лес – только ты, снег, природа и любимый человек… Даже так – Любимый Человечек. Никакого Интернета… селфи… суеты этой. Отдохнуть от мира. Позволить себе как состоявшемуся человеку провести время вдали от цивилизации. Впрочем, не мне только они рассказывали. Всем знакомым в «Фейсбуке». Конкретно – выкладывали в свои профайлы фотографии того самого снега… уединенной природы… лиц любимых… читай, друг друга. Все – с частотой пулеметной стрельбы! В режиме прямого эфира! Вот так вот отдохнули от суеты… Предлагаю такой вариант Дениске. Парень прямо расцвел! Больше я его не видел. Читал в газетах. Он, значит, помчался в Донбасс и нашел там свою Пенелопу в подвале, который доблестные ВСУ Украины бомбили. Срочно улетели в Монреаль. Тут он ее дефлорировал. Все как полагается – белая рубаха до пят, волосы простые, песни про Мокошь, ручеек подружек невесты, прыжки через костер и воду. За неимением многих атрибутов программу, правда, сократили. Просто трахнулись. Само собой, на следующий день бедная девочка начала заглядываться. На что? а на всё! На небоскребы, круассаны, церкви, автомобили, газеты, киоски, бутылки вина белого и красного… и розового… на забавных ашкеназов с их кипами – площадками для мух, на которых мухи могут посрать и отдохнуть на голове правоверного иудея, пока тот в Северной Америке душой за Иерусалим болит… на улицы старинные и современные… на транспортные развязки… на реку Сен-Лоран и катера, несущиеся по ней… на колеса обозрения в парке развлечений «Ла Ронде»… на ресторанчики в «Маленькой Италии»… на старинный дом губернатора под мостом… да и на мосты тоже – на старый и на Шамплейн… на облака… чаек… на стаканчики кофе в «Старбаксе» и на красно-желтые клены вдоль старого канала на Лашин… на разноцветных ямайцев и серых пакистанцев… завернутых в шерстяные одеяла бедуинов и на маленьких филиппинок, которые в колясках возят квебекуа после рождения как няньки и перед смертью… тоже как няньки… На небо и воду, на огонь и землю стала засматриваться сучка! Короче, на жизнь! Девчонка ведь и не видела жизни до этого! До шестнадцати росла в деревушке, под которой папа уголь добывал, а в шестнадцать сама под землю спустилась. В подвал! Дениске это не по нутру пришлось, он вспомнил, что я рассказывал, и увез ее. Все ведь просто. Дениска был обычный маньяк. Коллекционер. Он хотел, чтобы баба висела на крючке, как Буратино, и оживала, лишь когда он хочет ей присунуть или речь ей зачитать про письменность и поголовную грамотность у древних славян. Все остальное время баба – робот. Ну максимум – кухонные функции. Итак, читал я в газете «Метро» расследование сучки-Джудит, которой вставлял все чаще, отчего она злилась на меня все больше… – парень купил домик в окрестностях Монт-Тремблана (курорт в 200 км от Монреаля) и привез туда свою суженую-ряженую. Там заставлял ее купаться в проруби. Ближайший дом стоял в 10 километрах, деревня – в ста. Продукты закупали раз в месяц. Зимой, раз в неделю, мимо дома проезжала снегоуборочная машина, благодаря которой дорога хоть как-то оставалась свободной. Нужно ли говорить, что сучка трахнулась с водителем снегоуборочной машины, пока Дениска гулял по лесу с шестом и лисьим хвостом, вызывая дух Мокоши? И как трахнулась! На крик прилетели соколы со всего региона восточного Квебека, потому что звучало это как вопль задранной медведем лани. Вот поживы-то! Один Дениска не пришел… Занят был… бродил по лесу… искал место для разведения обрядового костра. Когда вышел к дому, уже звенели ручьи и под талым снегом копошились в земле первые ростки травы. Жена рожала. Тройня черненьких пацанов! Дениска стоически перенес удар. Молча забрал супругу из родильного дома… Та уж думала, что пронесло… Но тут-то Дениска пацанов и утопил в проруби. На глазах у жены, которую привязал к дереву. После и жену изрубил топором. Когда полиция приехала, Денис сидел рядом с кусками бывшей жены в майке с фотографией медведя, Путина, и подписью: «И один в поле воин, если ты русский». Нужно ли говорить, что когда у парня снимали в тюрьме отпечатки и отобрали документы, выяснилось, что он по национальности – еврей? Денис сейчас где-то на Крайнем Севере. Ему дали пожизненное… Нет, не из-за черненьких засранцев! Не из-за донецкой целки! Судили бы его лишь за это в Канаде – были бы шансы проскочить, получить пять-шесть лет исправительных работ, а после по УДО через год выйти… Все дело в секвойе! Дерево редкой породы. То самое, к которому Денис жену привязал перед тем, как изрубить. Парень уничтожил дерево вымирающего вида, одну из последних подобных секвой в Канаде и мире. Это – страшный поступок. Без вариантов! Пожизненное! Небось, колет сейчас лед где-то за серыми стенами, посреди серых сопок, да слышит, как Океан бросается ледяными волнами в неуступчивые берега арктической Канады… молится ветоши своей… мокоши… Перуну даже. Какая разница? Ушел от меня Денис, уплыл пятнами по свинцу зимней северной воды. Унесло льдиной! Как и Амира, неловкого ливанца, который потерял правую кисть на travaux general[81] и который искренне верил, что перехитрит мир. Он же ливанец! Финикиец! Потомок семитов, морских кочевников. О легендарной предприимчивости предков Амира ходили легенды. Но пока его, как самого доверчивого из всех растяп, ловко водили за нос франкоканадцы на стройке. Расстреливали всю пачку сигарет за час! Потом унылый Амир отправлялся строить планы мирового господства в пустой и холодный контейнер, металлический… Там следовало складывать рельсы не вдоль, а поперек. Перекладывать рельсы из металла в пустом металлическом ящике при морозе минус двадцать… тридцать! Амир был больше не нужен ребятам… больше нечего у него было взять покурить. Вот его и отправляли туда. Со мной. Я-то изначально сигаретой не мог угостить! В контейнере мы плясали, словно два безумных ирландца, и Амир рассказывал мне, что обязательно обо мне позаботится. Я отец! Мне нельзя работать за копейки в этом аду! Он сделает все как надо, поможет мне. Бедный засранец и о себе-то позаботиться не мог! Но он, со свойственной восточным людям наивной хитростью, полагал завоевать мое расположение и воспользоваться им. Никакого смысла! Я и так к нему относился хорошо, ко всем я так относился! А воспользоваться мной никак нельзя. Я в жирные свои годы бедствую, а в тощие – нищенствую. Что с такого возьмешь? Так что Амир зря хитрил, напрасно. Лукавый полутораметровый Ганнибал с оторванной кистью, в потертых штанах и с наивным взглядом проницательных якобы глаз. Он пропал спустя три дня. Мороза никто, кроме кретинов-иммигрантов, не выдерживал. В морозы весь Монреаль сидел дома, ждал потепления. Проще и дешевле! Мы этого не знали… Шли на приступ города, ползли по нему нелепыми обмороженными солдатами Семеновского полка под Нарвой, по колено в грязи, крови и дерьме вперемешку со снегом. Брали Монреаль штурмом! У меня даже лестница была специальная… штурмовая… Я по ней лазил на пятый и шестой этажи забивать оконные щели ватой. Чтобы жители не мерзли! Работал я тогда в какой-то мутной компании, которая принадлежала хитрому молдаванину Толику. Звали его все Тони. Один я держался и говорил «Анатолий». Его это бесило. Не любил Толик, когда ему напоминали, что он Толик. Хотел быть Тони! Никто не понимал, что Толик – хозяин компании, все говорили о каком-то абстрактном Тони… Думаю, он готовился. К разорению, к визиту кредиторов, может быть. У него, как у Брата-Бобра, три экстренных выхода из офиса было. И одна лестница. Из алюминия, она шаталась, как старик из пансионата для тех, кому за 90, на вечере танцев и лото. Вправо – низ, влево – верх. По ней я лез наверх, становился на последнюю ступеньку и, зажмурившись, делал шаг. Еще один. Конечно, страховочного пояса не давали. И так двенадцать в час платили! Слишком велики оказались бы затраты с поясами. Конечно, один раз за три недели я все же не смог удержать равновесия, упал. Этаж третий французский – стало быть, четвертый. Спас вечный враг. Снег. Сугроб высотой метра в полтора… Смягчил удар. Но краем головы я все равно стену задел, когда падал. Чиркнул собой по стене, как спичкой по коробку. Потом две недели блевал через утро в ванной. Одно утро блюешь, другое – нет. А иногда – два утра блюешь, и на третье – тоже блюешь. Там же, в том же доме, жила преподавательница русского языка в университете Конкордия. Я обрадовался, про Балатон ей рассказывал. Цеглед… Комаром… Мы там в детстве моем жили. Она, конечно, оказалась в депрессии. Все спрашивала меня, что она в Монреале делает. Очевидно, преподает русский язык в университете Конкордия, сказал я. Она решила, что это шутка, посмеялась… В доме жили три кошки. Валялось много пустых упаковок от снотворного и бутылок. Хозяйка пропала куда-то. Я услышал храп. Продолжил рушить старое окно. Снаружи меня подгоняли двое мастеров, Игорь и Володя. Володя обожал повторять нараспев фразы из советских кинокомедий и укоризненно щурился, когда ты не мог припомнить, откуда цитата. Игорь все твердил о профессионализме и о том, что мы должны приносить пользу компании. В Молдавии оба закончили только школу и отправились, как они это называли, во Взрослую Жизнь. Жили в Канаде уже шестой год кряду, но гражданства, вожделенной моркови, еще не получили. Не знали языка. Совсем! Им нравилось, когда я убирал за ними мусор, и они любили порассуждать о гнилой сущности интеллигенции. Они считали таких, как я, извращенцами. Всех. Что-то не так эти гнилушки делают, как-то по-особенному баб раскладывают… А? Ничего рассказать не хочешь? Мое смущенное отнекивание парни принимали за высокомерие, обижались… Поделом! Я не выдержал морозов, ушел от них на третью неделю – по забавному совпадению, теплеть начало именно с этого дня. Ушел, попрощавшись до завтра, и исчез, но сначала видел, как они бегали вокруг квартиры венгерки с вытаращенными от ужаса глазами. От вращения сверла в дрели вылетела искра, попала в старое окно… Сухое дерево еще до Великой Депрессии установили… Огонь, дым, пожар… Пожарных не вызвали! Возможен штраф! Долго тушили. Когда пламя погасло, оказалось, что мадьярка умерла. Угорела. Пришлось прятать тело в кладовку, сыпать сверху упаковки от «Снобитала», якобы сама перепила. Я тогда пообещал ребятам никому об этом не рассказывать. До сих пор держусь! И дело даже не в умении хранить тайны, этим-то я никогда не отличался. Что увидал, то записал! Дело в том, что я забыл. Впечатления в иммиграции налетают на тебя, как волны песчаной бури в самый ее разгар. Каждый раз – еще хуже. Сменяются с неумолимой регулярностью. То, что казалось очень важным, забывается. Краски блекнут. Листва облетает. Все как в жизни. Просто иммиграция ускоряет процесс. Ты присел юношей, а встаешь уже седым. Сказочным мальчиком из книжки Родари я стал. Писать даже умудрялся. А зачем? Собой писал. Буквально, как мелом. Строки из меня выпадали, как кишки из распоротого живота. Сочились кровью, слезами в период повышенного давления… Взрывались в ушах перепонками. Я еле жив был, да еще и писал собой. Кому, зачем, для чего? Нет ответа. Просто писал, а вокруг мелькали лица… фразы… и предметы. Искушение святого Антония! Вот что – моя иммиграция. Я видел в пустыне у Монреаля верблюда с головой паука и проститутку с клыками тигра, трехногого слона, распивающего кровь из кубка Вавилонской блудницы, и двадцать семь гетер из ансамбля «Ласточка Монреаля» – общества поддержки иммигрантов – ублажали меня одними лишь ресницами, обмахивая ими мое уставшее, в синяках, тело. По моим венам клубились облака кокаина, попавшие через желудок… пакеты, в аэропорту проглоченные, разрывались. Волосы женщин служили мне подстилкой, и всякая женщина мне подстилка, мир лежал передо мной перевернутой чашей огней, и я глядел на него с высоты самого высокого небоскреба Монреаля, и сухощавый молодой квак с внешностью фотомодели предлагал мне во владение весь этот город. Его дома, каналы, яхты, булочные, славу и стяжательство. Просто возьми, цедил он. Пройсто войзьцми… Когда я отказывался, тысячи чертей из отдела кредитования и финансирования Scottio Bank скидывали меня крючьями вниз, и я повисал на куполе собора Святого Иосифа подвешенным за ребро мятежником. Меня хлестали страпами, по моему лицу возили грязными одеялами, пропитанными кровью, выдавленной из клопов, по мне ступали грузчики, обутые в тяжелые строительные ботинки, шею мне ломали холодильниками, сброшенными по узкой лестнице, и спину – шкафами. Но я и тогда не соглашался. Тогда меня вновь подбрасывали к небу, звездам. Меня пытали ностальгией и одиночеством, ненавистью и безумием одиночки, обреченного провести жизнь на необитаемом континенте, и это в то время, как в Европе расцветает бронзовым цветком век шумеров! Меня пугали пустотой и ледяным молчанием бесчисленных проливов между тысячью разбросанных на севере материка островков, вырванных из бока Канады – этой гигантской туши – хищным Океаном. Меня искушали круглыми задницами любительниц пробежек вдоль канала в Старом порту… задницами в одних лишь чулках, ляжками, сдобными, как французская выпечка, и горячими, как отопление в монреальских автобусах, шумом истекающего потом монреальского метро и шелестом тополей у велосипедных дорожек Иль де Сёр. Но я продолжил стоять на столбе, давно уже, впрочем, упавшем, и остался там, как бы ни менялись картинки вокруг – болезненные галлюцинации Дьявола, в роли которого я искушал себя сам, – и остался, впрочем, и здесь. В шорохе листьев публичной библиотеки Кот-Сент-Люк, по которым мечутся голодные, в ожидании зимы, белки, и где так ярко пахнет смородиной, аромат которой я чувствую даже из-за большого стекла, отгородившего меня от мира… Монах, столпник, аскет и беглец в пустыне, я уже не помню никого из тех, кто явился мне на короткий миг в моем искушении. Не уверен, что они были, не помню, как все происходило. Не уверен даже, что устоял.

В своем новом платье Лаврил выглядит отпад. Даже Малыш Даун, суровый Малыш Даун!.. слегка смягчается и позволяет сучке поцеловать ему руку. Та от радости едва ли не плачет. Влюблена в Малыша Дауна страстно. Трется у ног, как кошка! Думаю, это первый в истории музыкальной индустрии Северной Америки случай, когда «звезда» полюбила парня с ограниченными физическими возможностями. Проще говоря, беспомощного урода. Малыш Даун никаких иллюзий по своему поводу не испытывает и не обижается, когда я ему выкладываю свои соображения. Прямо на стол. Бах! Приятного аппетита… Но мы с Малышом Дауном, Сэмом и прочей моей честной гоп-компанией взяли себе за правило проявлять интеллектуальную честность. Называть вещи именами вещей хотя бы. Да, это все морок, обман. Все, даже форма вещей! Но, по крайней мере, мы честно пытаемся описать наши фантазии и иллюзии, какими мы видим так называемый реальный мир, а не подсовываем одни иллюзии вместо других с клятвенным заверением в их правдивости. Знаем, что Сократ знал! Так что мы совершенно спокойно – возлежа вокруг мраморного ложа в доме Лаврил, словно кучка древних римлян в ожидании приглашения Цезаря перерезать себе вены… пируем, где-то и кони ржут – обсуждаем очевидные для нас вещи. Физическую неполноценность Малыша Дауна. Черный цвет кожи Сэма. Мои алкоголизм и внутреннюю пустоту. Задницу Лаврил. Девчонка еще смущается, не привыкла. Наши франкоканадские друзья тоже шокированы. Приходится им объяснять, что это такие русские традиции. Говори, что в голову лезет. А что Малыш Даун и негр Сэм не русские, так это дело десятое. Я их научил. Заразил! Вирусом правды, как мокрощелка какая-то Сэма – СПИДом. Кстати, как его самочувствие? В последнее время, удрученно признается Сэм, все хуже. Одолевают печальные мысли, иногда кашель мучает. Раньше, к примеру, он мог сожрать за вечер 10 килограммов сырого мяса, выпить литр самогонки из тростника и трахнуть пятерых баб. Сейчас показатели сократились. Два килограмма мяса! Половина литра самогонки! Всего три бабы! Лаврил опасливо косится на Сэма, переводит взгляд на Малыша Дауна. Лицо ее словно светом озаряет. Все мы завидуем засранцу. Дело не в статусе Лаврил, не в ее молодости и красоте. Просто перед нами – очевидный случай любви. Неприкрытого желания отдать себя кому-то. Многие из нас совсем уже забыли, как это. Богдан, к примеру, ненавидит всех женщин, хоть и хранит в мобильном телефоне порнографические ролики, которые снимал любовник его жены. С его женой, разумеется! Поэтому Богдана от женщин тошнит… Послушать его, так в районе каждая – проститутка. Все трудятся в салоне его женушки! Та – добрая мамаша Кураж – никому не отказывает в работе. Да и работа ли это? Два часа трения между ног, и пятьсот долларов – твои. Чистыми! Нет налогов, поборов, такс. Просто послюнявь палец, сунь поглубже и принимай. Выгодная сделка! Кроме того, клиенты оставляют чаевые. Поэтому, как уверяет Богдан, всякая женщина, прибывшая в Квебек по иммиграционному великому Бумажному пути, непременно хоть раз да хаживала в салон. Работала ртом! Мы уверены, что Богдан перегибает палку. Он просто сдался! На женщин не смотрит, не обсуждает их задницы, сиськи, щели… Только и треплется, что об их подлости и коварстве. С ним согласен Саша. У того жена ушла к дальнобойщику из Торонто, тоже из иммигрантов. Я не согласен с парнями, которые отзываются о дальнобойщике плохо. В конце концов, от того тоже ушла жена! Так что у него не было выбора, требовалось найти бабу хоть где-то… откуда-то. Мысль, что можно вообще без нее, бабы, жить, в голову нам не приходит. Богдан и Саша… Саша был преподавателем французского языка, приехал в Квебек. С таким же успехом мог податься на Крайний Север продавцом снега. Тут же Квебек, тут все говорят по-французски, им учителя не нужны! Идиот! Как и все мы… В Квебеке быстро сориентировался, не работал ни дня и сел на пособие по безработице. Шесть лет сидел! Время от времени, когда совсем уж жрать нечего, со скрипом и нехотя выходит на работу грузчиком. Ну как – работу. Больше отдыхает. Не любит стараться, трудиться. Правильно делает! Но он уже битый, не новичок. Глаза горят первые два-три месяца, и только у дебилов. А мы, даже Малыш Даун, вовсе к ним не относимся. Малыш Даун – дебил честный. Он такой от природы. Иммигранты же дебилами становятся и делают это добровольно. Сами себя зомбируют! Саша – другой, все они тут Коли, Пети и Саши, – повис на мне в метро и слезно спрашивал, когда же станет успешным. Станет как все. Купит в ипотеку дом, будет ходить на завод. Мечты его сбылись! Ходит на завод. Второй этап осуществления желаний, видимо, запланирован на позднее время. А пока завод! Саша ходит туда с 8 утра до 7 вечера или с 7 вечера до 8 утра. Выбор есть! На заводе он надевает спецовку… ботинки для стройки… и подносит деревянные ящики к специальному станку. Тот забивает в ящики гвозди. Один ящик – один доллар. Норма – сто ящиков. Двадцать ящиков ты даришь правительству, потому что это налог. Саша похудел, помолодел. Так покойники выглядят худее, чем они есть. Наверное, его ждет успех. Не знаю. У меня нет ни малейшего желания знать, что с ним будет дальше, так что я со спокойной совестью говорю – иди на хер, Саша. Далее в моем зверинце следуют такие экспонаты, как чучело совы, кишащее блохами, – его уронили, и компании выписали штраф на триста долларов, так как сова оказалась антиквариатом, – и двухсоткилограммовая квачка, которая жрала все то время, что мы носили в грузовик ее вещи и выносили их обратно. Туда-сюда. За ней пристроился унылый ливанец, его мать завещала ему три кресла. Само собой, те обвязали клейкой лентой так, что с кресел слетела краска. Он пытался выяснить, как меня зовут, видимо, намеревался иск отправить. Я представился чужим именем, как обычно. На этот раз не повезло миллионеру Брюблю. Я всякий раз представляюсь по-новому, чужой личиной прикрыт. Что, впрочем, не так уж и не соответствует истине. Личность у меня всякий раз разная, имен – как рук у Шивы. Я – само непостоянство. В отличие от Авин! Девчонка пристроилась на ложе Малыша Дауна и заботливо поправляет ему венок. Я оглядываю зал. Вся эта затея с ложами, венками и прочим принадлежала мне. Предстояло что-то вроде массовой оргии, черной мессы и пиршества римской знати. Среди приглашенных значились мои французские друзья. Максим, Каролин, Надеж… Вот и они, салют вам! В глазах их я вижу восторг и обожание. Пригласить их к Лаврил Авин и продемонстрировать, каких людей вербует наше Движение за Освобождение Квебека, было гениальной идеей. Бедняжки верят, что я всю Канаду сетями заговора опутал! Небось, и Делин Сион сагитировал! Но нет, той не до независимости Квебека, у нее муж умирает. Но после того, как старичка прикопают, – обязательно! Непременно! Прямо от могилы Делин, промокнув глаза рукавом пальто за пять тысяч долларов, вольется в ряды Армии Независимости Квебека. Кстати, о пальто. Моему мальчишке нужна зимняя куртка, а денег у меня нет. Пора признать этот факт как научно доказанное явление. Как диагноз. Как СПИД у Сэма, например. Все теоретические источники доходов, на которые я возлагал свои неоправданные надежды, лопнули пузырями. Мои литературные агенты оказались слишком заняты на книжной ярмарке во Франкфурте, чтобы снизойти до моих униженных – чересчур, слишком уж явно униженных, я, кажется, переигрывал, – просьб прислать немного денег. Мой работодатель Игорь перестал приглашать меня на погрузки, потому что ему, видите ли, невыгодно оказалось давать мне наличные. Предложил чек. С наивной улыбкой, все как у молдаван положено. Еще бы! Чек – это на двадцать процентов меньше, это налоги. Зачем Игорю потребовалось обкрадывать меня? Все просто! По слухам, его тоже бросила жена, яркобровая молдаванка Марина. Игорь подобрал ее где-то в деревне, вывез в большой мир. В нем, после прохождения всех необходимых процедур по интеграции в канадское общество, Марина стала феминисткой, сдала на права и нашла себе какого-то квака. По крайней мере, так утверждает грузчик Денис. По его версии, Марина, занятая в бизнесе недвижимости, только и делала, что путешествовала по пустующим домам и квартирам, и понятно, с какой целью. Разбогатеть и выгнать мужа! Все эти выводы Денис делает, увидав Марину всего раз в жизни, в окне проезжающего мимо автомобиля. По мне, так у парня паранойя. А деньги Игорь зажимает потому, что он просто жадный и хитрый ублюдок. Что касается его жены… Все непросто! Полагаю, свои брови она сначала выщипывает, а потом дорисовывает угольком. Так или иначе, но жадный Игорь спешил слегка сократить уровень моих доходов, из-за чего я отказался от работы. Результат – полное отсутствие доходов. Абсолютное! Мой баланс стал круглым, как божество Платона. Ноль. Ноль целых ноль десятых ноль тысячных. Я с наслаждением раскатывал этот ноль, объясняя Лаврилке – так мы стали звать девчонку Малыша Дауна с любезного ее разрешения – свою непростую финансовую ситуацию. Словно еще одно жалобное письмо агентам написал. Так, мол, и так… Но увы. Разжалобить у меня никого не получается. То ли дело писательница Новобинец! В Интернете – я читал!.. – под мужа, заболевшего раком, она собрала уже под сотню тысяч евро. Ее даже просили остановиться, все, мол, уже оплачено!.. но она продолжала и продолжала… Постепенно от нужды в лечении перешла к необходимости снимать квартиру, Берлин – город дорогой, аренда авто, цветы в номер, нет, что ни говори, а деньги ей все еще нужны, так что шлите… Правильно делала! На ее месте я бы тоже не останавливался! Это невозможно – прекратить финансовые поступления в то время, как они сами идут, движутся, как ледник. Это все равно что прекратить трахаться за пару минут до того, как кончить. Как кобеля с сучки согнать! Так что я понимаю, очень хорошо понимаю… Жалко только, что я не из породы людей, которым жертвуют. Думаю, мне и земли на гроб не бросят! Но это уже чересчур, смеется Малыш Даун. Обещает, что закопают они меня по высшему разряду. Сэм, мрачнея, клянется, что обязательно позаботится о моих детях. Нет ни малейшего сомнения в том, что он так и поступит. Он настоящий, как, в принципе, все, кого я выдумал. А вот у настоящих людей… – подобранных мной на свалке Господа Бога – планете Земля – с искренностью не очень. Приходится заставлять! Лаврилка, смущаясь и краснея, сует мне в руку какой-то комок. Что там, мокрые трусики? Нет! Это мой эгоцентризм и сексизм, шипит издалека Джудит. Ее тоже на встречу с Лаврил взяли! Лежит поодаль, завернутая в простыню, и локон золотых волос то и дело с лица сдувает. Хороша, чертовка! Но злость портит ее, губит… уродует. Больше секса, больше рабской зависимости от мужчины, который тебя трахает, и ты расцветешь, Джуди, хочется сказать ей. Просто отдай себя. Положись на волны. На волю чью-то. Просто представь себе, что ты потерпела крушение над Атлантикой… твой самолет его потерпел. И вот все погибли, на поверхности воды разбросаны догорающие остатки воздушного, так его, судна. Где-то оранжевеют спасательные жилеты. Но свистков нет. Тишина. Все погибли. Только ты еще жива. И вот ты ложишься на спину и смотришь в небо. Как ты думаешь, Джудит, что от тебя зависит сейчас? Rien de rien[82], маленькая шлюха. Но ведь жизнь – она почище любого крушения и пострашнее любого Океана. Так почему ты суетишься, нервничаешь, пытаешься доказать что-то себе и другим? Просто расслабься, просто получи удовольствие. Я знаю, Джудит в глубине осталась женщиной. Мне нравится унижать ее, когда мы трахаемся… бить по щекам… плевать в лицо… Она и рада! Потом, правда, сворачивается, как улитка. Говорит, что, мол, ничего такого не помнит, а если даже что-то и было, то я просто насильник, который пользуется тем, что она поплыла и кончает. И что она непременно подаст на меня жалобу в полицию, но строго после того, как эта полиция станет полицией Независимого Квебека. Пока я полезен, нужен, несмотря на свой ужасный характер и полное, пещерное отсутствие моральных принципов. Как меня пропустили на интервью сотрудники иммиграционной службы, а? Хотела бы она знать. Я улыбаюсь и молчу. Все это – до следующего раза, когда я схвачу потаскушку за лобок и велю заткнуться. Надавлю на плечи. Заткну, наконец, своим куском мяса ее извергающий слова рот. Иногда мне кажется, что он живет отдельно от Джудит, ее шикарного ухоженного тела. Отворачиваюсь от нее, тайком пересчитываю то, что мне Авин дала. Две тысячи! От денег карман мой так теплеет, будто там уже детская куртка свернута. Благодарю Лаврил, та машет рукой – к чему формальности? – все свои люди, сочтемся… Спрашивает на ухо: каковы, на мой взгляд, предпочтения Малыша Дауна в кулинарии? Она, видите ли, хочет покорить сердце своего несчастного идиота, приготовив ему индейку в шоколадном соусе. Недурно, недурно, говорю. Малыш Даун на Лаврил не смотрит, беседует о чем-то с Каролин. Та, тощая, в татуировках, слушает Малыша внимательно, веком подергивает. Это у нее от отца. Тот – католик и реакционер, а Каролин – за права сексуальных меньшинств и за свободу. Так она полагает. Поэтому, в знак протеста против авторитарного папаши, Каролин носит шорты, строительные ботинки и рыбацкий свитер. При весе в полсотни кило! В любом случае никто сейчас не одет лучше Лаврил. Ту нарядили, как я и попросил Малыша Дауна – а уж ему Лаврил отказать никак не могла, – в нечто среднее между платьем вавилонской блудницы и монахини. Закрытый перед, голый зад. В буквальном смысле! Ягодицы чертовки открыты, хотя спереди – монашеский воротник. И дело не в моей страсти к порнографии, как попрекнула меня жена, когда я показывал ей фото с вечеринки. Просто мы собрались для некоего действия… скажем так, почти религиозного характера… и это требовало некоторой изобретательности. Мишуры! Так что мы нарядили Лаврил в вавилонскую проститутку сзади и в монахиню спереди. Интересно, думаю, а если Малыш Даун ей велит, она мне?.. Спрашиваю у Малыша Дауна. Тот, разумеется, не против. Но все еще впереди. Я приподнимаюсь на ложе, оглядываю собравшихся. Мои франкоканадцы, парочка особенно доверенных лиц среди грузчиков – пользуясь незнанием парнями языка, я пригласил их на обычную свинг-вечеринку – и, конечно, Сэм и Даун… Малыш Даун! Стучу вилкой по стакану. Прошу внимания! Обращаюсь с приветственной речью к собравшимся. От имени старых партийцев нашего движения с каждый раз новым названием благодарю Лаврил Авин. Непременно, когда мы выйдем из подполья, люди поверят нам, коль скоро такие известные люди, как Лаврил, встали в ряды движения. Более того! Аврил нам дорога еще и тем, что сумела подняться над узкими разногласиями, подняться выше своих собственных интересов англоговорящей жительницы Канады. Сучка-англофонка снова краснеет. Ну что же, дорогие друзья. Коль так… Выпьем за любовь! Ведь не секрет, что именно она привела наше украшение, нашу звездную Лаврил Авин в Армию Освобождения Квебека. Ура! Малыш Даун нехотя целуется с Лаврил. Позже объясняет мне причины своего наплевательского к ней отношения. Во-первых, она ему этим ртом сосет, а мы хотели, чтобы он Лаврилку в губы целовал! Во-вторых, она ему уже изрядно надоела этой своей собачьей преданностью. Он девку только из-за партии терпит! В-третьих, он не собирается жениться в таком юном возрасте. Малыш еще молод, погулять хочет! Вот что рассказал мне позже Малыш Даун, и я нашел его мнение заслуживающим самого глубокого уважения. Парень и правда слишком молод! Кроме того, Аврил рассказала нам, что уже два раза сходила замуж. Что ни говори, филе третьей свежести… Но об этом мы поговорили позже. А пока в шикарном доме на пять тысяч квадратных метров, с бассейном и дорогой мебелью, мы произносим тосты в честь грядущего освобождения Квебека. Активные действия намечены на осень 2015 года! Дело в том, что революция состоится в октябре. Причин тому я нашел множество, и все они, конечно, были ложными. Я говорил о необходимости выступить с оружием в руках как раз после парламентских выборов в Канаде. К ним готовилась вся страна. Все столбы заклеили! Деревенщина Хапрер с лицом дебила, намолотившего три тонны зерна и надоившего шесть тонн молока, за что ему вручили вымпел лучшего трудяги капиталистического колхоза. Неврастеник Тюрдо, который тщательно изображал из себя независимого франкоканадского интеллектуала, но оборачивался всегда одним и тем же – самим собой. Человеком, озабоченным гольфом, домом за городом и тем, чтобы его все в покое оставили… Отсосались чтобы от него! Он выглядел в телевизоре дерганым, нервным и плохо воспитанным, как настоящий состоятельный «квак». Видно, что человек нервничал из-за необходимости кого-то в чем-то убеждать. Красовалась еще парочка уродцев, но эти двое оказались главными. И вот, пока они собирались сойтись на арене политической битвы – что бы это дебильное словосочетание ни значило – я собирался устроить им сюрприз. На словах, конечно! 19 октября, в день, когда вся Канада выйдет на избирательные участки, мы… Нет, просто помоемся и оденемся во все чистое! Так у нас принято, у русских. А вот 20-го, в утро, когда вся страна, уставшая после долгой избирательной кампании, и счастливая из-за того, что кошмар окончен, будет спать до обеда… Мы и выступим! Захватим почту, телеграф, но, самое главное, все «Макдоналдсы». Вот этого-то как раз система и не выдержит! Рухнет… Я нарисовал планы выступления, схемы даже начертил какие-то. Кваки были в восторге! Они не ожидали, что все случится так быстро! Это, черт побери, не в традициях франкоговорящей Канады. Здесь люди голову чешут сутки. Час – поднять руку, два – поводить ей по голове и еще двадцать – отдыхать после трудов праведных. Но им нравилось, они остались довольны. Я поддерживал их энтузиазм. Еще бы! Я ничем не рисковал, потому что сломался. В первых числах октября намеревался отправить домой жену и детей. Пора было признать, что мы израсходовали все боеприпасы, которыми обладали. Да, возвращаться в Молдавию, которую тем временем уже и беспорядки охватили, не имело никакого смысла. Но и оставаться – чересчур опасно. Малыш Даун утверждал, что это моя обычная паранойя, но я слишком уж явно чувствовал что-то… нехорошее. Слежка? Не мог позволить себе рисковать. Сильно уж мы заигрались… Денег не осталось, наступала зима, и утром я мог пробежаться по траве под домом, не оставив следов. Она так замерзала, что не проседала под моей тяжестью. Пятая зима в Канаде не обещала мне ничего, кроме мрака кромешного. И я сломался. Но об этом, разумеется, не знал никто, кроме Малыша Дауна и верного Сэма. Остальные верили, что 20 октября мы выступим за независимый Квебек и флаги на баррикадах будут нести наши Марианны, певица Лаврил Авин и потаскушка Джудит. На последней кандидатуре настояла сама Джудит. Я так понимаю, ревниво отслеживала славу Лаврилки… Попросту завидовала более молоденькой сучке! Что ни говори, а кожа у Аврил посвежее. Но я трахал и Джудит! Я вообще категорически против возрастной дискриминации, которая, к моему глубокому огорчению, оказалась весьма живуча и в Канаде. Как раз перед поездкой к Аврил мне звонили из какого-то театра… Я, в паническом ожидании зимы, возобновил рассылку резюме и пытался устроиться билетером. Все их устраивало: и опыт работы, и образование, и сертификаты на знание языков. Не очень устраивал лишь возраст. Мне уже тридцать шесть. Это много! Но я не должен думать, что речь идет о возрастной дискриминации… ни в коем случае! Просто я слишком стар для этого поста. Недостаточно юн! По всей видимости, продажа билетов требовала какого-то особенного состояния организма, какое только в молодости бывает! Жаль, очень жаль… Место билетера и пресс-секретаря Квебекского союза писателей – мои последние ставки в этой игре. Такие же бессмысленные, как те, что сделала Ирина, когда поехала тайком от меня играть в местное казино. Не могла больше видеть, как я мучаюсь. Писала тайком письма работодателям, искала место хотя бы няни… Вот что значит верная жена. Малыш Даун задумчиво кивал. Смотрел на меня узкими монгольскими глазами… Чингисхан-дебил… и спрашивал, как мне удалось, каким образом?.. Никаким. Все случай, Малыш Даун. Я не приложил к созданию крепкого семейного очага ни единого пальца. Тем не менее мой очаг оказался бетонным. И так из него меня выкуривали, и этак. Как засевшего в дзоте фашиста после капитуляции гитлеровской Германии. Но я не сдался! Так и сдох там, окровавленный, с пеной на губах, света белого не видя. Малыш Даун романтически относится к моей жене. Сдается мне, он тайком в нее влюблен. Это нормально. Все влюблены в мою жену. Даже я влюблен в свою жену! Но я решил сбежать. Нет никакого смысла продолжать биться… В конце концов, от тюрьмы до моего дома в Молдавии – всего три остановки троллейбуса. Вот они, преимущества маленьких сообществ, городишек, карликовых стран. Все очень уютно, даже если у тебя неприятности. Но, конечно, я составил План. Я собирался собрать максимально возможную сумму и на нее открыть в Молдавии книжный магазинчик… или кафе… для виду, конечно. Какие книги в Молдавии? Но я уже сидел там, посреди своих пыльных книг. Я собирался скрести из всех сусеков. Я намеревался получить все деньги от индепандистов, потому что вооруженное восстание требует денег. Хотел одолжить максимум у Лаврил Авин. Собрать что-то по подписке… Украсть все, что только можно, на своих последних заказах по перевозкам. В общем, полная концентрация средств! И уже 19-го вечером я улечу в Молдавию, думал я. Мысль об этом примиряла меня с Канадой, тем более что я лежал в шикарном доме, облаченный лишь в простыню, и вокруг меня трясли своими сиськами и задницами прекрасные женщины. Было и виски! Не говоря уж про пиво, да. И вина мы привезли! Сама Лаврил виновато призналась, что почти не пьет с тех пор, как ее прошлой весной укусил за ляжку клещ. После этого бедняжка свалилась с болезнью Лайма и три месяца под себя ходила. Собственно, поэтому ее муж и бросил. О, Канада. Страна настоящей демократии! Здесь перед клещом энцефалитным все равны, даже «звезды»! Всех может укусить москит, задрать в лесу медведь… Равенство и братство – вот принципы канадского общества, восклицает выпившая уже Каролин. Меня поражает это их стремление к независимости и постоянная болтовня про ценности канадского общества. Если, мать вашу, оно вам так нравится, какого хера вы так рветесь из этого общества в свой мифический независимый Квебек? Но не буду воспринимать все это слишком уж всерьез. Каролин просто пьяна. Как и остальные! Постепенно люди расходятся – глаза горят, щеки пылают, вот у кого-то встал. Даже вечно унылый Богдан приободрился и посматривает почему-то на Максима. О-ла-ла! Вот что значит – провести в Канаде достаточно много времени. Джудит ревниво глядит на Лаврил, в то же время явно желая побарахтаться с той в постели. Грузчики просто ищут взглядом, кого бы трахнуть. В общем, события назревают! Поэтому я прошу всех перейти к следующему этапу нашего собрания. Коль скоро мы утвердили даты выступления, нам нужно выслушать следующего докладчика. Это (аплодисменты) Брат-Бобер. В зале настоящая истерика! Все смеются, радуются… Им кажется, что это приглашенный актер в костюме Бобра выступает или вообще речь о конспирации идет. Трудно поверить, что перед тобой толкает речь настоящий Бобер. А это так и есть! Вы же в Канаде, дурачье… Звери и птицы здесь живые… Они говорят! Братец-Бобер держит перед собравшимися короткую, но весьма энергичную речь. Так, мол, и так, старожил Канады, в отличие от всяких… понаехавших… к которым можно отнести не только иммигрантов, как многим тут, наверное, кажется, но и так называемых «коренных» канадцев вроде квебекских паскудников или англофонов сраных. Но не будет он о грустном, наш индейский господин Бобер. Пора очистить страну от скверны. Сделать Квебек независимым и вернуть землю индейцам! Он жертвует на это дело сто тысяч долларов! Рев в зале. Вот так номер! Замираю от счастья. На сто тысяч, пожалуй, можно будет податься в англоязычную провинцию. Купить грузовик, заняться перевозками. Планы меняются! Но из Квебека нужно в любом случае убираться… Беру у Братца-Бобра наличность, само собой, никаких чеков, транзакций – пластику мы не доверяем! Просто чемодан денег. Так, дальше. Максим и Каролин представляют свой скромный взнос, тысяч пятнадцать. Миллионер Брюбль прислал двадцать долларов и пожелания участникам съезда. Он присутствовать не смог, чуял, что речь пойдет о пожертвованиях! Предпочел ехать на Кубу. Там его подружка в очередной раз забеременела. Она настоящая слониха! Беременность у нее длится вот уже седьмой год! После Максима – черед Джудит. Сучка собрала по подписке среди журналистов Монреаля аж три тысячи пятьсот долларов. Берем! Все в дело… В общей сложности собираем двести пятьдесят тысяч. Это с вкладом Лаврил, которая, раздухарившись, побежала в спальню и едва не заблудилась там – пришлось Малышу Дауну шлепать за ней и, конечно, трахать… – и принесла копилку. Розовый поросенок. Разбили, а внутри – свернутые в трубочки банкноты. Спасибо, Аврил. Ну а после того, как мы описали последний цент, причем я заметно скучал – мартышкин труд все это, все равно я эти деньги собирался украсть, – настало время для нового выступления Братца-Бобра. Тот предложил всем выкурить специальную трубку мира, с травой, которую еще Мейлер вырастил на мысе Кейп Код. Да-да, сам старик Норман! Как оказалось, Братец-Бобер – большой поклонник прозы Мейлера, так что мы с ним быстро поладили. И вот курим траву… Запах луга… морской волны, наступающей на косточки первых поселенцев и сожранных ими индеек… заполняет постепенно комнату… Ай да Мэри Джейн! Настоящая, качественная трава, а не дерьмо это монреальское, которым весь город пропах. Причем пахнет травка в Монреале точно так же, как и скунсы. Такое впечатление, что все местные барыги знакомы со скунсами и просят тех отлить в запасы травы. Иного объяснения не придумаешь! Травка, скунсы и клейкая лента. Запах один и тот же. Значит, и предметы это одинаковые, а все остальное – просто наши иллюзии, говорю я. Скунс и моток клейкой ленты – одно и то же. Ну тебя и вперло, братец, смеется Брат-Бобер и передает мне трубку снова. Да уж, накурился я славно! Как и все остальные, впрочем! Лежим, словно в Аиде… Тени… туман… Я лично алкоголь предпочитаю, но изредка. Отчего бы и Мэри в рот не взять?.. Стараюсь не думать об ассоциациях, чтобы, значит, язык не завел куда не следует. Рот и язык, язык и… Стоп! Трясу головой. Слышу стук. Братец-Бобер залез на стол посреди зала – фрукты… шампанское… красная рыба… – и выстукивает почему-то хвостом. Так-тук. Тик-так. Вызывает, значит, духов. Но чтобы подчеркнуть а-у-тен-тич-но-сть происходящего обряда, не прячется под столом и стучит в открытую. Тук-тик. Сначала на это только я гляжу, затем и остальные – все внимание на Братце-Бобре сконцентрировано, и тут в зале появляются… из ниоткуда словно!.. двое мужчин в камзолах из кожи. В шляпах с перьями. Ба, да это же Жак Картье[83] и господин Де Фронтенак![84] Причем второй, постояв некоторое время словно в нерешительности, исчезает. Фигура тает. Как так? О, ничего особенного, поясняет смущенно господин Картье. Все дело в том, что у Фронти – он так приятеля называет – не совсем в порядке документы. Что-то там с судимостями. Короче, Иммиграционная служба Квебека под руководством министра Александра… – нет, это фамилия, а как зовут Александра, я не знаю, не исключено, что тоже Александр, – постановила отказать Де Фронтенаку во въездной визе. Хам, насильник, вояка, рубака и завзятый мужской шовинист. Господин Де Фронтенак никоим образом не сможет интегрироваться в общество, разделяющее современные канадские ценности. Так было написано в графе «причина отказа»! Бедняге Фронтенаку пришлось выметаться из Канады. Жаку Картье повезло больше. На время спиритического сеанса, организованного Братцем-Бобром, он получил временный вид на жительство в Канаде. Ровно на сутки! По истечении этого срока Жак Картье обязан зарегистрироваться в полиции и покинуть страну, если он, конечно, не сумеет доказать свою необходимость Канаде в качестве гражданина. Но, бога ради, какой от него прок? Во-первых, он француз, и, значит, по-квебекски не понимает. Во-вторых, он моряк, а в Канаде – финансово-экономический кризис, и рыболовная отрасль – тоже в депрессии. Как печень алкоголика. Как моя, значит! Нечего Картье делать в Канаде. Максимум можно пойти на курсы охранников… или медсестер. Бухгалтером, наконец. Идеальный иммигрант – дальнобойщик, который на остановках рассчитывает коэффициент зарплаты, а по ночам подрабатывает в больницах, одновременно их охраняя. Вот кем должен стать Картье! Но он, к сожалению, уже вряд ли приспособится. Как и я! А раз так, к чему все эти бессмысленные мучения? Пора возвращаться! Уж лучше конец ужасный, чем ужас без конца… Вот только с Картье поговорим.

Все обступили несчастного засранца. Тот только и делает, что головой крутит. Еще бы! Пролежал человек пару сотен лет в могиле, а его оттуда вытаскивают, чтобы узнать перспективы движения за независимость Квебека. А ему, собственно, какая разница? Но, несмотря на почтенный возраст призрака, боевой дух и мужскую хватку труп не утратил! Заглядывается на попку Лаврил, на сиськи Джудит… Явно возбужден! Вещает, что перспективы независимости Квебека – самые радужные, что Джудит умрет в сто пять лет во сне, без мучений. Предсказывает Сэму большое богатство, Брату-Бобру – повышение уровня подземных вод в пригородах Монреаля. Малышу Дауну предрекает долгую и счастливую семейную жизнь. Лаврил Авин ждет, по его словам, Нобелевская премия по литературе. Как за что? А тексты песен?! Всем обещает горы – золотые и медные, серебряные и хрустальные… Единственный, кому господин Картье отказывается предречь будущее, – это я. Он смотрит сквозь меня, не останавливает взгляд. Что-то не так здесь! Ловлю тихонечко мудака за руку, когда в зале уже гасят свечи и начинается самая веселая часть вечеринки. Предлагаю уединиться. Нет, он не так меня понял! Просто поговорить… Спрашиваю: что же особенного он про меня знает? Картье жмется, не хочет говорить. Все, на что его хватает, – дать мне совет. Держаться Малыша Дауна. Ну и что это за предсказание? Увы, больше мне добиться от призрака Жака Картье не удается ничего. Мерзавец просто тает! Вот он был, и вот его нет! В моих руках остается только камзол и идиотская шляпа с пером. Ну что же. Я надеваю их и возвращаюсь в зал, где градус веселья достигает точки некоторого кипения. Пора действовать! Деньги собраны, спиритический сеанс с Жаком Картье проведен. Осталась деталь. Le cérise sur le gateau[85]. Мы, веселясь от души, привязываем собачку Лаврил Авин, таксу несчастную, к огромному светильнику посреди стола, гасим везде свет… Наконец, Малыш Даун бросает собачке кусок мяса. Та не реагирует! В чем дело?! Многие уже простыни поскидывали, в полную боевую готовность себя привели! Тут все дело в том, стесняясь, признается Лаврил, что собачка ее в жизни сырого мяса не жрала. Только сухой корм… Глобализация! Даже животным мозги переплавили, даже таксам! Теперь и собаки в «Макдоналдсе» жрут. Делать нечего. Приносим мешок сухого корма… плохо пахнущего… как дерьмо пахнет. Да это дерьмо и есть! Высушенное просто, нарезанное красиво, в форме косточек, еще и разукрашенное в розовое почему-то. Насыпаем таксе дорожку. Несчастная тварь бросается за своим сухим дерьмом так, будто в дорожку кокаина подсыпали. С энтузиазмом! Светильник опрокидывается, свет гаснет. Понеслась!

* * *

Главным сюрпризом, который Лаврил сделала нам всем, оказалась, конечно, она. Хотя сучка была влюблена в Малыша Дауна по уши – чуть островатые, на эльфийский манер… я все пытался понять, как это произошло, пока мне не объяснили, что дело в специальной операции, такие нынче модно делать… вот оно что! – она все же ясно понимала, что путь к сердцу ее возлюбленного лежит через ширинки его друзей. В первую очередь друга Vladimir. Зови меня просто хозяин, сладкая, сказал я ей, пока Лаврил ползала у меня в коленях, собирая несуществующий жемчуг. И хотя лет ей было уже под тридцать, ляжки ее все равно оказались спелыми, полными. Я надавил на них, и из щели Аврил посыпалась спелая пшеница. А за ней и ячмень, и полба, даже несколько караваев мамалыги скаканули на стол, прежде чем я занял место, освободившееся от рога изобилия, который певичка-миллионерша носила в себе. Оплодотвори меня, гудело ее естество. Манда Лаврил издавала утробные возгласы, как приговоренный к смерти преступник, которому завязали рот. Она напряженно рычала, словно вулкан перед взрывом. Поначалу мне показалось, что это мне показалось… Но нет! Стоило присунуть сучке поглубже, как она заюлила подо мной юлой, завертелась веретеном и затряслась неглубокой и оттого вдвойне приятной трясиной. Кончи в меня, сказала она мне на ухо, прикусив его острыми (тоже следы операции) зубами. Я люблю Малыша Дауна, но боюсь рожать больного ребенка, процедила она мне в уши фразу, словно чай с остатками заварки в ситечко. Спусти в меня. Давай, герой. Я приподнялся на локтях и стал забивать, словно в последний раз. Старался думать о чем-то постороннем… не люблю кончать быстро… люблю измотать женщину, вывернуть ее наизнанку. Души это тоже касается! В зале в это время творится настоящий кавардак. На сцене – та поднялась в углу, – отплясывают сразу двадцать две женщины в форме канадской хоккейной команды «Канадиен». У каждой во рту – судейский свисток, стилизованный под фаллос. Девчонки, выплясывая, лихо задирают ноги и каждый раз свистят. Щеки их надуты, глаза блестят… Перед сценой из взволнованных участников вечеринки конферансье выстроил очередь… Ба, да это же мэр Монреаля! Толстячок пронюхал про наше движение и решил, не теряя времени, присоединиться, пока поезд не ушел. Решил – раз сама Лаврил Авин в партию вступила, значит, движение и в самом деле популярно, набирает силу! Он выдает желающим маску хоккейного вратаря и клюшку. Когда насчитывается столько же добровольцев, сколько и девчонок на сцене, Докер свистит и выпускает на сцену мужиков. Те расхватывают визжащих баб. Какая феерия! «Канадиен» трахают «Канадиен» на их собственном поле, комментирует откуда-то из будки ведущий спортивных передач. У многих мужчин на лице уныние. Еще бы! В проститутках, нанятых для вечеринки, некоторые узнали своих супруг. Один только Богдан доволен. Наконец-то его депрессивный взгляд на мир, его женоненавистничество находят свое подтверждение. К тому же своей благоверной он среди блядей не нашел. Более того! Та стала девственницей! Поехала за границу… скажем, в Израиль… и сделала там себе соответствующую операцию. Вот и она в углу, Наденька. Стоит, смущенная, в белом платье, теребит в руках платочек. Но это она зря. Руки выдают возраст. Иногда даже преувеличивают. Так, мои дрожащие и местами разбитые кисти соответствуют годам шестидесяти, не меньше. Старик я! Но внизу еще хоть куда, вот и Лаврилка подтвердит. Стонет, ухает, раскачивается. В задницу мне вцепилась, боится выпустить. Ждет, значит, полного заряда в борта бригантины. Пали!!! Дым развеивается, порох оказывается сухим настолько, что облака гари висят час, не меньше. Но когда все же ветер срывает с нас покрывала пахнущего горелым тумана, я вижу, что на сцене уже мир и порядок. В смысле, все вставили друг другу. Каждый «Канадиен» насадил другого «Канадиена», и так по кругу, и над всем этим порхает на веревочках, как бог из машины, еще один важный приглашенный гость. Лидер либерально-нео-демо-центрической партии Канады Джастин Тюрдо. Настоящий образец демократии. Слепок народной воли. Сгусток свободомыслия. Сын премьер-министра Канады и внук премьер-министра Канады, зять казначея Канады и шурин главного прокурора Канады. А вы говорите, третий мир, первый мир… Мир одинаков! В нем правят династии, им рулят Тюрдо. Наш, впрочем, бедняжка, сейчас занят кое-чем поинтереснее. Он трахает на столе девчонку, у которой на голове маска оленя карибу. Хотя… постойте! Да это же настоящая голова настоящего оленя карибу. По груди Тюрдо, который напялил и себе на башку это развлечение мясника, течет кровь, сосуды подсохшие болтаются. Ай да затейник! Но как я понял, что под маской оленя карибу скрывается сам Тюрдо, спрашивает меня Лаврил, которую я уже перевернул и жарю, заставляя рассказывать, как и кто трахал ее в школе. Все просто… Очень! Парень даже в такой ответственный момент раздавал визитки своей партии с призывом голосовать за него. Всеобщее голосование на носу! Девятое, знаете, сентября 2015 года. Лаврил, укусив подушку, мычит про то, как ее в спортзале вся баскетбольная команда вы… в смысле, что Тюрдо пригласили на вечеринку знакомые знакомых. Его присутствие тут неофициально. Скажем, политик страхуется. Если у нашего движения выгорит и у Тюрдо окажется поддержка, подходящая для формирования каби… глубже! глубже, мать твою!.. кабинета министров, то он воспользуется своим фактом прису… присунь, присунь!.. присутствия здесь. Сыграет на чувствах индепандистов. Если поддержки не будет, Тюрдо присоединяется к вооруженной борьбе. В конце концов, его отец был сторонником независимости Квебека. Патриот французского языка… литературы… он даже маркиза Де Сада читал, сыну, вслух. Разве не видно? В общем, присутствие Тюрдо – хороший знак, отличный. Вижу, и Каролин с Максимом это воодушевило. Вообще, начинаю каким-то краешком своего «я» – маленькой областью сознания – верить в то, что идея с Движением за Независимость Квебека не такая уж и безумная. Что есть в ней рациональное начало. Перспективы! Но потом отгоняю от себя эти мысли. Это все из-за алкоголя! Выпиваешь пол-литра крепкого и начинаешь любить весь мир. К черту, к черту. В Альберту! В Саскичеван! Это ведь даже хуже еще, чем к черту. В аду хотя бы тепло, хотя бы снега нет… Одни только сковородки да пламя. У нас тут, в доме Лаврил Авин, ничуть не прохладнее. Мы стараемся! Вся сцена стонет, движется. Сумасшедшая мозаика, кусочки которой ожили и перемешались. В зале вижу Виталика-засранца. Парень счастлив. Наконец-то он получит кусочек манды, и это будет не та старая добрая манда, к которой он уже привык… манда жены… нет, увольте! Речь идет о свежатине! Так что Виталик достает свой уд и отважно бросается в гущу приглашенных. Все бы ничего, только он объелся пирожками во время банкета. Вина перепил. Конечно, с яблоками! Он ведь так любит яблочки… Пивком их отлакировал. Так что Виталик, с удом наперевес, несется через весь зал в уборную. Там опорожняется. И еще. И еще. Шум, крики, стоны. Во избежание техногенных катастроф запираем Виталика в туалете на ночь. А ему уже все равно! Он облегчился, у него вид человека, познавшего нирвану. Сансару… Или как там это дерьмо называется, когда сытые москвичи на деньги от распроданных бабушкиных квартир оседают на индийском Гоа и принимают перемену климата умеренно-континентального на тропический за познание абсолюта. Харе Рама, харе Кришна. Уймись, засранец! Но в зале бьют в барабаны, слышно ритмичное пение. Это девчонки-шлюшки из команды «Канадиен» встали в круг и чего-то выплясывают. Хм, как странно… Подползаем с Лаврил к сцене. Как подползаем?.. Это я несу ее на руках, тазом своим подбрасывая, бедняжка с ума сходит. Какие у меня сильные руки… какой я весь мужественный. И серьга в ухе моем ее с ума сводит! Она не первая, она не первая… Так что я внимания на комплименты Лаврил не обращаю, продолжаю ее обрабатывать. Кружусь у сцены. Там, посреди круга из шлюшек, возникает из ниоткуда огромный торт. На нем – гигантский красный лист. Что-то он мне напоминает… Да это же символ Канады! Или герб? Или флаг? Ну что-то в этом роде. Торт состоит из тридцати двух ярусов, каждый должен символизировать, поясняет в микрофон конферансье Дени Докер, провинцию Канады. На самом деле провинций в Канаде намного меньше. Сколько именно, никто вспомнить не может. Но повар, конечно, оказался из иммигрантов. Нанять собирались местного… Даже грант на это выделили! Программа помощи молодым специалистам-кулинарам в рамках программы помощи молодым кулинарам от Монреальского совета по искусствам. Жрать – это ведь тоже искусство! Провели конкурс, дали объявления. На логистику и осуществление программы оказалось запланировано двадцать тысяч долларов. Их освоили как надо! Мэр Докер приветствовал со сцены (одна из шлюшек «Канадиен» ему яйца в это время вылизывала) участников и руководителей проекта. Увы, выйти они не смогли. Тоже заняты – у кого член во рту был, у кого в чьей-то заднице. Так или иначе, а повара нашли. Им оказался молодой и блестящий франкоканадский специалист. Тот, по подряду, сдал место компании своих друзей. Те нашли какого-то молдаванина, который в Канаде уже десять лет мыкается. Само собой, хозяина компании по перевозкам! Это звено цепи не последнее, нет… У молдаванина нашлись знакомые, у которых приезжал в Канаду знакомый. Свежий, новенький иммигрант. Его и устроили готовить торт! За восемь долларов тридцать центов в час, минус налоги и без перерыва на обед. Пятнадцать часов в день. Разумеется, бедолага не знал, сколько провинций в Канаде. Он вообще не подозревал, что попал в Канаду! Те ребята, которые продали ему документы еще дома, на родине, сказали, что он выиграл «грин-карт» и полетит в Америку. Вот прямо сейчас! Он и полетел! До сих пор думал, что живет в США! Поэтому и ярусов в торте хотел сделать, сколько в США штатов. Беда лишь, что он не знал, сколько в США штатов… Ну приблизительно только. Вот и получилось тридцать два, а не пятьдесят один… или пятьдесят два? Кто знает! Мы же не в США живем, мы в Канаде. Торт получился сырой, и крем чересчур жирный, те, кто ели, позже жаловались. Я не пробовал. А кто ел? Конечно, Виталик-засранец! Он из туалета попросил, глухо стеная, кусочек принести ему. Небольшой, на пару килограммов. Сожрал и сразу же снова обосрался! Еще Солнцеед кушал… Объяснил это тем, что в торте нет мяса и, стало быть, страданий живых существ, конвертированных в калории. Это, конечно, наглое лицемерие. Все мы знали, что страданий живого существа в торте – хоть отбавляй. Тонна! Речь, разумеется, шла о поваре… Тот, новичок, всего две недели в Канаде проживший, с ужасом косился на нас, дрожал, чуть не плакал. Мы налили ему виски, никто ничего не объяснял. Канада сама разъяснит! Она как лагерь, там все быстро понимаешь. Торт вертелся на сцене, весь в бенгальских огнях… Я подбрасывал на руках Лаврилку, гадая, куда делся засранец Малыш Даун и почему, собственно, я должен трахать его девку, работать за него!.. – и присматривал за приглашенными грузчиками. Вот молдаванин Корнел – еще один молдаванин! я обречен покровительствовать молдаванам, после смерти я вознесусь и буду оттуда святым молдаван… – в розовом свитере и брюках с высоким поясом, привет из 80-х! Он, не веря глазам своим, щупает шлюху. Корнел приехал два дня назад. В Молдавии он учился на учителя информатики, и когда закончил учебу, стал учить других студентов, которые захотели стать учителями информатики. Так прошли первые тридцать лет его жизни, инкубационный период… Жил он в общежитии. Постепенно в комнате появлялись люди: жена, двое детей. Туалет был общим на этаже. И душ тоже. В Канаде Корнел получил детское пособие и снял квартиру со скрипучими полами, своим унитазом и ванной. Вышел на погрузки и заработал сто долларов за день. Добрые напарники ему попались. Мы! Так что в Канаде Корнел обосрался от радости. Буквально! Шел за мной, нес стул… как вдруг со стоном присел и стал беспомощно озираться. Что, что такое, друг мой, поинтересовался я. Ох, господин Владимир, сказал со стоном Корнел. Я обосрался. Как? Почему? в чем дело? – спросил я, пинком поднимая Корнела со ступенек – над нами стоял хозяин квартиры, араб, следовало суетиться перед ним, даже и с обосранными штанами… Обосрался, виновато повторил Корнел и продолжил свой спуск со стулом в руках и дерьмом в штанах. Что-то не то съел? Перемена климата? Стресс от переезда? Нет! Обосрался от радости, – признался перед нами Корнел. От счастья. Никогда он не жил так хорошо, как здесь, в Канаде… Господи, благослови кленовый лист! И бобров, и синие небеса Квебека, и консервативное правительство Хапрера. Но время славословий еще не пришло! Так что мы дали возможность бедняге переодеться в грузовике и продолжили сносить вещи по узкой винтовой лестнице… скорбный путь египетских рабов, возводящих пирамиду Его Солнечного Величества Капитала, – изредка перекликиваясь. Отрывочные фразы… хрипы… мат… И Корнел, не верящий своим глазам, счастью своему. Он тут поел досыта впервые в жизни! В Молдавии приходилось экономить. Жаться… Все свободные средства шли на иммиграцию. Пять тысяч долларов потратил Корнел на то, чтобы уехать! Привезти сюда свою жену, деток. Снять им отдельный унитаз. Да, пока один на четыре сраки. Но это лучше, чем на сто срак, как было в общежитии! Да и чудеса продолжаются, добрый самаритянин Владимир взял Корнела на вечеринку канадцев. Смысл происходящего от Корнела ускользает, ведь он не знает французского языка. Да и зачем?! В Канаде столько молдаван – все говорят по-румынски. Ну кроме русских долбоебов, которые так и не удосужились выучить этот замечательный язык. Например, меня! Где-то в ногах Виталика другой грузчик путается с упитанной квачкой из министерства здоровья, в свободное время она сочиняет стихи, вот и оказалась на вечеринке, организованной Максимом, а дальше уж по накатанной завербовали. Зовут его, кажется, Саша. Он или шурин Игоря, или его деверь, а может, они брат и сестра. Система родственных связей у молдаван весьма запутана и непрозрачна. Саша – большой поклонник «Мерседесов». Он даже свой старенький «мерс» оттюнинговал так, чтобы, когда дверь открывается, она оставляла на асфальте тень в виде символа «Мерседеса». Настоящий безумец! Люблю таких… С Сашей работал еще один бедолага, Сергей… Почему-то единственный, чью фамилию я запомнил. Сергей Лысов. Он лысел и поэтому старательно начесывал челку. У Лысова было три жены, он сходился с четвертой и работал на перевозках вот уже пятый год. Поэтому он кусался! Кусал клиентов, коллег, жен… От тяжестей одно из его яиц ужасно распухло, стало огромным, как яйцо сказочной птицы Рух. Сергей пошел в поликлинику. Там его приняли хорошо, душевно обслужили. Записали на прием к врачу через два месяца. Когда срок ожидания истек, яйцо Сергея увеличилось на пять сантиметров в диаметре, мешало ходить, следовало что-то предпринять, срочно! Грузчики привезли Сергея в поликлинику на одеяле – вынесли из грузовика, словно Клеопатру… Клеопатру с большим волосатым яйцом, конечно… Врач обследовала, повертела в руках. Серега стонал… Врач вынесла вердикт: нужно уточняющее обследование. Рандеву назначили через три месяца. Надо потерпеть! Медицина в Квебеке бесплатная! Есть, конечно, и платная. Намного быстрее. Скажем – две… три недели между приемами врача. Но бесплатная – такая же качественная. Кому не нравится, до свидания. Чемодан – вокзал – СССР! Сергей мужественно ждал еще три месяца. Яйцо выросло до метра в диаметре! Оно катилось за Сергеем, когда тот выходил на погрузки, – разумеется, он работал!.. куда прикажете деться-то?.. – оно звенело и издавало хрустально-чистый звук. Мы предполагали, что в яйце у Сергея кто-то живет. Какое-то чудище! Но все попытки выяснить истину, посветить фонариком и попробовать понять, есть ли под кожицей что-то живое, не увенчались успехом. На втором рандеву врачи выяснили, что у Сергея какая-то проблема, связанная с поднятием тяжестей. Не нужно поднимать ничего тяжелого! В этом все дело! Вот для такого невероятного открытия им и потребовалось мариновать Сергея и его яйцо почти полгода. Диагноз был неутешителен. Главное, очевиден! Бросить работу Лысов не мог, так что ему пришлось пойти на крайние меры. Привлекли к делу Солнцееда как большого специалиста в вопросе. Тот принес бритвы… лезвия… чайничек для кипячения воды в специальном ауроаутентичнокармическом излучении. Заставил Сергея поститься перед операцией несколько дней. И оттяпал яйцо! Сейчас на этом месте у Сереги – мячик от тенниса, заботливо выкрашенный его четвертой женой, девчонкой из Казахстана, в розовый цвет. Она перестаралась! Чересчур розовым, ненатуральным даже!.. получилось искусственное яйцо Сергея. Кроме того, когда он старается на бабе – а именно это сейчас и происходит, он вовсю охаживает шлюху в экипировке хоккейного защитника – мячик бьется о женскую промежность с характерным звуком. Ощущение, будто на матче «Ролан Гарос» присутствуешь! Шлеп-шлеп ко корту. Да еще и баба стонет! Точно, теннисный матч! Но Сергея это не останавливает. Он долбит и долбит. Мстит за все пять лет унижений. Он нервно воспринял Канаду. В Молдавии-то парень инженером работал! Читай, ничего не делал и пил коньяк на рынке по соседству с офисом в обед. Ну или с утра, если в прошлый обед вовремя не остановился. В Канаде пришлось трудиться! Клиенты не считали Сергея за человека… можно подумать, кого-то еще считали!.. – и это его выводило из равновесия. Мучило! Как артист, не нашедший признания, страдал грузчик Сергей в Канаде. Все пришло к тому, что его перестали звать на погрузки. Работа кончилась, и яйцо сдулось! Оно хранилось в специальном сундуке, конечно. Сергей не смог выбросить его на мусорку вот так просто, расстаться с частичкой самого себя. Яйцо сдулось! Оставалось пришить его обратно. Но тут вмешалась казашка – новая жена… Уж очень нравилась ей атмосфера Кубка Дэвиса, воцарившаяся у них дома. Так что все, как и завещал нам мудрый Экклезиаст, осталось на своих местах – отрезанное яйцо в сундуке, а теннисный мяч – на месте отрезанного яйца. Бинго! Сейчас Сергей отводит душу с подругой поэтессы из министерства здравоохранения, даже не зная, что в лице ее манды трахает всю систему больниц провинции. Думаю, я и не скажу ему об этом. Иначе последствия могут быть непредсказуемыми. Сергей и в хорошем-то настроении вечно зол. В бедрах теплеет. Отвлекаюсь, наконец, от просмотра. Тем более весь этот хоровод на сцене ничего нового мне не являет. Метафора канадской жизни, вот и все. Хоккеисты, олени карибу, проститутки, политики, снег и иммигранты. Все это густо перемешано, и все друг друга трахают в ходе представления «Цирк Дю Солей». И над всем этим возвышается портрет Ее Величества Великобритании, которая словно бы говорит: валяйте, ребята. Жизнь коротка. Главное, соблюдайте умеренность. Эй ты, парнишка в третьем ряду. Поднажми. Да, так ее, сучку, так ее!

Не сразу, но понимаю, что призыв Бабушки ко мне и относится. Обращаю, наконец, внимание на Лаврил. Бедняжка измочалена! Мой фирменный прием – впасть в задумчивость, погрузиться в воды реки Меланхолии и забыть на время, кто там крутится на моем конце. Чтобы вернуться через час, а то и два! У бедняжки между ногами уже не вырезка, а фарш. Хоть сейчас в кожу затягивай и на сковороду, колбасы жарить. Кстати, о жарке! Я хватаю Лаврил за задницу и падаю на пол, и насаживаю сучку по самое не могу, одной рукой хватаю за волосы, другой навинчиваю ее на себя. Ты ведь сама просила, сучка! Сама! Помнишь это?.. Прошу, заключи меня в хмельные объятия, и этой ночью я буду твоей… Ну чего ты пыхтишь… стонешь… кряхтишь… борешься… Ведь немного надлома – это то, в чем ты нуждалась! (последняя фраза – строчка из песни Лаврил Авин). Сама же говорила! Лаврил Авин широко раскрывает глаза. Я раскрываю их еще шире. Велю ей не закрывать свои. Действо близится к кульминации. Из вспыхнувшего торта выскакивает женщина. Она обнажена – и вся в золоте и в перьях… Да это же Делин Сион! От неожиданности кончаю. Целый вагон семени сгружаю в Аврилку. Та только дрожит да в глаза мне смотрит – и я ей, – а в это время на сцене Делин, разгоряченная из-за софитов и открывшейся ей картины садо-мазо Апокалипсиса, затягивает свою строевую песню. Та самая, из «Титаника»! Зал ревет! Кандидат на пост премьер-министра Тюрдо сбрасывает с головы маску оленя карибу и швыряет на сцену, вместе со своими трусиками. Франкоканадцы штурмуют сцену, чтобы прикоснуться к Делин. Она – символ! Даже грузчики торопятся за проститутками, пока те бегут к сцене, парни стараются догонять так, чтобы член из мохнатки не выпал. Люди волнами ринулись на Делин. Обожают ее! Только два человека остаются в зале на своем месте. Это я и Лаврил. Я держу ее за волосы и талию и все еще вожу ей по своему суку. Мы словно уставший механизм – замедляемся, но все еще едем, ведь детали смазаны отлично. Из нее даже на пол пролилось! И она смотрит мне в глаза своими большими глазами раненого олененка… конечно же, карибу!.. и жалобно что-то лепечет на своем ужасном французском языке. Начала учить его месяц назад, чтобы угодить Малышу Дауну. А тот где? А под сценой, валяется вусмерть пьяный. Зачем Дауну алкоголь, от которого тупеешь? Он же и так тупой! На сцене в это время толпа – человек пятьсот, не меньше – хватает Делин. Трогает… щупает. Постепенно певица словно растворяется в прикосновениях. Толпа растерзала ее! Сила любви канадцев к Делин Сион так огромна, что ни канадцы, ни Делин не выдержали ее, говорит в микрофон конферансье Докер. Канадцы плачут. Одни только иммигранты глядят равнодушно… как мертвый карибу!.. Они просто не понимают, о чем говорят местные. Языковой барьер! Но это не все! – объявляет со сцены Докер. У нас есть еще подарок и для вновь прибывших, здоровой части канадского общества, которая своей свежей… свежей… да вылизывай же быстрее, сучка! Аплодисменты. Мы видим, что из сцены вылезает столб. К нему прикована жена Богдана. На лице ее – золотая маска. На груди – табличка: «Она была женой иммигранта и ушла от него после переезда». Теперь ревут и иммигранты. Докер – голый, в золотых сандалиях и с венком на голове – ни дать ни взять амурчик с вершины Монтремблан! – держит в руках пылающий факел. Приглашает Богдана на сцену. Протягивает факел… Мгновение, и сучка вспыхивает. Вопит, умоляет. Плевать. Всем плевать… Я, наконец, стаскиваю с себя Лаврил Авин и, пошатываясь, подхожу к Малышу Дауну. Говорю, что пора ехать. Завтра у меня два заказа, и уже через неделю нас ждет революция. Читай – мое бегство из Канады. Он никуда не поедет, мычит Малыш Даун. Совсем-совсем никуда. Дело в том, что… Тут он вынужден открыть тайну. Он любит мою жену. По-настоящему. Только ее. Остальное все – чушь собачья. Лаврилка эта… Есть только одна женщина на свете, с которой он будет счастлив. По горькой иронии судьбы (засранец научился разговаривать, как актер драматического театра), это жена его лучшего друга. Как всегда, Малыш Даун преувеличивает. Во-первых, никакой он мне не друг. Никто мне вообще не друг здесь! Все мы тут волки клятые… римские последыши галльских пришельцев на ирокезские поля. Во-вторых, прекрасно проживет он и с Лаврил Авин. Баба – миллионерша, ей еще нет и тридцати, и она отлично подмахивает. Я только что проверял. Стало быть, он, Малыш Даун, с ней жить и будет. Она сможет содержать и его и всех друзей… его друзей… Я, разумеется, о себе говорю. Раз так, Лаврил Авин буквально суждена Малышу Дауну. Тем более она его обожает. Готова ради него на все. Даже с друзьями его трахаться! Которые, конечно, вовсе ему не… Повторяюсь. Хватаю Малыша Дауна за плечи и волоку из дома Аврил к грузовику. Спотыкаюсь о тела, скольжу в блевотине… сперме… крови. Гарь от сожженой сучки Богдана забивает ноздри. Бросаю Малыша Дауна на переднее сиденье рядом с собой и вывожу грузовик со двора. Сшибаю качели, конечно же. Малыш Даун, свернувшись в одеяле рядом, похож теперь на обычного себя. Это значит – на обычного младенца полутора лет. Ну с синдромом Дауна. Говорит, не открывая глаз, что он все знает. Тоже мне, удивил, отвечаю. Стараюсь гнать, впереди Канада целая. Фары встречных машин не слепят, а вот тех, что сзади, – отражаются в зеркалах боковых, мучают меня… Сам же просил меня поиметь Лаврилку, говорю. Да при чем здесь сучка эта драная? – отвечает в дреме Малыш Даун. Я знаю, что ты собираешься всех обмануть, – говорит он. Я долго молчу, и он тоже. Иногда машину заносит из-за бокового ветра. Это специальный грузовик… для парусиновых кубов, в которых вещи нуворишей хранятся. Большой парусник! Я знаю, что ты хочешь всех кинуть, украсть деньги и свалить, – говорит Малыш Даун. Бросить нас и исчезнуть, – уточняет он. Ладно тебе, говорю я километров двести спустя. Ну и куда же я собрался, интересуется Малыш Даун. Может, на родину, в Молдавию, которой нет. Или я всерьез верю в то, что мои прошлые фантазии существуют? А может, работу нашел? В офисе? Надеть очки, галстук повязать… Стать героем кинофильмов Дени Аркана… он, кстати, на вечеринке был, жарил какую-то толстожопую итальянку… Стать artiste? Да взгляни же на себя, говорит Малыш Даун. Ты не создан рабом, ты жаждешь свободы. Рамки и правила не для тебя. Да, жизнь без опор – как в казино. Лотерея. Можно выиграть или проиграться. Но ты не знаешь, не ведаешь, что впереди. Безумный слалом, вот что твоя жизнь. И разве не этого ты хотел? – Сам же стремился к этому! А Сэм? Бедный, добрый, порядочный Сэм? Он любит меня, привязан, как ребенок! На кого я оставляю Сэма? И его, Малыша Дауна?.. Или, может, я боюсь, что он, Малыш Даун, сможет в честной конкурентной борьбе увести от меня мою жену… божественную Ирину? Ушам своим не верю! Маленький засранец не стесняется меня совершенно. Всерьез делится со мной планами покорения моей жены. Ну так ведь он с самыми серьезными намерениями! Это оправдывает все! По мнению Малыша Дауна, вы имеете полное право посягать на чужое, если при этом вас переполняет священный трепет. К тому же он ловит меня на «чужом». Сразу видно, что я скот… животное… Рассматриваю женщину как объект, не субъект. Да, и это им нравится, приятель! Но не буду убеждать Малыша Дауна. Ни к чему споры. Обыкновенный влюбленный олух царя небесного! Предлагает мне даже уступить супругу как джентльмену. В обмен на Лаврил Авин! Испытание, скажу я вам, не из простых. Куча денег в этой Авин! Да и девчонка она хорошая… Просто, Малыш Даун, я свои ставки в этом казино уже сделал. И результаты игры мне известны, я даже от стола отошел. Иду себе в пустыню, спотыкаясь о кактусы, да виски из бутылки потягиваю. Дай-ка мне, кстати, хлебнуть. Тебе, кстати, алкоголь во вред, ты и так инвалид… Где, кстати, Сэм? Черный проказник остался на вечеринке, потому что хочет трахнуть и задушить парочку приглашенных девчонок из «Цирка Дю Солей». Что же, парень в своем праве. Опять молчим. Олени молчаливо бросаются от дороги к лесу, завидев наш грузовик-призрак – машину, несущуюся благодаря топливу и ветру, призрачной надежде ускользнуть и вере в судьбу. Так что, спрашивает Малыш Даун. Я принимаю его условия? Он честно предупреждает меня, что будет бороться за руку и сердце моей жены. Порядочно, джентльменскими методами. Мороженым в кафе, что ли, угостит? Малыш Даун не обращает внимания на мою иронию. Несет его, как лыжника по Мон-Тремблан! Он будет отличным мужем… Станет почитать Ирину, словно богиню. И детям моим станет отличным отцом! За такое можно гаденышу и по зубам дать, но я молча держусь за руль. Дело не только в дороге. Какая-то капелька… крупица, крохотная часть правды – есть же в его словах? Плохой я муж, да и отец не очень. Конечно, дети меня любят и жена любит… но что в том моей заслуги? Они просто любят меня… любят просто так. Не лучше ли им будет с состоятельным Малы?.. Вот я уже и сдаться готов! Качаю головой, открываю окно. Нет, Малыш. Не выгорит. Деньги я вам, так и быть, отдам – раз уж ты меня раскусил… – а вот насчет остального… Теперь время для Малыша Дауна задуматься. Спрашивает меня, что я собираюсь делать с Армией Освобождения Квебека? Выступлю в назначенный час, – отвечаю. Из принципа… Но больше я вам ничего не должен. Больше ничего и не просите, – прошу. Малыш Даун хмыкает, берет у меня бутылку, делает пару глоточков. И это вместо молочной смеси! Предлагает мне поменяться. Уж больно вид у меня измотанный. Хреново выгляжу! Раз такое дело, уступаю руль и устраиваюсь в люльке. Пью виски, гляжу на мрачные леса. Выстроились вдоль дороги, как попрошайки. Прошлое Канады просит милостыню у ее настоящего… Где тут будущее, не знает никто, включая наследственного патриция Тюрдо. Олени здесь разговаривают человеческими голосами, а проститутки танцуют, завернувшись в национальные флаги. Славься, Великий Северный Континент, славься, мир животных и духов. Братец-Бобер остался в доме Лаврил Авин, чтобы помянуть растерзанную толпой Делин Сион. На севере страны вспыхивает небо, это очередное северное сияние прилетело к нам облачком из замерзших песен лапландских крестьян. Тру-ла-ла. Или то были Альпы? Мне трудно судить, я лишен музыкального слуха. Надеюсь, Малыш Даун будет внимателен за рулем, потому что младенцы меня в грузовиках еще не катали. Где-то в черном небе над нами кричат чайки. Обычно они спят в это время, но дорога – это всегда пожива. Здесь всегда кто-то переворачивается… сталкиваются машины… есть что поклевать! Трансканадская магистраль! Хребет, вонзенный в мягкую спину страны, позвонки, соединенные съездами и закусочными, заправками и ремонтными мастерскими. Вынь его, и страна затрепещет… задергается… издохнет падалью. Индейцы похоронили свою великую магистраль… путь из Евразии в Патагонию… под сотнями тонн ледников. Краснокожие атланты спрятали от нас свои дороги и пути. Пришлось протягивать новые! Заливать землю битумом… асфальтом… калечить камни и травы, леса и реки. Канаде связали руки и заткнули рот кляпом, словно в дурном порнографическом фильме. Привязали к столбу и изуродовали лицо шрамами. А после – напялили маску! Так и живи, болезная! И она, несчастная индейская скво, потерявшая мужа и всех детей… еще живет… Ходячая дырка для белых членов, призрак самой себя – воспоминание о своем народе, приемник спермы! Ничего не осталось, даже воспоминаний. И только олени бездумно шарахаются от дороги к лесу, а потом от леса к дороге, фары и игру теней принимая за фантастических существ, способных нести урон их животному существованию. Думаю, только олени в Канаде и реальность. Все остальное – морок. Мы злые духи, вызванные шаманами! Нас слышно и иногда даже видно… во время процессий… праздников сбора урожая… все остальное время мы живем в виртуальном мире, воображая себя реальными. Но нас нет. Есть Великая Канада и семь ее великих рек, в которых играет Сестра-Форель и на берегах которых умываются Братцы-Бобры, в небе которой парят, как часовые на страже, Братцы-Ястребы, и в лесах которой Сестра-Лань пасется на опушке, прислушиваясь, не хрустнет ли ветвь под лапой Братца-Медведя. Страна Воды и Огня, Земли и Воздуха. Страна индейцев. А мы – кучка жалких демонов, предоставленных самим себе, заключенных в уродливый сосуд из полупрогнившей бересты. Мы просто болезненные фантазии. Но так получилось, что мы вырвались на свободу и погрузили эту страну в пучину хаоса и паники, ненависти и сумасшествия. С нашими сраными небоскребами и автомобилями в лизинг, ипотеками и электростанциями, битумными месторождениями и трубопроводами, фестивалями франкоязычного юмора и городами, фабриками и… Мы – лишай. Короста из засохших гноя и крови. Настала пора содрать нас. Очистить эту землю от скверны и вернуть ее тем, кто ей владел. А кто это? А мы же. Мы – другие. Настоящие. Братья и сестры… Братец-Мужчина и его Сестрица-Женщина. Понимаю ли я, о чем он? – спрашивает меня Малыш Даун, закуривая очередную сигарету. Я и не знал, что он на табачок присел! Так что? – швыряет Малыш Даун сигарету в окно, – согласен я сослужить последнюю службу ему? Спасти эту землю? Все, что от меня требуется – просто начать… Ради него, Малыша Дауна, ради друзей. Канады ради! Канада, Канада, ты – дом наш, родная земля, мы – дети твои, и мы любим тебя… Канада! Тебя мы навек сохраним. В обиду тебя никому не дадим![86]

* * *

Сэма убили! Канаду спасли, а Сэма не уберегли! Сэм… милый добрый Сэм. Вся вина его в том, что он, видите ли, маньяк. Подумаешь! Я знал множество людей, которым бы не помешало стать маньяками… Хоть что-то в своей жизни улучшить! Исправить… Да, Сэм любил вылавливать на улицах ночного Монреаля шлюшек в военных куртках и рок-н-ролльных ботинках. Да, он выискивал их у SAQ-ов… Ну насиловал. Ну убивал. Но в остальном – это был настоящий святой. Я видел над Сэмом нимб! Клянусь, нимб… Грудь разрывают рыдания. Руки трясутся. Самое страшное – никому и не расскажешь. Убили Сэма тайком. Подлые годдамны… Англичашки сраные, совсем с ума посходили! Шуток не понимают! Дело происходило, рассказывает мне ошалевший Солнцеед, таким образом. Когда мы с Малышом Дауном покинули помещение – кстати, по-английски, – старый добрый Сэм встревожился. Даже тогда, за несколько часов до своей смерти, он думал о ком-то еще… О нас он думал! Обходил зал, тактично постукивал грузчиков по плечу пальчиком. Тук-тук, я твой друг. Прости, дружище, не видал ли ты Владимира и его Малыша Дауна? Нет? Ну ладно, долби сучку дальше… Сэм пропадал… растворялся в полутьме зала… тьма шевелилась, стонала, охала. Все трахались. Слиплись комом червей. Даже Лаврилка не выдержала – это я ее раздрочил, я! – и прошлась язычком по парочке наших коллег. Да и по бойцам Армии Освобождения Квебека тоже. Единственным, кому не досталось, оказался Джастин Тюрдо. Лидер Либерально-Консервативно-Демократическо-Экологической Партии Канады! Он всегда просил, чтобы его имя упоминали исключительно в контексте партии… Раз так, я просьбу выполняю. Лидер Либерально-Консервативно-Демократическо-Экологической Партии Канады Джастин Тюрдо, оттрахав парочку проституток из кордебалета «Канадиен», вызвал лимузин и скрылся в ночи. За ним потянулась вереница прихлебателей. Докер тоже пропал… А вот Делин Сион осталась! Ее собрали по кусочкам – заставили всех фанов вернуть по клочку, что на память прихватил. И она ожила! Безутешная, рыдала на сцене, рассказывая всем, как умирает от рака ее муж. Никто не плакал. Он ведь уже лет сорок умирает! Все от того же рака! Давай-ка, сестричка, лучше поиграем в зверька о двух спинках, предложил Делин кто-то, и певичку стащили в зал. Перед тем как ее ляжки сверкнули над месивом тел, Делин успела выкрикнуть что-то про вечную признательность, которую будет испытывать к своему Ренош, показавшему ей мир… Тут рот ее открылся, и в него присунул кто-то из моих приятелей. Делин даже и тогда не смогла замолчать. Мычала что-то на манер шотландского гимна. Или ирландского?.. Не поймешь. Зависит от корней. В Канаде все гордятся своими корнями, потому что больше им гордиться нечем. Ведь настоящий – единственный честный – корень этой страны они обрубили. Да, я снова об индейцах. Итак, Сэм бродил по залу, спотыкаясь о трахающихся участников вечеринки… поскальзывался на шелковых флагах… остатках конфетти… и лицо его постепенно мрачнело. Он буквально предчувствовал свой конец, говорил мне, плача, Солнцеед. Тот, хоть и скопец, а человеческих чувств не утратил. С вечеринки не ушел, жрал колбасу тайком со столиков, потом прошелся языком по всем яйцам и щелям, которые только сумел в темноте нащупать. Но что там Сэм? О Сэм. Добрый, честный Сэм. Всего лишь маньяк. Клянусь, я бы ему свою жизнь… детей своих доверил. И дело вовсе не в пресловутой честности. А Сэм был честен. Дело в том, что он прямо глядел в глаза своей судьбе и не отворачивался от нее. Нынче, в век лжи, это дорогого стоит! Он не врал себе, не прятал пустоту или правду – а это одно и то же, кстати! – за селфи в социальных сетях или попытками раздуть свое эго соломинкой через задницу при помощи покупок в кредит… социального и личностного роста… тому подобного дерьма… Сэм честно признавал – себе! самое главное, это дать показания себе самому! ты сам – лучший для себя следователь, Порфирий Иванович – что он сексуальный маньяк. А обозначить проблему – практически ее решить. Он мог себя контролировать. Ну ровно до тех пор, пока не терял над собой контроль. Но он отличался от массы уже тем, что четко понимал – контролирует он себя или уже перестал. Я любил Сэма. Конечно, говорю я, утирая слезы, он был вдобавок ко всему еще и… Ну как бы… Короче…

Толпа грузчиков, которая собралась хоронить Сэма, сочувственно молчит. Грязные, оборванные, в старых кроссовках, заляпанных строительной пеной куртках, порванных джинсах, в свитерах с оттянутыми рукавами, с грязными ногтями, с пропыленными лицами… Выглядим, как толпа рабов, собравшихся похоронить тайком Верцингеторигса, удавленного на площади на потеху хозяевам. Ненавистный Рим! Вот его огни, горят в долине… А мы стоим на вершине холма Монт-Рояль, с которого открывается чудесный обзорный вид на Монреаль. Увидеть его можно в «Википедии». Еще – в профайлах всех молдаван, перебравшихся в Монреаль. Они там фотографируются. И так и этак. Прямо под каменной стеной, на которой их жены принимают соблазнительные позы на фоне небоскребов, – гора мусора. Но это так, к слову. Ночью вид открывается и правда великолепный. Мы с грузчиками решили похоронить Сэма именно здесь. В конце концов, разве не для того приехал в Квебек каждый из нас? Покорить Монт-Рояль… Стать царем этой горы, властелином этого города… Жестоким, чужим, надменным Римом отторгает он нас как союзников и принимает как рабов. Ему нужны наши тела, а на души клал он с прибором. Таким же ровным и аккуратным, как пробор на голове Лидера Либерально-Экологически-Демократической Партии Канады Джастина Тюрдо. И вот мы над этим городом… Над его огнями… И Сэм, черный Сэм, лежит на груде одеял, которые мы пропитали благовониями и самыми дорогими маслами, которые только смогли украсть во время перевозок за пару предыдущих дней. Весть о гибели Сэма разнеслась по Монреалю меньше чем за сутки. Грузчики передавали ее из уст в уста, из рук в руки, когда передавали коробки и вещи, она тянулась между нами черным траурным страпом… Город гудел! Волновался! Ведь все мы любили Сэма, хоть он и был… Был… Как бы это… Малыш Даун тактично кашляет. Он стоит за мной в черном костюме и черных же очках. Мы с ним единственные, кто оделся, как приличествует случаю. Остальные приехали с погрузок. Некоторые еще и не закончили! Вещи собрали, а по пути ко второму адресу остановились тут, на горе Монт-Рояль. Малыш Даун снова кашляет, и мне приходится начать выбирать, наконец, выражения… Подбирать… Друзья мои! Сэм был… Был… В общем, кхм, негром. Да… Черная задница была у Сэма. А уже в цвет заднице – как женщина наряд под сумочку – Сэм, бедолага, вынужден был выбрать себе и рожу черную, и тело. Полностью черный! Негр! Цветной, если говорить культурнее. Хотя при этом слове у меня, хоть убей, в памяти только пучок проволоки всплывает, из старой техники. Белая, зеленая, желтая… Черная опять же. Негром был наш Сэм, но несмотря на это, мы любили его, все. Почему «несмотря»? Все дело в том, что негры не любят работать, брезгуют физическим трудом, траву курят целыми днями и… Стоп, о чем-то я не о том… Смотрю на Сэма. Парень лежит в ворохе одеял красивый, как божество. Африканское божество – немаловажное уточнение. На лице его – улыбка. Руки его сжаты, он словно готов к последнему бою. Так оно и было! Солнцеед, ставший единственным свидетелем смерти Сэма, рассказывает, что, поискав меня и Малыша Дауна в груде тел на свинг-вечеринке Лаврил Авин, наш чернокожий добряк повел себя буквально как пес, потерявший хозяина. Крутился, места не находил. Выл, прижав уши к голове. Это привлекло внимание Солнцееда, который потихонечку прокрался за Сэмом, когда тот вышел из дома и прыгнул в бассейн. Стал купаться… Голубоватый, с подсветкой, бассейн издавал свечение, и Сэм похож был на странного инопланетянина – черное создание, высадившееся в воды Сен-Лоран во время космической атаки. Всюду прожекторы, огни, команды на непонятном нам языке… Потом Солнцеед присмотрелся и понял, что все это и впрямь сейчас происходит! Только в роли космических аппаратов над лужайкой дома Лаврилки жужжали вертолеты, с тех свешивались снайперы, мужчины в костюмах и, ужасно решительными лицами… Что, что это, мать вашу, такое, забормотал Солнцеед в ужасе. Забился в нору под домом! Как сурок сраный спрятался! В ужасе даже носом землю стал рыть, чтобы спрятаться хоть на сантиметр, уйти в подполье, тоже мне, сраный Кустурица! Но тем ребятам, что собирались произвести десантирование на лужайку, не до Солнцееда. Они по мою душу прилетели! Это стало понятным, когда из одного вертолета, прямо над бассейном зависшего, показался рупор, и какой-то гаденыш с типично британским произношением стал зачитывать свою речь. Наверняка по бумажке. Сто процентов, заранее писанную! Так, мол, и так, Сэм, он же Нгубамо, он же Италту, он же сын Иштар, брат Иеманжи, известный также под именами и фамилиями… Нам известны все ваши данные, как и то, что, являясь авантюристом международного класса, вы прячетесь в Канаде, нарушив ее законодательство… в частности пункт такой-то… параграф этакий… страница сто пять… и еще… В результате вы рискуете тюремным заключением на срок до… Пожизненное светило Сэму! Так и пообещал ему с вертолета гаденыш с британским акцентом. Интересно, думаю, откуда это у Солнцееда такое знание английского произношения? С каких это пор идиот, два слова не могущий на английском связать – сам-то я гений и могу это с пятью-шестью проделать, – определяет, какой акцент ему слышится?.. О, все просто, оправдывался Солнцеед, пока мы с Малышом Дауном хмуро слушали его, кружа вокруг бобриного озера в парке Жан Драпо. Я снова взял Малыша якобы для тренинга личностного роста. Сейчас выходило, что я научу Малыша читать буквы… А, б… в… – засранец у меня Монтеня в подлиннике уже читал! но для маскировки все еще притворялся дебилом… слюни пускал. Родители его едва не плакали, в парк нас отпуская. Я даже расчувствовался! Малыша Дауна это ужасно разозлило. Ну и чего ты из-за жидов этих сраных слезу пустил? – пробурчал он хмуро, пока я машину на парковке пристраивал. Восемнадцать долларов, мать вашу! Но деньги у меня уже были, пусть и совсем чуть-чуть. Это за книги мне прислали… Нет, собранное на Армию Освобождения Квебека я все отдал, когда мы с Малышом из Торонто возвращались. Пару дней назад было, а уже как будто и не было! Будто и не вставил я Лаврил Авин… Да и Сэм куда-то пропал. Высказываем предположения, буксуя на кучах палой листвы в парке. Безлюдно. Сырая осень… промозглая… началась. Следующие полгода Канада проведет дома. Ну еще две недели на лыжных курортах. Я, разумеется, говорю о неудачниках вроде меня! Таким, впрочем, даже лыжный курорт не светит! А вот те, кто хлебалом не щелкал, о, они поедут в теплые края. Есть деньги? Зима пройдет во Флориде… На худой конец, как у миллионера Брюбля – на Кубе она пройдет! Потому что олени карибу и снегоступы – это, конечно, хорошо и наша канадская аутентичность, но это для мозгов и патриотизма. А ведь есть же еще и задница. Да, она! Заднице не объяснить всю эту чушь, ей нужно много тепла! Чтоб, значит, жаром пыхало! Вот что любит задница, и что любят уставшие от морозов кости. Так что все состоятельные канадцы осенью и зимой покидают Канаду. Страна переходит в полное и безраздельное владение иммигрантов. Ни одного местного! Не считая бедных, конечно, но они ведь – такая же шваль и ничтожество, как и мы, иммигранты. Стало быть, Канада на сто процентов – иммигрантская. Не слышно французской речи, не считая развлекательных передач «Радио Канада», конечно! Нет и английской речи. Только перешептывание… пересвистывание… перещелкивание… странный обмен звуковыми сигналами между удивительными теплокровными существами… иммигрантами. Ничего общего с людьми у них нет! Это как рабы в эпоху Аристотеля! Просто похожие на человека существа, выполняющие все человеческие функции, за исключением одной – проводить время праздно. Это – привилегия свободных. Раб же обязан трудиться, производить прибавочный продукт. Слава труду! КПСС слава! Канаде слава! Недаром мне Канада так Советский Союз напоминает, позднего периода. Все брежневское… устоявшееся… застой! За исключением, конечно, научно-технической революции. Благодаря ей, кстати, нас в доме Лаврилки и обнаружили. С опозданием, но все же! Солнцеед продолжил рассказ, испуганно шмыгая и озираясь. По его словам, после появления над лужайкой вертолетов со спецназом входы и выходы дома заблокировали… Но оттуда все равно ни один мудак носа не показал. И члена. Ничего! Еще бы! В доме же трахались, все трахались… Никто и внимания не обратил на свет и шум у бассейна… Подумаешь, и у бассейна кто-то трахается! Чувак с английским акцентом… – полчаса назад он был британским, явно тут что-то не то!.. Солнцеед ведь не понимает, что это все разные типы произношения, – зачитал, наконец, Сэму все его прегрешения. А Сэм? А парень не реагировал, будто в оцепенение впал. Но никакой дрожи… испуга. Он как будто расслабился. Как человек, который бояться перестал! Лежал себе на спине, подгребал иногда руками да смотрел в небо с улыбкой. А оттуда светили ему в лицо прожектором, и дебил из «Интеллиджент Сервис» – а откуда же еще? – начал спрашивать Сэма, знает ли он некоего писателя Владимира Лоринкова. По данным полиции, тот подрабатывает на грузовых перевозках, тоже аферист еще тот – создал террористическую Армию Спасения Квебека или как там ее?.. Организацию Освобождения… Хер поймешь, короче. Разумеется, за ней следили с первых минут создания. У них, специальных служб Ее Величества, свои люди есть везде… Даже в Канаде этой сраной арктической. Как он, агент Ее Величества, затрахался тут! Снег и снег, снег, и снег, и снег… И жратвы нормальной нету, ни рыбы, ни чипсов, ни пива нормального. Один только пути́н сраный, а что такое этот пути́н? Я вас умоляю! Куча картошки, которая утонула в масле и которую пытаются реанимировать соусом из крахмала. Конечно, с привкусом пота пробежавшего десяток километров оленя карибу. Карибу-шмарибу, снегожопы долбаные! как он скучает по Корнуэллу, по его лугам и полям… Ладно, о чем это он? Так вот, писатель Лоринков и его сообщник. У них есть кличка этого парня… Малыш Даун… Фотографий в деле нет, но скоро появятся. Насколько они понимают, это парень лет тридцати, который просто выглядит придурковато, вот и… Сэм в это время начинает дрочить. Что?! Дрочить, говорит Солнцеед, ей-богу, ребята. Вот просто обхватил ствол лапой и давай наяривать. Вверх-вниз. И лицо у него было такое… словно он самого Господа Бога увидал! Ну ладно, верим. Сэм дрочит, а вертолет завис над ним и стрекочет. И англичашка мерзкий замолк. Потом раздается выстрел, щелчок просто. Сэм вздрагивает, и из колена его толчками кровь бьет. Прямо в воду… Она зеленая из-за освещения в бассейне, ночи, воды. Голос в мегафон говорит, что уважает мужество Сэма, но время пришло говорить правду и только правду. Само собой, в живых парня уже никто не оставит. Не та ситуация! И вообще вся эта история на страницы газет не попадет. Перед выборами в парламент Канады никому не нужно никаких потрясений, террористических движений в пользу независимости, никаких волнений и мятежей! Что эти русские, совсем с ума посходили?! Тут у нас мир да гладь, пускай у себя дома бардак устраивают! Все будет сделано быстро и тихо. Кого надо, ликвидируют, кого не надо – сами повесятся. Игры зашли слишком далеко. Мы вели заговор, позволяли ему разветвляться… наблюдали, как он из игры стал реальностью… не пресекли в зародыше, кстати!.. А теперь пора его уничтожить. Как? Элементарно. Ты знаешь, черная задница. Скажи нам, где сейчас писатель Лоринков и его дружок, Малыш Даун, и ты быстро и безболезненно умрешь, глядя в небо. Аой! Сэм, подрагивая лицом, хватается одной рукой за поручень бассейна, другой продолжает дрочить! Наяривает, как гитарист «Лед Зеппелин» на концерте, где целки от визга поклонниц лопаются! Голос в мегафон терпеливо вздыхает. Еще щелчок. Вторая нога Сэма пробита, кровь толчками выпрыгивает в воду. Развеивается, клубится… Сэм становится похож на гигантского черного кальмара… выпускающего в воду чернильные облачка. Голос в мегафон интересуется, вспомнил ли Сэм что-то? Мой черный друг, единственный порядочный человек, встреченный мной в Монреале, – и это больной СПИДом сексуальный маньяк-убийца! – говорит на ломаном… таком ломаном, что становится понятно, что он его специально сломал, английском, что понятия не имеет, где этот писатель Лоринков. И вообще, о чем это они, парни из вертолета, и какого хера им над… Снова щелчок. Сэму приходится перехватить свою дубинку левой рукой, потому что правая прострелена. Вода в бассейне уже почти вся черная. Голос в мегафон объясняет, что все это зашло настолько далеко, что Сэм явно начинает чересчур уж издалека. Нужно конкретнее! Он, конечно, – голос хихикает – не агент 007, но знает пару способов развязать язык всяким черножо… Подследственным, короче. А он подследственный? – спрашивает невинно Сэм. Голос терпеливо вздыхает, но Сэм успевает крикнуть, что стрелять еще раз не нужно и он сейчас все расскажет. Голос молча понимает руку, снайпер опускает винтовку. В доме затишье, так что пара ребят с надписью «СКВОД» на майках бросают в дверь мешок с белой мучицей… Спустя минуту слышны торжествующие крики – кокаин бодрит народ… Снова хлюпание… крики… чавкание… опять затрахались!.. Еще пара часов свободного времени, комментирует голос с вертолета. Ну так что, вспомнил он, Сэм? Сейчас, сейчас, хрипит наш добрый негр… барахтаясь в воде. Скажите только, почему им нужно его, Сэма, признание. Ведь ничего не стоит объявить Малыша Дауна и писателя Лоринкова в розыск… Как мы уже объясняли, скучая, поясняет Голос, все дело нужно замять, не поднимая шумихи. Он, Сэм, смотрел сериал «Икс-файлы»? Впрочем, какое там… Черная жопа прибыла к нам прямиком из Африки. Малообразованный мигрант. Ну ладно. Появляется откуда-то команда людей с прожекторами, экраном. И бедному Сэму, приговоренному к казни – загадка заключалась лишь в вопросе, будет она быстрой и безболезненной или долгой и мучительной, – показывают несколько серий кинофильма «Икс-файлы»! После Голос спрашивает Сэма, все ли тому понятно. Ага, мычит Сэм, слабеющий на глазах. Кровь-то убывает. Короче, дело замнут без шума, СМИ и полиции, объясняет Голос. Никаких розысков. Никаких объявлений по радио. Всех просто шлепнут. Первым выступить в амплуа шлепнутого… а-ха-ха… выпало ему, черному Сэму. Итак, где же писатель Лоринков и его сообщник, Малыш Даун? Сэм, все еще меланхолично надрачивая, спрашивает, нельзя ли уменьшить силу прожекторов, которыми ему в лицо светят. Дело в том, что он бы хотел умереть, глядя на звезды. Они в Канаде не такие же яркие, как у него дома, над алмазным прииском. Кстати, небольшая история перед тем, как… Ну мы понимаем. Тени кивают, прожектор куда-то убирают, и вертолет кружит над бассейном черным пятном. Британец, высунувшись из двери геликоптера наполовину, внимательно слушает. Из дома Лаврил Авин доносятся дикие крики. Кого-то оргазм прихватил за жопу. В общем, развивает тему Сэм, продышавшись и проморгавшись… – даже пернул пару раз… очистил кишечник вместе с совестью, так сказать… – как-то раз довелось ему охранять алмазные прииски неподалеку от того места, где прошел этот… как его… который, короче, под видом мирного исследователя стал открывателем маршрутов для колонизаторов и оккупа… Доктор Ливингстон? – спрашивает, явно скучая, Голос. Да! Точно! Извините уж, маста, мы именов-то ваших не запоминаем-то, бормочет Сэм. Глазами ищет звезду. Находит. Это Альдебаран. Ну что там дальше? – доносится издалека Голос. Дело молодое, любопытство и всякое, – говорит сквозь зубы Сэм. – Но пошли мы как-то с ребятами из охраны поглядеть на стоянку, где этот доктор отдыхал. Всех, кого можно, в лагере мы оттрахали, кого-то убили… Требовалось развеяться! Приходим и видим, что из-за дождя, который надысь прошел, дерево старое перевернулось и, не поверите, маста, под деревом был скелет, плохо сохранившийся, но все же… в чем, угадайте? Правильно, в пробковом шлеме и колониальной форме. Рванье, конечно. Сами понимаете, что по документикам мы и установили, что речь о самом докторе Ливингстоне идет. Мы так поняли, то, что в Англии похоронили, было демо-версией трупа. Для легенды. А настоящий Ливингстон так у нас, в Африке, и сгинул. Ну, спрашивает, помолчав, Голос. В общем, мы с ребятами скелет вытащили, да он развалился. Весь! Как игрушка старая! Осыпался, словно Британское Содружество в эпоху смены колониального режима на капиталистические и независимые. Остался только череп. Даже пустой, без плоти, волос и глаз, он хранил в себе что-то… такое, непередаваемо английское. Глядел с издевкой. Сэма это так взбесило, что он с парнями, которые знали его тогда как Мамба, взял этот череп в барак надсмотрщиков. Поставил на тумбочку дневального. Ну и? – спрашивает Голос, потому что Сэм снова замолк и смотрит на Альдебаран. Пока Солнцеед говорит все это, я вспоминаю со слезами на глазах, как Сэм рассказывал мне старинную легенду про Альдебаран. Когда-то, в эпоху древних народов, когда арабы были отважным и благородным племенем воинов, шедших от одного моря к другому – а не кучкой жадных долбоебов с трехтонными диванами и засранными плитами для готовки в Монреале! – один юноша увидал Альдебаран. Звезда показалась ему такой прекрасной, что он влюбился. Смотрел на нее и смотрел ночь за ночью. И вот как-то Альдебаран, который на самом-то деле был прекрасной девушкой, сжалился над юношей и забрал того к себе ночью. Но для этого, сказала звезда юноше во сне, ему следовало умирать на Земле, глядя на звезду… И вот, Али – так его звали… что, в общем, не удивительно! он же араб был! – вскочил на белого коня и поскакал в ясную ночь, когда и звезды и Луна видны отчетливо. Через всю пустыню… И врезался в порядки врагов. Те окружили его и изрубили. Но Али было уже все равно. Он сидел на коне, а после свисал с седла, наконец, свалился в песок – все смотрел и смотрел на Альдебаран, когда его рубили. После он закрыл веки, чтобы, открыв их, увидеть себя на ровной и светящейся поверхности чудесной звезды Альдебаран. И руки к нему протягивала его любимая. Так он обрел покой. Сэм верил в эту историю, плакал я, стоя на коленях над телом друга, пока голову мою сжимал, утешая, Малыш Даун, он верил… И свою историю про череп, череп доктора Ливингстона, он рассказывал англичашке, годдамну проклятому!.. зная, что сейчас умрет. Вот он и смотрел на Альдебаран в это время. А англичанин из вертолета уже терял терпение. Спрашивал, когда же конец истории, где же он? Конец? Тут Сэм чуть приподнялся, слабо улыбнулся и сказал – не отводя взгляда от Альдебарана… не отводя… – что конец уже в докторе Ливингстоне. В каком это смысле, попросил уточнить сотрудник британской разведслужбы во временной командировке в доминионе Канада. В прямом, пояснил Сэм. Они с ребятами – все как на подбор рослые негры, вооруженные, опасные – поставили череп доктора Ливингстона на тумбочку дневального и смазали глазницы вазелином. Это еще зачем? – не понял англичанин. Вертолет даже застрекотал тише и снизился над умирающим Сэмом в луже его крови и хлорированной воды. Чтобы трахать, пояснил Сэм. Каждый, кто заступал на дежурство, присовывал в череп доктора Ливингстона. В пустую глазницу, смазанную вазелином. Представляете? Причем, издеваясь, охранники ставили музыкальное сопровождение. Иногда что-то с шотландской волынкой, а иногда «Правь, Британия, правь…». Только представьте! Правь, Британия, выводит дрожащим голосом какой-то английский педик, а черный потный капо, расстегнувшись, сдрачивает в череп доктора Ливингстона под дружный хохот барака. Даже заключенные смеялись! При этом над черепом повесили фотографию принцессы Дианы, чтобы процесс можно было осуществить физиологически. За те три месяца, что череп продержался, он буквально покрылся весь изнут… Когда голова Сэма ушла под воду, кровь забила толчками из лба. Англичанин не вынес национального унижения… Дослушав конец истории – попавший прямиком в череп доктора Ливингстона – я улыбаюсь печально. Сэм остался верен себе. Спас нас с Малышом Дауном ценой собственной жизни. Так и не выдал… Верный Сэм. Верный, как собака. Умер он тоже как собака. В чужой, ненужной стране, в луже воды и крови. Зато глядел на Альдебаран! Я надеюсь, он там, на этой звезде, – говорю я тихо, стоя над телом Сэма. Обвожу глазами собравшихся. Разумеется, верить никому из них нельзя. Объяви полиция, что меня разыскивают, уже через час каждый из них позвонил бы, чтобы получить награду. За сотню долларов продадут! Я знаю историю про грузчика, который за триста долларов заложил приятеля, с которым делил хлеб, воду и страп почти год. Что-то такое с тем было связано… какая-то история некрасивая. Следовало дать показания. Парень дал их за три сотни. Три сотни! Думаю, за меня бы и пару тысяч не пожалели. К счастью, по словам Солнцееда, в розыск нас не объявили. Поэтому, кстати, мы с Малышом Дауном держим свидетеля при нас. Боимся отпускать! Тоже ведь заложит! Там, на лужайке, он просто испугался попасть под горячую руку легавым. Схлопотать пулю не хотел! Те, пристрелив Сэма, стали собираться. Скрутили ковровые дорожки, замели следы и даже Сэма из бассейна вынули. Залепили лоб воском, завернули в саван и вкололи в руку лошадиную дозу героина. Мол, сам ушел. Сам пришел, сам ушел. Добро пожаловать в Канаду. Но я даже благодарен ублюдкам за это… По крайней мере, Сэм выглядит спокойно, умиротворенно, да и дырки во лбу нет. Мы не рассказываем грузчикам причины смерти Сэма. Просто сообщаем, что наш товарищ умер и хорошо бы попрощаться. Собираем в грузовых компаниях по перевозкам десять самых чистых покрывал. Это сложно. Но мы справляемся. Пропитываем одеяла всяческими маслами, духами, туалетной водой, кто-то даже пачку мыла украл… Хотя почему кто-то! Речь о Диме, Диме-полицейском. В результате наш Сэм начинает пахнуть, как иммигрант, решивший с отчаяния вокруг башни «Радио-Канада» прогуляться[87]. Учитывая некоторые пристрастия покойного, не так уж это и странно. Кроме того, Малыш Даун настаивает, чтобы похороны Сэма прошли по твердо установленной еще в древности процедуре. Мне все равно. Я убит горем. Вот уже третий день околачиваюсь по Монреалю, с женой связываюсь посредством лишь записочек… Наверняка за квартирой следят! Вру ей, что у меня запой, что я у любовниц, но она-то прекрасно и по почерку понимает, и по голосу… – один раз я звонил с телефона-автомата – что явно тут что-то не то… Говорю, что скоро все кончится, что еще чуть-чуть потерпеть нужно. Я надеюсь, что говорю правду. Верю себе. После похорон Сэма намерен отправить семью домой. Денег по-прежнему нет, но я кое-что придумал… сумасшедший план… Но разве бывают у меня другие? Но это потом, сейчас я должен отдать последний долг Сэму. Специально для прощания мы с ребятами подогнали ему грузовик. Старенький, конечно, но на ходу. Demenagement-minus – написано на его борту. Тормоза давно отказали. Хозяин компании, шельма Игорь, просит подкладывать под колеса кирпич, если нужно припарковаться. А на ходу? Просто соскакиваешь и упираешься ногами в асфальт, а руками держишь зеркала. Так и тормозишь! По мнению Игоря, этот грузовик должен прослужить еще несколько десятков лет. Он ошибался! Но даже не может сказать, как сильно сожалеет о своих заблуждениях. Раскаивается! Дело в том, что рот его заклеен скотчем… И не только его! Кроме Игоря, в грузовике лежат и другие представители малого бизнеса перевозок Монреаля. Сережа Грей с перекошенным лицом… Маленькая Виктория, которая привязала свои сиськи к палке и машет ей перед глазами грузчиков… Какой-то совершенно неизвестный мне молдаванин Юра… Гигант Зураб, специализирующийся на предметах класса «экстра» – пианино, металлические сейфы… – но платит за это стандартные тринадцать долларов в час… Сергей из «Весттранса», который изловчился отсосать себе сам, лишь бы парни продолжали погрузки… Видимо, его схватили свои же, поэтому Сергей и сейчас находится в позе гуттаперчевого парня. Обошлись без скотча! Еще парочка человек, мне незнакомых. Кроме них, в салоне лежит баптистский пастор Валера. Я понятия не имею, каков он на самом деле! Говорят, он построил компанию по перевозкам как настоящую маленькую секту. Много разговоров о Боге, смирении. Десять грузовиков дал ему Господь! А еще – тонны липкой ленты и ворохи одеял. Он состоялся! Говорят, он король перевозок Монреаля, самый могущественный из директоров, и его компания самая богатая. Его грузовики снуют по городу днем и ночью. Перевозят иммигрантов, клопов, мебель, вшей, хлеб, проституток, телевизоры, ржавые холодильники. Он баснословно богат! Ну разве не ирония судьбы в том, что Валера появляется на страницах этой книги ровно на несколько минут? Но у меня не было времени познакомиться с ним, совсем не было… Так что Валера, блеснув ничего не понимающими глазами – я свечу в глубь грузовика фонариком грошовым, из «Долларамы»[88]… пропадает. Навсегда. Все они славные ребята. Давали нам работу… Потому и умирают! Мы хотим слить их души воедино. Отдать энергетику Сэму! Мы запираем грузовик. Блокируем колеса. По лестнице поднимаем наверх одеяла. Укрываем ими последнюю колесницу нашего павшего товарища Сэма. Потом приходит черед самого Сэма. Мы усаживаем тело в кабину, на место водителя. Кладем безжизненные руки на руль. Запираем двери. Вновь поднимаемся на возвышение. Из грузовика доносятся стоны… Это не только владельцы компаний по перевозкам! Там клиенты. Мы отобрали десять самых лучших из них. Были конкретные предложения, с адресами и телефонами. Но я настоял на том, что-бы мы выбирали типажи. Так что никто не пострадал персонально. Судьба оказалась слепа и в этом случае… В грузовике оказались Жадный Богатый Квак, Скупой Англофон, Нудный Араб, Индус-Засранец, Негр-Прощелыга-Который-Не-Хочет-Платить, Укуренный-Левантиец-С-Дорогой-Старой-Мебелью, Пожилой-Квак-На-Пенсии-Которому-Не-Дает-Покоя-Путин, Многодетная-Семья-Молодых-Кваков-На-Пособии-По-Безработице, Семья-Богатых-Молодых-Кваков, Бестолковая-Магребинка-Которая-Путается-Под-Ногами-С-Коробками… А еще – пара сучек из Emplois Québec, которые никак не хотели давать нашему Сэму право на пособие по безработице. Все они завернуты в одеяла, тоже пропитанными благовониями. Сэм уйдет в свой последний путь вместе с клиентами и хозяевами, десятью новыми страпами, которые женщины грузчиков украсили драгоценностями, и в новеньких строительных ботинках со стальным носком, купленными за 79 долларов 99 центов в закрывающемся из-за кризиса магазине «Канадиен Тайер». Кроме всего этого добра, сгореть в грузовике на великом жертвенном костре предстоит и миллионеру Брюблю. Выманить его мне удалось, конечно же, на запах манды и денег. Брюбль умрет потому, что вертолет, улетавший от дома Лаврил Авин, оставил после себя не только примятую воздушной волной траву, но и бумажку. Клочок бумажки. Там оказалось кое-что о подозрениях Мишеля, его соображениях относительно Армии Освобождения Квебека… Наконец, парочка адресов… Включая мой! Так что мы выманили с Малышом Дауном ублюдка. Сказали, что нашли покупателя на дом. Брюбль ничего не заподозрил! Иммигрант – легкая пожива! Так что он совсем не ожидал, что мы с Малышом Дауном оглушим его, свяжем и притащим сюда, на Монт-Рояль! Везли в инвалидном кресле, будто плохо стало. Ему и стало! Жить, жить, билось в глазах несчастного уродца. Но время его вышло, выкапало из него, как вода из скалы под Монреалем. Этот город сошел с ума, как-то поделился со мной один весьма грамотный франкоканадец, потому что стоит на месте проклятой индейской стоянки. Тут дьявольское место! По мне, так оно ничем не отличается от любого другого. Вся Земля разломана. Скомкана, как бумажка. Дьявол везде, не исключая деталей. Идиоты же ищут его в примечательных местах. Можно подумать, он достопримечательность какая. Дьявол – это обыденность! Повседневность. Сэм не любил ее, никогда. Всю свою жизнь он посвятил тому, чтобы жить удивительно, не как все, оригинально. И пусть, говорю, на этом пути он оступился и упал в канаву массовых убийств в Африке, а после серийных сексуальных преступлений в Монреале, он все равно остался тем, кем был. А кем был Сэм? Настоящим товарищем. Преданным другом. Юношей, влюбленным в звезду Альдебаран. Пускай его срака была черной, пускай пот его был чересчур вонючим… десны синими, а белки – красноватыми, пускай член у него был в тридцать сантиметров и толстенный, как копье Нибелунгов, чему мы все завидовали… он был нашим другом. Опорой и правой рукой. Особенно если надо подрочить или стиральную машинку по винтовой лестнице снести. Он был педик, негр и ВИЧ-инфицированный. И я любил его. Так прощай же, Сэмми. Возвращайся на Альдебаран, говорю, и чувствую на лице слезы. Малыш Даун взмахивает рукой. К грузовику бросаются фигуры, суетятся. Вынимают кирпичи из-под колес. Чиркают зажигалкой. Минута… пять… десять… Постепенно пламя охватывает грузовик, и тот разгорается. Все жарче! Пылает! Раскален! Раздаются крики жертв. Несчастные бьются о грузовик, пытаются раскачать его… Бесполезно! Они – слуги Сэма на Альдебаране. Они станут рабами его, безмолвными тенями. Подавать на стол, убирать постель. И, конечно, перевозить! Все они будут грузчиками Сэма, когда тот пожелает переехать с Альдебарана на, скажем, Полярную Звезду. Или куда-нибудь в созвездие Южного Креста. Куда угодно! Мы не только убили их тела, мы души их похитили! Но я не чувствую жалости. Пылающий грузовик медленно катится к каменной ограде, после чего переваливает через нее и несется по склону горы Монт-Рояль прямо в даунтаун… На небоскребы! Снопы искр, крики погибающих рабов, и ладья, ладья в вечность на колесах. Мы подарили Сэму поистине королевские почести! Прощайте, Ваше Черное Величество. Прощай, друг. Прощай, император Африки, Монреаля и Тихого Океана. Общаясь с тобой, я понял всех этих психов вроде Бокассы. Вы, африканцы, и правда императоры, вы и правда короли. Вы раса господ. Поэтому мы, белые, унижали вас и держали в цепях. Каждый из вас – дворянин. Но ты… Ты был великолепнейшим. И мне будет не хватать тебя. Хотя, впрочем, мы скоро увидимся. Очень, очень скоро. Так что попридержи для меня ворота на Альдебаран распахнутыми. Я вот-вот. Пусть и слегка с опозданием, но… Какой же грузчик является на заказ вовремя!

* * *

Начало октября. Чайки высокомерно поглядывают на людей, оставшихся в Монреале, как на придурков. Сами собираются улетать, очевидно же. Совершенно открыто! Внаглую чистят перышки, копошатся, суют клювы в задницу, где у них там спрятаны сальные железы всякие, а потом смазываются жиром полностью. Как пловцы! Видел таких на берегу Сен-Лоран прошлой зимой. Похохатывая, сытые, веселые кваки снимали с себя куртки на меху, шубы, дорогие пальто. Рядом стояла камера, бегали люди с микрофоном. Profitez vous de la nature[89]. Кваки, облачившись в шерстяные свитера, натягивали на себя гидрокостюмы и с радостными криками прыгали в прорубь, специально для них заготовленную. Сверху, с набережной, на них глядел я и еще пятнадцать парней из моего отряда докеров. В те две недели мне повезло, устроился на работу в Старый порт. Двадцать пять долларов в час! Часов, правда, мало. Вызывали и ночью. В любом случае это богатство, огромные деньги свалились мне на голову! Как сейчас – дерьмо чаек на мою машину! Судя по количеству этого дерьма и частоте, с какой птицы его на машину извергают, я должен сказочно разбогатеть уже в ближайшее время. Но чайки обманывают! Они всегда врут… Лицемерных птиц нет в Монреале зимой. Они лишь обещают ветер, странствия, головокружительные высоты. В самый нужный момент они сливаются. Улетают куда-то зимовать. Как и франкоканадцы, заманившие нас в свой парадиз. Но те, группка молодежи, развлекались! Получали удовольствие от зимы! Сразу видно, что они редко ее на себе испытывают, часто летают в теплые края. Ныряли они в Сен-Лоране. Мы – большей частью иммигранты, но русским среди которых был только я, а остальные португальцы, венесуэльцы, аргентинцы… – какая-то мафия там у них была, как-то они там только друг друга устраивали, поэтому очень удивлялись залетному мне… – смотрели на них, как на инопланетян. Похолодало, очень, и мы все никак согреться не могли, хотя в тот день прибыли целых два сухогруза из Панамы. Казалось бы, носи да грейся. Мы и носили! Но мороз стоял такой лютый, что согреться даже от грузов не получалось. Разбились на две группы. Одна забегала в ангар, пока другая работала. Так и бегали. Туда-сюда. А радостные «кваки» в это время что-то там снимали подо льдом и водами реки Сен-Лоран. Иногда кто-то, кивнув небрежно в нашу сторону, что-то говорил другим. Снова раздавался звонкий хохот. Я так понял, они шумели вместо чаек. После, когда парни уже шли на стоянку к своим красивым авто, один поднял руку вверх и задорно крикнул – salut travailleurs![90] Я не выдержал, ответил. Подняв руку, крикнул – salut bourgeois![91] Это зря… Бригадир позже отозвал меня в сторону. Само собой, бригадир – «квак»… Тревожно глядя на меня – ни дать ни взять Чапай проводит профилактическую беседу с бойцами краснознаменного батальона имени Чапаева, конечно! – сказал, что заметил во мне некоторую злость. Агрессию… Это очень плохо, Владимир. Нужно поговорить об этом. Обсудить… В противном случае он будет вынужден написать письмо об этом в дирекцию порта. Мы оба знали, что бригадир блефует. Бояться имело смысл, только если бы меня взяли на работу, а меня, конечно, на нее не приняли. Я просто замещал кого-то, затыкал дыру. Само собой, никто этого не подтверждал, все врали. Просили работать старательнее, намекали на возможные перспективы и болтали про хорошие комментарии клиентов. Но, во-первых, наши клиенты жили в Панаме, а во-вторых, никто тебе просто так хорошего места не даст. Хоть ты разорвись на части. Все это я уже проходил – в самом начале – прилежание, старание, доказать свою необходимость компании… Какое-то еще дерьмо. Истина заключалась в следующем. Если место дерьмовое, стараться смысла нет, а если оно хорошо, тебя просто взяли на пару дней, пока чей-то друг на больничном отдыхает. Так и случилось! Спустя две недели Коста – португалец, я сразу Мейлера вспомнил, и оказалось, что у Косты есть родня на Кейп Коде, – вышел на свое место. А меня попросили. Но я уже битый был, не обиделся. И про болтовню о перспективах напоминать не стал. Просто взял свой рюкзак, куда прятал все, что мог украсть, – это тоже входило в правила игры… сумки не досматривали… – и убрался куда подальше. Как и велено! А Старый Порт остался. И Сен-Лоран. Все еще течет, хотя я вижу его все реже. Стараюсь не глядеть на реку, не подходить к ее берегам, уж больно стремительно течение. Захватит, унесет, оглянуться не успеешь, очухаешься на Крайнем Севере. Ногу будет глодать морж, по спине – прогуливаться засраные чайки, а в глубине под тобой – плюхаться в гидрокостюмах сытые, довольные кваки. Салют, буржуа! К тому же есть новости от Лаврилки. Она беременна. Вот так вот! Спустил всего разок в сучку, а она уже с приплодом. Ну и что прикажете делать? Я спросил Лаврил об этом, ненавязчиво так намекнул… но она непреклонна. Говорили мы по телефону. Он тренькнул, я вздрогнул, потому что это был другой номер, другая трубка. Вот уже третью неделю я спал у Малыша Дауна. То в сарае, где его родители садовый инвентарь хранили, то под кроватью его. Старик со старухой все время отдыхали в городе. Прием в Опере, бал в благотворительном собрании. Скучающие миллионеры. Так что Малыш Даун прятал меня. После похорон Сэма легавые тоже стали суетиться. Не думаю, что убийцы из спецслужб им что-то сказали, но сам факт появления в Даун-Тауне пылающего грузовика с тремя десятками тел на борту… После такого даже полиции Монреаля пришлось начать работать! Что-то делать, как-то задницу поднимать, отрывать ее от дивана, проклятую! По городу выставили больше патрулей. Граждане начали звонить по малейшему поводу. Заговорили о банде маньяков. Непонятном преступлении. Загадочном убийстве. Могу перечислять дебильные заголовки припадочных журналистов еще вечность. У них ведь на все сто тысяч штампов найдется! Но времени нет… Заботы одолевают… Итак, Лаврил беременна. Но как так? Почему так рано? Ничего странного, объясняет мне Аврил. Я взял трубку, потому что этот номер мне купил персонально Малыш Даун и о его существовании никто, кроме нас с ним не знал. Сам Малыш отлучился на процедуры в город… Вроде его там заставляют плавать с дельфинами, чтобы слегка расслабить. А я лежу в его детской кроватке да гляжу в потолок. Раз звонит кто-то, значит, номер дал Малыш Даун. Вот я и беру трубку. Лаврил говорит мне, что залетела. Объясняет, что проверяется в этом смысле каждую неделю. Жизнь «звезды» – очень яркая и удивительная. Кокаин, вечеринки, шампанское. Всего не упомнишь. Разумеется, она уверена. Само собой, она залетела от меня. Малыш Даун ее трахает редко, и предпочитает в… ну… в общем, я понял? Ну-ка, ну-ка, оживляюсь я. А поподробнее? Лаврил вздыхает. Мне лишь бы про трах поговорить, лишь бы трахнуться, я помешан на сексе, животное. Как меня жена вообще терпит-то? Поэтому и терпит, сладкая, парирую я. Ну да неважно, продолжает Лаврил. Религиозные убеждения не позволяют ей прервать беременность. Какие такие?! Я, конечно, ничего об этом не знал, потому что, как и всякое грубое, сексистское животное, интересовался только тем, как бы сунуть свой член – она признает, что это было ммм… довольно приятно… такой мммм большой… такой ммм толст… о чем это она, ах да… – в женщину. Конкретно в Лаврил Авин. А я-то думал, что это она ко мне прицепилась, чтобы ревность Малыша Дауна вызвать, парирую. И как всякое животное, шпарит Лаврил как по-писаному, я даже не поинтересовался глубоким внутренним миром Лаврил… Ее воззрениями на религию… жизнь… смерть… экзистенциальные мотивы ее творчества. Послушать сучку, так она Шестую симфонию написала! А ведь речь идет об обычной певичке, которая эксплуатирует образ школьницы в своих перезрелых клипах. Лживая дрянь! Так и говорю Лаврил, но та абсолютно спокойна. Наверное, лекарствами накачалась или, с психоаналитиком взявшись за ручку, со мной сейчас разговаривает. А скорее всего, и то и другое. Так вот, если бы я соизволил поговорить с Авин перед тем, как в ее раскрытые ноги член свой совать – хотя она признает, что да, это было… ммм… в некотором смысле приятно, – то узнал бы, что она придерживается в каком-то смысле необычных религиозных воззрений. А именно? Ну это учение гуру Джона Седрика Инханариту. В 70-х годах прошлого века, изучив опыт шаманов центрального нагорья Южной Америки и духовные практики инк… Тут слух можно отключить. Речь идет о старомодной смеси всякого индуистского дерьма с шарлатанством индейцев. Все, как и полагается, густо замешано на гашише, болтовне про равенство и братство, и, конечно, не обошлось без прав женщины. Еще бы! Когда я захочу сколотить секту, начну болтать о правах женщины в первую очередь. Баба ведь – самое благодарное поле. Из них самые ярые неофитки выходят. Ну и, конечно, заканчивает свой спич Лаврилка, все это означает, что они никогда не прерывают беременность. Стало быть, в ближайшее время она разродится ребеночком, бэбиком… Что я по этому поводу думаю. А что мне, ошарашенный отвечаю, думать? Это манда Лаврил, яичники Лаврил, ее, так сказать, потроха. Стало быть, ей и решать. Все как в ее песне. «Я сама решу, что мне делать с собой». Так, кажется? Или что-то в этом роде? Ну та песня, за которую ей Грэмми вручили. Или Нобелевскую премию по музыке? Вообще-то, жестко парирует Лаврил, я тоже имею некоторое отношение к происходящему в ее, как я выразился, яичниках. Хотя речь на самом деле, животное я сраное, идет о ее матке. Конечно, чего ждать от малообразованного иммигранта, которого впустили в Канаду исключительно из… Впрочем, она должна взять себя в руки и попросить у меня прощения за этот исключительно ксенофобский выпад. Вот до чего девчонку общение с малообразованными иммигрантами довело. Так или иначе, а я тоже причастен к случившемуся. Стало быть, решать этот вопрос нам нужно вместе. Но она ведь уже все решила, говорю я. С одной стороны, а с другой… О боже. Их этому на курсах ораторов здесь учат. С одной стороны… с другой… учитывая все мнения относительно данной проблемы… не стоит и забывать о таком не очень популярном, но все еще распространенном заблуждении, как… Прошу Аврил быть покороче. Выражаться яснее. В конце концов, у меня на хвосте все спецслужбы Канады. В смысле, всего одна, но мне и этого достаточно. Травоядные провинциалы обернулись хищниками. Слышала ли она, что случилось с Сэмом? И с грузчиком Димой-полицейским? Тот, бедолага, фигурировал в моих фальшивых отчетах Армии Освобождения Квебека как ценный специалист-подрывник. Подрывник! Бедный Дима задницу бы свою подорвать не сумел. В Полицейской Академии он только и делал, что стриптиз танцевал да проституток на такси развозил. Иногда насиловал их за это… Но чтобы взорвать что-то?! И вот Дима погиб. Якобы совершенно случайно. Будто бы перевозил одного алжирца, и у того плита оказалась не электрическая, а газовая. Я бы на месте Димы уже насторожился. Уже! В Монреале ведь нет газового отопления, здесь на электричестве готовят. Везде! Но Дима, самоуверенный глупый Дима, самоуверенный и глупый вдвойне – как полицейский и как молдавский полицейский – не обратил на зловещий признак никакого внимания. Он носил вещи, кряхтел, забалтывал хозяина, чтобы растянуть срок перевозки как можно дольше, еще пять долларов выручить… четыре… два… один… пуск! Прогрохотал взрыв, и от грузовика осталось несколько кусков покореженного металла. И Димина голова. Глаза ее были выпучены. Он словно говорил мирозданию – а где же мои чаевые… я же работал… потел… это все ради детей. Хозяин квартиры загадочным образом пропал. Вообще. Полиция решила, что это из-за взрыва, газовое что-то. Но я-то сразу понял! Диму грохнули, замочили, как самого последнего гребаного убийцу. Как собаку! Без суда и следствия! Решили, что он подрывник, и расправились с ним таким вот образом! Так что я бросаю труб… Лаврилка успокаивает меня. Говорит, что звонит тоже со специально купленного номера. Спрашивает, уверен ли я, ведь… Конечно! Ей-то бояться нечего! Она, Тюрдо, Докер, Делин эта… Да даже и Максим с Надеж и Каролин! Они местные! Им ничего не сделают! Максимум приговорят к году исправительных работ. Вступятся франкоязычные интеллектуалы. А нас, иммигрантов, передавят, как клопов. В конце концов, это выгодно! Какая спецслужба не мечтает разоблачить антигосударственный заговор… Да еще и к выборам! Просто подарок! Но ведь это и в самом деле мог оказаться случай. А Виталик-засранец, спрашиваю горько. Двое детей! Двое сирот. Как, в чем дело, сокрушается Лаврил. Да все просто! Виталик-засранец поехал на вызов… Довольно подозрительный, кстати. Но грузчикам ведь плевать, им лишь бы деньгами пахло. Приехал, говорят, в какой-то трехэтажный дом километрах в ста от Монреаля. Работы было на трое суток и пятерых. Виталик пожадничал, решил все сделать сам. Этого и следовало ожидать! Ведь именно он больше всех про вред крысятничества разглагольствовал… Соловьем разливался! Перед тем как начать работы, толстый иранец, представившийся хозяином, предложил Виталику хорошо покушать. Тот согласился. Ну и что? А то, что я Виталика в отчетах специалистом по ядам представил, совершенно уникальным, строго засекреченным. И, спрашивает Аврил, уже, впрочем, зная, что я скажу. Да, так и есть. Парня нашли синим. Нафаршированный буквально всеми возможными и невозможными – органическими и неорганическими – ядами! Там нашли и сопли королевской кобры, и язык шипастой гадюки, и слизь медузы оранжевощупальцевой, и немножечко праха из гробницы Тутанхамона. Все, чем можно отравиться на планете Земля, подложили Виталику-засранцу в его жирный бургер. Тот нашли в желудке даже не разжеванным. Еще бы! Всего один-то бургер! Да Виталик его проглотил, не жуя! Убийцы знали пищевые привычки жертвы. И еще одна деталь, от которой у меня кровь в жилах застыла, как будто в Квебеке этом проклятом уже стукнули январские морозы. На лбу покойника лежало яблоко, а в руках он держал бутылочку пива. Кто-то знал, все знал! Речь даже не о воображаемых биографиях, которые я своим грузчикам навыдумывал ради двадцатки… Кто-то знает и правду! Значит, есть стукачи среди своих! Теперь она, Лаврил, понимает, почему я не хочу с ней встречаться? Речь идет не о страхе, не о желании сложить с себя ответственность за беременность Авин… Я не знаю, кому верить! Кого убьют следующим? Ребята из Фронта Освобождения просили меня успокоиться, как и грузчики, да только я, в отличие от них, умен и знаю, что случайностей в жизни не бывает. Не случается случайностей! Убили, их всех убили! Лаврил, теряя терпение, говорит, что она всего лишь хотела бы поговорить об отцовстве. Деньги у нее и так есть, а в мужчинах она окончательно разочаровалась. Как это?! А вот так! Все мы – отвратительные, самовлюбленные, невыносимые олухи, которые не умеют ценить предложенного им дара. Малыш Даун – такой же! Уж сколько она его ни молила – в ногах ползала! – а он так и остался к ней равнодушен. Так что она выбрала свободу! Любовь с Личностью! Что это она имеет в виду… Да только то, тупица я несчастный, кричит торжествующе в трубку Джудит, что Лаврил теперь со мной. Вот это поворот! Ай да девчонки! Джудит, сучка, сорвала-таки куш. Слышу звуки борьбы. Лаврил возвращает себе телефон. Понятно, говорю, кто тебя сагитировал… Ничего личного у нее, Лаврил, ко мне нет, говорит Лаврилка виновато и чуть печально. Сразу слышно, член мой забыть не может! Если мне угодно знать, и трюк этот с беременностью – в смысле, это правда, но она специально предохраняться не стала – она провернула не по доброй воле. Кое-кто попросил. Да кто же, спрашиваю. Ах, какие вы, мужики, слепцы, вздыхает помудревшая Лаврилка. Ничего не понимаю. Брожу в волнении по комнатке Малыша Дауна. Километр туда, километр сюда. Листья стучат в окна, вываливаясь из крон деревьев Отремонта. Как рыбешки в стае кружат! Ну как же, милый, терпеливо объясняет Лаврил. Я ведь уже знаю, что Малыш Даун влюблен в твою жену. Вот он и попросил ее, Лаврилку, залететь от меня, чтобы, значит, жена меня бросила. Женщины очень нервно относятся к подобного рода происшествиям, говорит Аврил чуть виновато. Особенно если происшествия эти происшествуют с их мужьями… Так-так, говорю. Ну а если она не узна… Думаю, Малыш Даун все уже рассказал твоей жене, говорит Аврилка. Вздыхает. На заднем фоне – злорадный хохот Джудит. Мир вокруг меня слегка трясется… шатается… Все как-то навалилось сразу. Иначе, впрочем, и не бывает! Ладно, говорю, ладно. Ну так что же нам делать с ребе… Да ничего, говорит Лаврил. Она собирается вырастить его хорошим, ответственным, порядочным человеком, воспитанным, мудрым, физически и духовно развитым, короче, прямой противоположностью отцу, ядовито встревает в разговор Джудит. Это понятно, говорю. Так что, согласен я признать отцовство, спрашивает Лаврил. Теперь-то – какая уже разница, отвечаю. Насчет алиментов и фамилии мне беспокоиться нечего. Они с Джудит обо всем позаботятся. Они даже и имя уже выбрали, в честь лауреата Нобелевской премии мира. Ведь Лаврил не какая-то пустоголовая певичка и мохнатка на ножках, как мы, бессовестные мужики, думаем! Она гражданин, у нее есть гражданская позиция, взгляд на происходящее в мире. Она очень расстроена ситуацией с окружающей средой… в Африке еноты вымирают… США океаны загрязняют… да и все эти войны между Ираком и Северной Кореей – просто ужас какой-то! Ну ладно, ладно. Демагогию-то разводить не надо, чай, не «Грэмми» получаешь. Остается один момент. Ну а отчество, говорю. Его-то хотя бы можно оставить? Запросто, сладкий. Твоего сына будут звать Барак Владимирович Авин. Нравится?! Возразить нечего. Кладу трубку. Перед этим Джудит, сучка бессовестная, спрашивает меня, что там с выступлением Армии Освобождения и Независимости Франкоязычных Территорий Так Называемой Канады. Все готово? Личные трения, некоторая неприязнь не должны мешать нам выступить единым фронтом на защиту наших глобальных интересов. Все как намечено? 20 октября? Да, говорю, да… Звоню жене, отбросив осторожность. Та не берет трубку. Приходится выбираться из дома родителей Малыша Дауна самому. Маленький засранец все еще не вернулся. Как ни странно, я на него не сержусь. Любви покорны не только все возрасты, в ней еще и все приемы разрешены. Уличная драка она, вот что эта ваша любовь! Приходится ждать на углу Шербрука, пока мимо не покатит грузовик перевозочной компании, впрыгивать на ходу. Водитель – кажется, это Сергей-дальнобойщик – что-то у него там в очередной раз не срослось, снова кинули! и будут кидать, пока в компанию к американцам не устроится, иммигрант здесь для того и нужен – чтобы кинули! – угрюм… Здоровается кивком. Смерть Димы-полицейского и несчастного Виталика-засранца всех ошеломила. Задуматься заставила! На похороны собирали все грузчики. Смерть в Квебеке стоит около 50 тысяч долларов. Местных закапывают по страховке. Грузчик себе страховку на похороны купить не может, дорого. Лотерея, снова лотерея… Диму-полицейского отправили домой, в Молдавию. Жена обратно не уехала. Сказала, что теперь будет открывать для себя жизнь. Дима ведь бил ее! Ревновал! Теперь же, когда тиран ее жизни ушел, можно и прелестей свободы вкусить. Можно подумать, свобода – это торт, который со стриптизершей на праздник подают! Как Делин, вспоминаю я вечеринку в доме Лаврилки. Так что там Малыш Даун? Я даже слегка беспокоюсь из-за него. Несчастная безответная любовь. – это так грустно. Даже и подрочить не с кем. Ни малейших сомнений в жене у меня нет. Думаю, она недостаточно времени провела в Канаде, чтобы дать малышу с синдромом Дауна только за то, что тот малыш и у него есть синдром Дауна. Опять же, некоторые сексуальные пристрастия и привычки… Проблема Малыша Дауна сейчас в том, что он, как и все безответные влюбленные, может понаделать кучу глупостей и принести массу вреда самому себе. А я все-таки в некотором смысле крестный отец засранца. Своими руками его убивал! Интересно, думаю, где же он все-таки. Сергей прячет меня под парочкой одеял. Едва не задыхаюсь под ними! Едем по Декари, сворачиваем на Кот-Сент-Люк. Мне повезло сегодня, заказ – в русском районе. Ну как русском… СССР осколком вонзился в ребра Монреаля в районе Кот-Сент-Люк. Бах! И торчит теперь, кровь из-под него сочится – в виде пышных причесок советских женщин, застрявших в 70-х, анекдотов про Брежнева в местных русскоязычных газетенках. Скоро и гниение начнется! Сергей высаживает меня как раз возле магазина с русскими продуктами. Матушка-горчица, батюшка – ржаной хлебушко, сеструшечка-колбасочка, братишечка-самогончик. Ух ля, тополя. И все это – под вывеской, на которой пляшущего гопак казака изображает утомленный занятиями в балетной школе семит-гомосексуалист. Проскальзываю внутрь. Покупаю, ради маскировки, несколько пакетов семечек. Роняя их по пути… оставляю ложный след!.. забрасываю пакеты в мусорные баки на углу. Лицо я гладко выбрил в доме Малыша Дауна, а на голову напялил парик его мамаши. Что-то вонючее – кажется, духи – и невыносимо щекотное. Перед домом явно вижу двух подозрительных типов. Плащи топорщатся. Кажется, автоматы у них под плащами. Крадусь по стоянке, прячусь за автомобилями. Открываю свой, проверяю, все ли в порядке… Так и есть. Все, как я просил, – в багажнике. Сэм, старый добрый Сэм, перед смертью исполнил мою просьбу. Кажется, то был единственный человек, которому от меня ничего не нужно… Преданный друг! Закрываю тихонечко багажник, ползу под автомобилями под балкон квартиры. Стоянка вся в камнях… трещинах. Ничего, это общий уровень дорог Квебека! Много воровства. Итальянцы! Мафия… Между прочим, они-то мне и нужны… С Марио мы о встрече уже договорились, он ждет. Подвоха я с его стороны не боюсь, потому что иметь дело с бандитами куда проще, чем с иммигрантами или властями. Первые тебя обманут и предадут, потому что им «тяжело жить», а на самом деле потому, что они подонки. Вторые – под сурдинку болтовни об интеграции, стабилизации, социализации, – потому что им «тяжело жить», а на самом деле из-за того, что они подонки. Трудно встретить хорошего человека! Я его даже и в зеркале не вижу… На балкон я подтягиваюсь, хорошо, второй этаж всего. Быстро переваливаюсь через перила, вползаю в квартиру. Дети рады! Папа, как всегда, не подвел, оправдал надежды. Появился самым неожиданным образом. Дочь от радости визжит даже! Приходится по заднице шлепнуть, чтобы к ноткам торжества примешались оттенки горечи и обиды. Лежа на полу – чтобы в окнах не увидели – объясняю Ирине ситуацию. Бедняжке уже все равно! Лишь бы отсюда, лишь бы домой. Но как же я? Уже 20-го поеду за вами, говорю. Итак… Через несколько часов я, свернувшись в калачик в сумке на колесиках – весь Монреаль с такими по супермаркетам шарится… туда складывают жратву те, кто еще не может позволить себе купить машину, или те, кто уже разорился, – вздрагиваю, когда колесо в трещину на асфальте попадает. Докера-взяточника про себя матерю. Жена выволакивает меня на улицу, скидывает в багажник. Звуки, хлопки, темнота. Мотор… едем куда-то… я чувствую, что успокаиваюсь. Дремота нападает на меня. Какая разница, когда и как. Конец неизбежен. Красивая дама в белом платье и с холодными руками обнимет меня, и я забуду все. Себя забуду. Нет, она не будет выглядеть, как моя жена… Моя жена – горяча. Она – сама жизнь. Ее руки – Солнце. Смерть же прикоснется ко мне своими руками, как вершиной самых заброшенных гор. На кончиках пальцев Ее Величества Смерти – заброшенные деревни, замерзшие насмерть альпинисты, лежащие вдоль проторенной тропы, остатки пищи и одеял, чья-то нога и труп, навсегда замерший под коростой льда. А у моей жены на кончиках пальцев – дым угольков, покрытых тончайшим слоем пепла, но ярко светящихся из-за адского жара. Моя жена – нутро вулкана. Я часто бросаю в нее нож, чтобы достать тот обугленным и воткнутым в булыжник самой причудливой формы. Взрыв! Пепел! Не один город похоронила моя жена. Так что я даже слегка опасаюсь, когда багажник открывается и меня рывком вынимают на свет божий, расстегивают сумку. Это уже другая машина. Где-то в городе Ирина припарковалась во дворе триплекса. Там уже ждал Сергей с грузовиком – помог поменять машину. Теперь вот мы неподалеку от порта. Вытащил меня из машины Марио. Веселый итальянец-взяточник – бравый мафиози лет сорока пяти – семидесяти… Из-за хорошего питания, спортивного зала и искусственного загара после сорока пяти все итальянские мафиози Монреаля выглядят одинаково и без возраста. Он помог мне пару дней назад отправить из города Каролин. Дурочка все никак не хотела верить в опасность, угрозу! А та подступала! Ежу понятно, что мы – просто обосравшиеся дети… фрики… Шайка идиотов из одноименного фильма Ларса Фон Триера. По сравнению с теми волками из «Интенджилент Сервис…» – особенно! О, они – настоящие людоеды. Психопаты, которым даже наш маньяк Сэм – просто на ладонь положи и другой прихлопни. Вся их жизнь, вся работа их заключалась в том, чтобы безнаказанно убивать при полном попустительстве полиции. Кого угодно! Фальшивые заговоры, ненастоящие террористы, и все это – без малейшей отчетности перед судами… парламентами. Маньякам – место в спецслужбах! Сэм просто не туда пошел. Не хватило ему терпения помучиться еще четыре года… Дотерпеть до получения паспорта и уже как гражданину идти в армию, в службу разведки. Там бы он мог насиловать и убивать безо всякой угрозы наказания. Больше того! Ему бы орден за это дали! На пенсию почетную после отправили. Достаточно написать в бумажке… отчетике, филькиной грамоте – что девка, которую Сэм поимел и задушил, представляла угрозу интересам национальной безопасности Канады. Какую именно? Согласно параграфу нового закона Закон-51 номер 76ба, сотрудник службы разведки Сэм Такой-то не обязан ни перед кем отчитываться, какую именно угрозу представляла интересам национальной безопасности та сучка, что была им задушена в ванной в квартирке дюплекса со скрипучими полами в Кот-де-Неж. Конспиративной квартирке. Снятой на деньги налогоплательщиков, чтобы, значит, там трахать и душить врагов государства. В конце концов, это совсем не то, что просто убить человека. Тут – польза! Вот какое блестящее будущее светило нашему Сэму. А он разменял это на преступления на сексуальной почве. Какой великий человек пропал! За ним и многие другие стали пропадать. Диму-полицейского взорвали, Виталика-засранца страшно отравили, а двое парней – психопат-гагауз Жорик и сумасшедший Валик, читающий рэп в грузовиках, – просто пропали без вести. Канули в небытие! Семьи ищут, жены безутешны… Особенно Валентинова. Ей было что терять! Помню, он рассказывал мне историю их знакомства с Еленой. Так ее звали. Валик был социальным паразитом, жил в квартире родителей до своих тридцати лет, ничем не занимался. В Кишиневе это возможно… Познакомился с Леной, началась большая любовь. Она взяла парня к себе в дом, привела к родителям. Те оказались евреями. Настоящими! Не фальшивым, с купленной ради перспективы иммиграции в Израиль справкой, как половина Молдавии. Папаша носил пейсы! Мамаша приготовила фаршированную рыбу! Валику было насрать! Лишь бы кормили, лишь бы на работу не гнали… К тому же мамаша невесты работала главным врачом больницы. Слала деньги молодым даже в Канаду! Вот так… И вот во время знакомства родители Елены узнают, что Валентин вовсе не еврей. И он даже и не обрезан! От этой ужасной новости сердце родителей разлетается, как упавшее на кафельный пол блюдце. Трах!!! Но помилуйте… как же… что же это вы… растерянно бормочет, хмыкая, папаша. Они сидят на кухне… Сто квадратных метров, дорогая техника, все в позолоте. Валик уже зовет несчастных стариков папой и мамой и совершенно не хочет уходить. Он встает, выпивает залпом стакан водки за любовь, после чего расстегивается и кладет болт на стол. Хватает нож. Невеста хватается за сердце. Мать невесты хватается за сердце. Отец невесты хватается за пейсы. Валентин, хакнув, со всей силы рубит по крайней плоти. Слава богу, рука не дрогнула! Молодецки дернув второй стакан водки, Валентин поливает спиртным из бутылки свой окровавленный конец, демонстрируя счастливой невесте, что ничего важного и существенного для будущей семейной жизни не пострадало. И он – обрезан! Семья танцует от счастья, папа снимает лапсердак, мама бежит к плите за очередной порцией фаршированной щуки, а Лена тянет своего Валю в спальню, потому что слышала, что после обрезания конец становится… чуть грубее, что ли… и мужчина кончает значительно позже. Нужно убедиться! В итоге ошеломленный Валик трахает Лену, левой рукой черпая из цимеса, который протягивает благодарная мама невесты, и чокаясь правой рукой стаканом водки с отцом невесты. Выпьем за любовь! Обо всем этом безутешная жена – хотя я-то понимаю, что это уже вдова практически… Валик и Жора фигурировали в моих докладных жестокими наемными убийцами… бойцами… специалистами по рукопашному бою и уличным дракам, – рассказывает грузчикам. Те утешают ее. Похлопывают по спине, ягодицам, ляжкам. Само собой, речь уже идет о групповом изнасиловании. Баба без мужика, без защиты и поддержки… – беззащитная добыча! Все утешают ее на словах, а на самом деле только и думают, как бы ее поиметь. Сорвать плод! Единственный, кто не утешал Лену, был я. Она права в своих мрачных подозрениях, знал я, поэтому совать в Елену для меня – чем-то сродни той дрочке в череп Ливингстона, о которой умирающий Сэм рассказал своему палачу. В облике Лены на меня дышала смерть, объяснил я Марио, с которым мы выпили по чашечке кофе перед тем, как отправить из города Каролин. Бедняжка ехала на Крайний Север, к эскимосам, по документам чужим. Там прекрасно можно затеряться, на Севере. Да и индейцы все для белых на одно лицо. В резервации полиция и не суется. Так что у Каролин были шансы выжить, и я от всей души желал ей этого. Уж по крайней мере свел ее с Марио. Теперь следовало позаботиться о семье. Не было никакого смысла соваться в аэропорт или пытаться покинуть страну через легальные пункты. Там бы, на границе, нас и прикончили. Отвели в туалет, и пиши пропало. Заболтаешься, как корреспондент BBC в аэропорту Стамбула. Я, когда об этом прочитал, прямо ожог почувствовал. Будто по лицу хлестнули! Наверняка англичанка эта тоже чего-то выдумала… наврала… И события обернулись самым неожиданным для нее образом. Это у нас общее, профессиональное, наверное. У всех журналистов… Марио встает, мы идем к пристани. Лодка – рубка, двигатель, топливо, – готово все. Мы положили в лодку и специальный спасательный плот. Он похож на гигантскую бочку, когда раздувается. Внутри такого можно пережить какой угодно шторм. Радиомаяк. Свистки. Жилеты. Сухие пайки. Выпариватель пресной воды… На всем этом моя семья поплывет обратно, на родину. Из Сен-Лорана их выведет баркас, после придется плыть самим. Итальянцы дают карты, проложенный маршрут краснеет ниткой, которой от сглаза в деревнях молдавским детям руки повязывают. Я не обнимаю детей, просто прикасаюсь к их щекам, осторожно, как будто они, дети, из песка. Так и есть. Сильный порыв ветра пошатывает тополя, выстроившиеся вдоль набережной проститься. Те, склонившись, сыплют листья в воду, возвращают золотой песок водам Земли. Сен-Лоран оборачивается золотом. Как и все, к чему я касаюсь, как и все… Жена перед тем, как сойти на борт, спрашивает меня, не хочу ли я сказать чего-то? Да, понимаешь, кашлянув, говорю я, вся эта история с Лаврил Ави… Нет, говорит она, и повторяет – не хочу ли я чего-то сказать действительно важного. Конечно, говорю я. Ключи от гаража и банковской ячейки – под «Человеком-дельфином» Майоля на третьей книжной полке сверху. Молча гляжу, как лодчонка с ними уплывает вслед за баркасом по реке прочь. Теряю след. Когда река обретает свой цвет и даже пятнышка лодки на ней не видно, я понимаю, что видит покойник, над которым заколачивают крышку гроба. Неизменный пейзаж. Ну что же. Осталось умереть по-настоящему.

* * *

Собираемся в катакомбах. Ну в смысле, на станции метро Агриньон, но ведь это и есть катакомба. Малыш Даун смотрит чуть в сторону. Обижается. Какова наглость! Наглец хотел у меня жену увести, не позволил мне с деньгами из страны сбежать, и еще недоволен. Я, видите ли, проявил бестактность. Причем два раза. Первый – когда его от дельфинихи оторвал. Второй – надрав уши. Но это – меньшее, что я мог сделать. Относительно же самки дельфина… Тут все непросто. Начнем с того, что она млекопитающее, да… высокоразвитое, но все-таки стоящее… вернее, плавающее! на ступень эволюции ниже нас. Или две? Не помню! Кто-то там пристроился и дышит в затылок, то ли лошадь, то ли кит. Рыба-кит! А за ними верхом на дельфине, как обезьяна из китайской сказки, Малыш Даун. В общем, он был с дельфинами в рекреационном бассейне, когда я его обнаружил после проводов семьи. Хотя как – был… Не совсем точное слово. Я вообще злоупотребляю глаголом «быть». Думаю, это все из-за того, что я творю – создаю этот мир ежесекундно, – и, как следствие, для меня важно бытие, как явление. Но в случае Малыша Дауна слово «был», хотя и не было ложью, все же не было достаточно точным для выражения того, что с ним, Малышом Дауном, было, когда я его нашел. Да, понимаю, что все это звучит сложно, запутанно… Ну хорошо. Попробую начистоту. Засранец трахался с дельфинами! Плавал, ухватившись за плавник самки. Дита ее звали, а почему, не спрашивайте меня. Малыш присовывал бедному млекопитающему в специальное для того отверстие. Позже признался, что и в дыхательное сношал! По его мнению, это оказалась полноценная замена оральному сексу. Совать свой отросток в зубастую пасть дельфина Малыш Даун побоялся. Так что он пристраивался к Дите то сверху, то сбоку. Дельфинихе это нравилось! Надеюсь, она не залетела. К счастью, ее партнер, дельфин Карл, к этому времени совсем разболелся – еще бы!.. погляди, как твою подругу каждый божий день инвалид из другого вида трахает – и его увезли на рекреационные процедуры куда-то в зоопарк Мичигана. Я предполагаю, что там есть специальный бассейн, в котором дельфин-инвалид может поплавать с какими-нибудь животными, чтобы слегка развеяться, отдохнуть как следует. Восстановиться! Кто там плавает с ним в этом бассейне, я ума не приложу. Возможно, утки, чьи грудки с ядовито-красными губами подавал в розовой пене Сартр, чем так возбудил простоватого американского националиста Миллера. Или крокодилы. Бронтозавры. Древние черепахи. Кто угодно, в общем, только не дельфины и не люди! От них Карл устал… А вот Малыш Даун, напротив, заряжался энергией. Молодел. Становился умнее. Все как написано в буклете фирмы, которая сдавала дельфинов в аренду даунам, больным ДЦП, туберкулезом, сифилисом, депрессией и прочими прелестями большого города. К счастью, у Малыша Дауна был только синдром Дауна. Может, у него и сифилис появился, или что-то другое в этом же роде… венерическое… но выяснить это в бассейне не представлялось возможным. Совершенно! Ведь даже если с конца у Малыша Дауна и капало, в воде этого все равно не видно. Опять же, конец он плотно присунул в Диту, которая игриво щелкала зубами и просила рыбки. Я бросил прожорливой твари парочку замороженных сардин, после чего присел на корточки на край бассейна. Малыш Даун, стервец этакий, только и делал, что отворачивался. Делал вид, что занят дельфинихой. Ну и, поинтересовался я, что за фокусы… Смотрел испытующе. Но в глубине меня, на краях уст моих… змеилась улыбка. И он это знал! Я ничто не воспринимаю серьезно, мне ни до чего дела нет. Даже если человек совершает самое глубокое грехопадение из всех возможных, я только и пожимаю плечами, пожимает плечами Малыш Даун. А раз так, какая разница. Смеюсь, соглашаясь. Что-то и правда во мне выгорело, омертвело. Я не чувствую. Ни боли, ни радости. Я – его величество Король Иерусалима, несчастный юноша, чей воспитатель уже вонзил в него иголку из серебра и ждет вскрика… дрожи. А я молчу. Почему? Не чувствую, ничего не чувствую! Мимо меня несут голову графа Боэмундского, мусульмане попирают сапогами ковры франкских замков, а я стою, покачиваясь, под солнцем Востока, и гляжу в щели маски, которую мне на лицо напялили. Это чтобы детей не пугать. В маске все дело, понимаю я. Никто не видит моего настоящего лица, именно поэтому мне глубоко безразлично все происходящее… меня нет настоящего, ведь под маской тоже ничего нет. Но мир – он воспринимает меня чеканкой по серебру. Выпуклыми губами, с глубоко посаженными глазами, выдающийся вперед нос и капризно скошенный к груди подбородок. Вот каким они меня видят! Кроме избранных, вроде Малыша Дауна! Тот знает все, правду. Я прошу его вынуть из дельфинихи хотя бы в то время, когда мы с ним разговариваем. Остановить фрикции! Малыш Даун нехотя – но это кажущееся недовольство, на самом деле он до чертиков рад, что я кричу на него, проявляю эмоции – расцепляется с Дитой. Отправляет млекопитающее кружить в том углу, куда я целое ведро рыбы опрокидываю. Мы обсуждаем сложившуюся ситуацию. Во-первых, загибает трясущиеся пальцы Малыш Даун, нет никакого смысла ссориться из-за бабы. Моей жены, в смысле! Стервец все обставляет таким образом, будто мы так и не расставили точки над «i», будто она еще думает, кого из нас выбрать! Вот нахал! Все это и правда уже второстепенно, взывает к моему разуму Малыш Даун. Она уплыла, бросила нас… Нас?! Качаю головой. Ну да ладно. Ирины в самом деле нет уже, идет сейчас по атлантическим водам, парус держит. Хлопаю себя по щеке, возвращаюсь в якобы реальность. На самом деле, старик, объясняет мне Малыш Даун, мне глубоко безразлична вся эта каша, весь этот, – с учетом местного колорита, – пути́н, в котором вы намешали картошки, плохого сыра, Квебека, независимости, французского языка и прочего дерьма. Жрите сами! Так ты… ты и есть агент англичашек, говорю, ошарашенный. Ничего подобного! Малыш Даун протестует, пожимает плечами, сплевывает в воду. Дельфиниха мечет за это в его сторону негодующий взгляд. Конечно, Малыш Даун вовсе не англичашка сраный. Он признает, что играл роль французского националиста – патриота Квебека… даже и антисемита! – но при этом не шел против себя. Выражал свои истинные взгляды! Просто все это на фоне его первостепенной – наиглавнейшей!.. задачи, не имеет никакого значения. Побрив лобок, по мандавошке не плачь! Или как там у вас, русских, говорят. Вы, кстати, народ симпатичный. Жаль, вас не будет. И французов не будет. И канадцев, слава богу, тоже не будет. Всем конец придет! Да что он все вокруг да около, говорю. Пускай признается, в чем дело, требую. Или я его, Малыша Дауна, из воды не выпущу и утоплю, как сенатора римского. Будет купаться, пока не сдохнет! Что конкретно он, имбецил этакий, имеет в виду? На нас что, комета надвигается? Или землетрясение предвидится? Нужно бежать, нужно предупредить Ири… Идиот, говорит Малыш Даун спокойно. Если мир погибнет, какая разница, где в этот момент будет находиться моя семья. Все равно я не спасу… не защищу их… А разве в Канаде, безо всяких там комет, я смог это сделать? От попреков и оскорблений лицо пылает. Наверное, еще и потому, что он прав… Отчасти, я надеюсь! Так что же, он сотрудник разве… Снова мимо, восклицает раздраженный Малыш Даун. Да, он сливал время от времени – анонимно, как и полагается всякому добропорядочному канадскому гражданину! – кое-какую информацию в «Интенджилент Сервис». Но – в своих интересах! Исключительно в своих. Да, пришлось пожертвовать Сэмом, старым добрым Сэмом, но он ведь маньяк был! Легавые и так на хвосте у нас висели из-за него! Ну и Брюбля подставил. Подумаешь! Кто скорбит о Брюбле?! А Дима-полицейский… Виталик-засранец… Нужны жертвы! Хоть какие-то! Какая это тайная организация без жертв. Мы тут что, в скаутов блядских играем, что ли? Но дело, конечно, и не только в организации. Сейчас, когда существующий порядок мира пошатнулся… когда вот-вот эра Водолея сменит эпоху Чего-то другого… нужны не жертвы, но Жертвы. Это закон. Жернова времени идут, когда на них капает кровь. И все такое. Что все-таки конкретно он имеет в виду, спрашиваю говнюка маленького. Он не может, просто физически… рассказать мне сейчас, признается Малыш Даун. Но он просит меня собрать всех грузчиков, наших славных работяг, вечером 19 октября. В каком-нибудь укромном месте. Желательно катакомбах! Нет, он не просит, конечно, надевать белые одежды и рисовать на лбу рыбу… Но прийти трезвыми, например, было бы совсем неплохо! Он понимает, что ребятам жалко тратить свободное время, поэтому готов оплатить участие в собрании – скажем, по тринадцать в час для работяг и пятнадцать в час для работяг, которые будут за рулем. По рукам? Я, подумав, киваю. Малыш Даун протягивает мне руку, я осторожно тяну свою к его уродской, с деформированными ногтями, и касаюсь мокрых пальцев кончиками своих. Наверное, все дело в воображении, но у меня будто ток по пальцам бежит. Вспоминаю об этом сейчас, когда мы в метро все столпились. На лавочке, под видом младенца, сидит Малыш Даун. Сейчас ему на вид не больше двух лет. Грузчики в курсе подобных метаморфоз, никто не удивляется. Сначала слова прошу я. Настойчиво прошу всех 20-го октября взять выходной. Лучше всего в этот день отправиться в гости… в парк какой-то… Не раскрываю деталей. Просто боюсь признаться! Узнай ребята, что я на каждом заработал, – для отчетности за агентов и бойцов сопротивления выдавая, – так они меня… Нет, не растерзают! Платить заставят, а это еще хуже! Всю зиму придется работать, а я устал… Сил нет никаких! Поэтому приходится юлить. Изъясняюсь недомолвками. Намекаю на то, что завтра будет плохая погода… Расположение звезд в гороскопе не то… Источники в среде «кваков» сообщают, что заказы плохие… Одни сплошь негры, иранцы да клопы! Малыш Даун смотрит на меня с ехидной улыбкой. По его мнению, я просто трус. Так и есть! Правду боюсь сказать, а просто молчать не могу… Очередной компромисс! Как же мне объяснить этим людям, что любой из них, кто завтра шаг из дому сделает, будет воспринят как мятежник, который идет в город поднимать вооруженное восстание. Перебьют всех! С другой стороны, какая мне разница. Разве все они – не отработанный материал? Они ничтожества, просто грязь и мусор, в них нет ничего от людей. Малыш Даун был прав, когда спорил со мной и убеждал. Грузчик – это животное. Хуже них только клиенты и владельцы компаний по перевозкам. Пускай все сдохнут! Но что-то… остатки какой-то так называемой порядочности… – лицемерия, если честно!.. – заставляют меня продолжать. Все тише и тише, правда. Я, помявшись, умолкаю. Чувствую себя плохо. Иудой чувствую! Ведь от того, что ты предал подонка, меньше вина твоя не становится. Малыш Даун, улыбнувшись, откашливается. Встает на скамеечку. Меняет облик. Мимо бегут люди, много. Вечер, нужно успеть на автобус. Домой. Нажраться, напиться, натрахаться. Чтобы завтра, значит, с новыми силами – в метро, в душегубку офиса, в ад стройки. В пыльный грузовик! Труд уничтожил нас, превратил в худший вид животных – низменных скотов, который утратили первобытную невинность животных настоящих. Вкус труда был в яблоке, сорванном Евой. Гребаная сучка! Помимо нее, я бы хотел остановиться на змее и господине Боге, но сейчас слово взял Малыш Даун. Он говорит, что не хочет тратить свое время на всякую чушь. Что ему плевать на мнение предыдущего оратора. И что он просит послушать его внимательно, поскольку от того, как уважаемая публика отнесется к его словам, зависит этой публики не просто будущее… Жизнь! Холодею… Неужто решил правду рассказать? Придется тогда во всем его, Малыша Дауна, обвинять! Иначе могут и на рельсы скинуть, под поезд. Но Малыш Даун удивляет. Говорит кратко. Итак, друзья мои. Я – новый Мессия, присланный миру во искупление. Кто в меня поверит, тот спасется. Кто нет – до свидания. В жопу! Хватит сантиментов… проповедей… заповедей. Нынче все очень быстро. XXI век все-таки! Вот, к примеру, все в курсе, что сознание у людей клиповое? Ну так он, Малыш Даун, и говорит – сознание у людей клиповое. Современный человек – идиот похлеще дауна! Ни черта прочитать не может, посмотреть. Больше часа ни на чем не концентрируется. Хотя какой там час… Память, как у золотой рыбки. Две секунды! Ну так вот он, Малыш Даун, и постарается все разъяснить буквально в секунды считаные. Он – Мессия. Вы, грузчики, – избранные, хотите вы того или нет. Кто поверит в Малыша Дауна, тот спасется. Кто не поверит, тот погибнет. Et voilà[92]. Всем все ясно? Причем он, Малыш Даун, хотел бы обратить внимание собравшихся на то, что все это – вовсе не проповедь какая-то в стиле «Свидетелей Иеговы» или каких других мудаков, которые по метро Монреаля шарятся с книжонками своими. Никакой абстркции, никаких этих «и в вечность шагнешь со мною, возлюбленный мой сын». Во-первых, никакие они, животные сраные, ему, Малышу Дауну не сыновья, во-вторых, совершенно не возлюбленные. Люди… Его тошнит от них! Грубые, тупые, невоспитанные. Возвращаясь к срокам. Никакой вечности! Речь о вполне конкретном дне. Кто завтра, 20 октября, поверует и придет рано утром на вершину горы Монт-Рояль, где их уже будет ожидать он, Малыш Даун, тот спасется. Кто нет, тому кранты. Конец. Финиш. Сдохнет, как собака. Все ясно? Теперь извольте задавать вопросы, если таковые, хе-хе, имеются. Первым поднимает руку Богдан. Интересуется, не шутка ли это? Лицо у парня посвежело. Он помолодел весь после того, как жену на празднике у Лаврилки сжег. Нет, говорит Малыш Даун. Он что, мать вашу, улыбается сейчас? Почему, спрашивает кто-то еще, Господь избрал в свои очередные посланники человека с ээээ… В смысле, говорит Малыш Даун, интересуешься, отчего вам послали умственно неполноценного? А ты мир этот видел? Ты себя в зеркале видел? Да вам только дебила и посылай! Почему мы, спрашивает Виталик-Солнцеед. Почему мы… Избранные? – поощряет его Малыш Даун. Смелее, смелее. Потому, говорит он со скамейки притихшей толпе, что вы изгои и вы страждущие. Мните себя несправедливо обиженными обществом и париями его. Но ведь сами же мира и бежите! Кто из вас готов променять кочевое свое бытие на жизнь в круге? Очерченные стенами, вы приходите в бешенство и слабеете. Пора признать, почему. Вы – духи! Вы не можете существовать, а круг стен – ваш меловой круг, заклятие для ведьмы… Свобода вам дороже всего! Вы странствовали, чтобы попасть сюда, в Канаду. Вы пришли сюда за мечтой, за иллюзией. И не найдя ее, снова пустились в путешествие, пусть и малое. Болтаетесь по Монреалю, как говно в проруби! Так прекратите же свои мучения. Я – ваш новый царь. Я – Мессия. Идите за мной и узнаете, где истинная Канада. О, уж поверьте, она не там, где Канада эта… – с гимном и флагом… гербом и небоскребами… Делин Сион сраной и бобрами. А где она? А там, где Атлантида! И я поведу вас туда. 20 октября 2015 года. С утра и до обеда жду вас, возлюбленные ублюдки мои, на вершине горы Монт-Рояль. И это все. Добавлю лишь, добавляет Малыш Даун, что не собираюсь убеждать вас в том, что говорю правду. Сегодня – 19 октября, завтра 20-е. Охота проверить – попробуйте не поверить. Ушам своим не верю! Засранец решил выманить всех работяг на гору, чтобы их перебили, как скот на бойне. Наверняка и меня так же убить хочет! Все становится ясно. И исчезновения загадочные, и данные, благодаря которым чекисты на лужайку Лаврил ворвались. Малыш Даун просто подставил всех. А сейчас собирается последний раз подставить. Грандиозно! И меня в том числе. Хочет, чтобы я сдох. Чтобы, значит, потом жену мою разыскать и на ней жениться… Парень обезумел из-за любви! Протестую. Говорю, что вовсе не нужно никому завтра утром выходить из дома… Грузчики шумят. Споры. На самом деле за сумасшедшего приняли и меня, и Малыша Дауна. Просто версия Малыша более… пугающая, что ли. Я не могу сказать им правду, потому что раскроется все то, что я им годами тут врал. Обманывал… Мне не то чтобы стыдно. Просто бежать некуда! Так что мы с Малышом Дауном спорим иносказательно. 20 октября не высовываться! Нет, 20 октября – всем собраться на горе Монт-Рояль! Мерим друг друга взглядами… Я все понял, говорю взглядом, хочешь собрать нас, облегчить работу говнюкам этим. Ничего ты не понял, идиот, говорит Малыш Даун взглядом. Грузчики, посовещавшись, расходятся. Они сходятся на том, что мы с Малышом Дауном в очередной раз перекурили травки, – а я еще и в запой впал, – и несем дикую, невероятную чушь. Пробило на мессианство! Я не удерживаю их. Смотрю, как тени пропадают на лестницах… растворяются в цветах окрашенных в оранжевое стен… Какая мне разница, в конце концов, что случится с каждым из этих людей… Их и людьми-то не назовешь. Стадо скотов! Поделом им! Пускай сдохнут, все. Я плакать не стану. Главное, чтобы было кому не плакать, думаю, молча толкая перед собой коляску с Малышом Дауном. В том смысле, что мне нужно выжить. Еще мне нужно вернуть Малыша домой, но у меня на парня – свои планы. Я твердо намерен выжить завтра, и это значит… значит… что никто не должен знать, где я нахожусь. Так что мы с Малышом Дауном сейчас попрощаемся. Перед выходом из метро долго трем руки антибактериальной пеной… такая в Канаде везде по стенам развешана во флакончиках… умываем руки! Выбираемся из метро, бредем по улочкам. Я ищу потемнее. Наконец нашел! Тупичок за триплексом. Срань неприметная, все завалено велосипедами старыми, досками, шкаф какой-то полуразобранный валяется. Пинком коляску в угол загоняю, в темноте уже слышу скорее, чем вижу, как Малыш Даун падает. Хнычет! Сейчас гаденыш изображает из себя мальца двух лет. Снова в младенца обратился. Но с меня хватит! Фокусами я его сыт по горло. Ищу в кармане тонкий канцелярский нож, которым скотч режут. Хватаю мальца за шею… Не получается сразу… очень узкая! Глазам не верю, но ему уже не больше месяца-двух. На руки таких брать боишься! Гукает, пузыри пускает, глядя в глаза мне, улыбается… Но нет, поздно, поздно! Мимо проезжает машина полиции. Ищут неправильно припарковавшихся! Затихаю. И Малыш Даун затихает! Как странно, тут бы ему заорать… Мигом бы меня скрутили! Но он молчал почему-то. Просто улыбался, как только дети грудные могут – по-настоящему. Только они и могут… Я трясущейся рукой прижимал головку к земле… она нежная… и голова тоже… родничок не закрылся еще… а правой водил под подбородком. Помню, темно. Помню, мимо другая машина едет, громкая музыка, запах травы. Негры! Бояться нечего. Фары выхватывают нас на секунду, и я вижу то, что прижимаю к земле. Малыш Даун смотрит мне в глаза. Булькает. Шепчет —…вадцатого… завтра… гора Монт… Роял… После он умирает. Я оставляю его там, во дворе, прикрыв лишь коробкой какого-то хлама, и долго брожу по городу. Спускаюсь в метро, еду в центр. Снова Сент-Катрин, потом Даун-Таун. Проститутки и финансисты. Хозяева нынешнего мира. Гуляю под небоскребами и плутаю в лабиринтах дюплексов, стою подолгу у витрин модных вегетарианских лавок, в которых батоны из цельного зерна растопырились пальцами. Пучки зелени разбрызганы по стеклам плесенью на сыре. Или потеками на чересчур влажной стене… В Монреале вся застройка требует улучшений, заявляет в рамках предвыборной программы мэр Докер. Старую зачистим и на ее месте построим новую. Смерть смертию поправ. Какая жалость! Какой идиотизм! Ну какой из Малыша Дауна мессия. Дурачок задницу свою спасти не смог, что уж тут планета. Грузчики… избранные… Ерунда все это! Малыш Даун, полагаю, стал жертвой моих старых заблуждений. Думал, что чем проще люди, тем они лучше. Нет! Больших скотов, чем в среде простого люда, я не встречал. Хуже животных, хуже гадов морских. Но даже и таких… разве вправе я был судить? Они и так сдохнут! Жизнь их и так оборвется. Зачем же спешить, Малыш Даун? Но вкус тлена не покидает уст моих, потому что я знаю, что прирезал Малыша Дауна вовсе не из-за идиотов этих, чья жизнь проходит в ржавых грузовиках за болтовней про манду, просроченные чеки и слишком тяжелые шкафы. Я убил его ради себя. Спастись мог только один! Малыш Даун чересчур далеко зашел, подставил и меня тоже! Уверен, Сэм бы одобрил мой поступок… сам бы Малыша Дауна за глотку и держал. Может, даже трахнул бы его! Косточки обглодал, и в пустую тыкву бросил. Африканцы – они большие специалисты во всякой магии. Например, прекрасно смешивают траву с химическими добавками! Да и кто, как не Малыш Даун, стал причиной смерти нашего добряка Сэма? Нет, Малыш чересчур заигрался… шагнул слишком далеко. Стараюсь убедить себя, но во рту все равно горько. Пытаюсь сосредоточиться. Сердце бьется. Над городом светят прожекторы, пролетает низко военный истребитель. Такие на Ближнем Востоке бомбят бородачей, которые едут на Ближний Восток, когда берут отпуска и каникулы в Канаде. Страна свободы! Для всех этот истребитель – просто дополнительная, как говорит Хапрер, мера предосторожности в день выборов. Для меня – знак и сигнал. А что, если я уже на прицеле? Уже окружили? Приступ паники прибивает меня к небольшой толпе, что клубится на краю ночного клуба. Из винного магазина по соседству выходит, смеясь, молодежь. Злобные иммигранты бредут мимо, позыркивая на тех, кто хорошо одет… беззаботен. Иммигрант опознается сразу! На них всех – джинсы, рубашка, в них заправленная кофта с логотипом хоккейного клуба, бейсболка и – аплодисменты – рюкзачок! Они все учатся. Тянут время – кто в техническом училище, а кто в школе. Ездят на занятия! Но купить новую сумку дорого. Так что они все ездят с рюкзачками своих детей. Рюкзачок – символ! Детский рюкзачок на плечах как печать неудачи. И они едут с ними и идут… передвигаются куда-то… сотни тысяч грустных приезжих улиток в дешевенькой одежде и матерчатой обуви. И я с ними куда-то. Может, к Старому Порту, где в каналах плещутся зараженные червями рыбы. Может, на острова посреди Сент-Лорана, чтобы заблудиться в развязках, уснуть под мостом и проснуться в загадочной Атлантиде, которую обещал нам Малыш Даун. Неважно где. Лишь бы подальше от этого ужаса, бесконечного, как канадская зима, кошмара… Это место – разлом во времени. Это не Америка и не Европа, не прошлое и не будущее. Тупик времени, в котором жизнь законсервирована в банке для хранения соуса для putin. Коричневая жижа с крахмальным привкусом и с красноватым оттенком… Ба, да это же кровь! Кровь всех, кто в ней барахтался, включая, получается, и кровь Младенца Дауна. Что же, ему, по крайней мере, не на что жаловаться, если мы говорим о его гибели. Парню повезло намного больше, чем многим из нас. Он нашел свой конец на родине.

* * *

Ночую в квартире Сэма. К вечеру начинается дождь, который к утру льет все сильнее. Кап-кап-кап. Кап! И так – в ритме три гребка, один вдох – дождь плывет мимо меня всю ночь. Огибает крыши, скапливается в дырах на асфальте. Кап-кап-кап. Временами бьет сильный ветер, и тогда между домами Кот-Сент-Люка воют дьяволы. Они сбежали с вершин ацтекских пирамид, изгнанные крестами Кортеса… переселились на север. Ближе к Гудзону! Сейчас бродят, неприкаянные, по дворам девятиэтажек, и собирают мусор. Накалывают на лыжные палки. Устроились консьержами, сантехниками, водопроводчиками… Кто куда! Но по ночам… о, по ночам что-то зовет их… тянет на улицу. Туда, где воет дьявольский ветер в лоне реки Сен-Лоран. Их глаза закрыты, они лунатики. Кстати, Луна тоже здесь. Полная, круглая, она сияет в мое окно, чтобы я, значит, не смог заснуть. На ней хоккеист тянется к шайбе… олень карибу поднимает грациозно голову, заслышав опасность, кит фыркает из залива на радость участникам морского тура «Киты и дельфины в заливе Гудзон», а то и просто Бабушка улыбается мне так ласково, будто я все-таки выиграл для нее битву в Заливе. Двадцать пять центов, вот что такое Луна в Канаде. А еще – шампунь для женщин в возрасте, благодаря которому их тонкие серебристые волосы тянутся от Земли к Луне, отчего мы можем сыграть, словно на арфе. Эоловой! Кап-кап-кап. Глупо, как все глупо. Я лежу и жду, когда в дверь мою постучатся. Потом вспоминаю, что шум в день выборов – да и в ночь… свет прожекторов… плачущие кандидаты… спасибо маме, папе и Богу… можно подумать, они втроем старались!.. – никому не нужен. Значит, все случится завтра. Ну или уже сегодня, смотрю я на часы у изголовья. Я положил их под подушку. Как и все мои записки. Когда намокшие рукава пижамы тянут меня в сон, наступает уже третий час утра. К рассвету я засыпаю почти, но тут-то как раз и звенит будильник. Хохочу. Какая глупость! Единственный, пожалуй, день, когда мне не нужно вставать, вести детей в школу… и вот, будильник. А тут и телефон подоспел! Звонит жена Солнцееда. Нет, милая, я сегодня пожа… Что это я себе позволяю?! Она приличная женщина! Ну, дала слабину разок, друго… А в целом такой мужик разве нормальной женщине нужен? Хочу ответить положительно, но вспоминаю жену, задумываюсь… Сучка между тем бьет тревогу. Спрашивает, не заметил ли я чего подозрительного. Да в чем дело-то? Ах я кретин. Солнце!!! На небе нет Солнца. Неудивительно, отвечаю. Сегодня же дождь – всю ночь шел. И сейчас идет, бушует сучка, которую явно отодрать нужно, задобрить. Но что мне стоит, наконец, поднять задницу с дивана… У меня нет дивана, говорю машинально. С кровати, нищеброд! Правильно она сделала, что не предпочла меня своему дорогому Витале… О, женщины… Она так болтает, будто я ей замуж предлагал за меня выйти. А ведь это перепихон был. Просто перепихон! Так пускай я поднимаю свою задницу с кровати или с пола, или на каком грязном коврике я там сплю… и иду к окну. Немедленно! Она взвизгивает, я приподнимаюсь на кровати – мы ее у окна и поставили, наверное, чтобы весь район завидовал, – и гляжу в небо. Выглядит оно и впрямь малоутешительно. Дождь, тучи, но, что важнее, в небе – рана. Незаживающая рана. Из нее льет что-то… похожее на воду. Но это кровь. Кровь! Она красная, липкая… Она жирная! Я знаю, потому что раскрываю окно и высовываю руку. Вытираю машинально пятерню о бедро. Кровь подсыхает почти сразу же. Кожу тянет… Рана – на месте Солнца. Да что же это такое, спрашиваю. Все дело в Солнцееде, паникуя, объясняет его жена. Он… он… В общем, парень узнал, что я трахал его жену. Подумаешь! Велика важность! Кто только не трахал его жену! Всех нас трахают, в конце концов! Никакой ревности он не испытал, просто парень остро почувствовал несправедливость этого мира. Ему казалось, он почти сагитировал свою Оленьку грызть сырые фрукты и зашить, наконец, дыру между ног. В его расстройстве, огорчении… нет ничего личного. Скажем, он расстроился не как Гитлер, узнай тот, что Ева переспала с офицером охраны, а как Гитлер, обнаружь тот у Евы еврейские корни. Мне все ясно? Ну, мямлю… приблизительно. Что я там жмусь, чего щемлюсь, спрашивает меня Оленька – вот как зовут ее! – презрительно. Не надо бояться. Никто не просит меня на ней жениться! Очень надо! Ничтожество… В каком-то смысле она права, думаю. Я и в самом деле мал и сир… из малых мира сего я. А раз так, о какой женитьбе речь. Очень приятно было… Но речь-то идет о Солнце! Виталик, расстроившись после анонимного телефонного звонка – Малыш Даун, понимаю я сразу, – долго сидел на кухне. Жевал сырой овес. До самого рассвета. Я спал, наверное, но тучи расступились под утро, и выглянуло Солнце. И тогда этот сумасшедший… Солнцеед этот! распахнул окно, подпрыгнул повыше и вцепился руками в Солнце. Запах мяса обгорелого на всю округу разнесся. Как он кричал! Как плакал! Но светила не отпустил, нет. После этого он, значит, выдирает Солнце из небесной сферы… И проглатывает его! Прямо вот так! Хап, и нету Солнца! И над Монреалем снова наступает тьма, и из раны на небе начинает лить что-то, очень похожее на кровь. Причем все сильнее и сильнее. На улицы взгляни! Перевожу взгляд на асфальт… которого нет! Все покрыто тонким пока слоем окровавленной воды. А на газонах скачут жабы. Мерзкие, жирные жабы. Они кричат – пуркуа-па, пуркуа, куа, куа… Ба, да это же франкоканадцы! Их очаровали, прокляли… затмили! Ну а что же потом, говорю в трубку. Что случилось с Солнцеедом? Убили, рыдает сучка. Только он проглотил Солнце, с крыши напротив раздалась короткая очередь. Щел-щелк-щелк. Как вошь на ногте прихлопнули! Пули – все пять – попали в голову. Бедняга умер, так ничего и не осознав. Лежит сейчас в углу. А она звонит мне! Почему мне, почему не в полицию?! Я что, спал всю ночь, что ли?! В городе штормовое предупреждение, полиция не работает. Хотя, можно подумать, она и раньше работала! Машины с легавыми покидают город: с мигалками, в организованном порядке, как при «Катрине»[93]. Позаботься о себе сам. Принцип, который в школах Квебека с детства в голову вбивают. Гвоздями. Так что она звонила-звонила, да не вызвонила. Никто не отвеча… Визг. Крики. Стук… Что-то падает. Хлопок потом. Жалкий скулеж. Еще один хлопок. Тишина. Сижу на кровати, сердце глотая. Шорох в трубке. Молчание. Потом голос вежливый здоровается. По-английски! Говорит что-то, но я уже не знаю, что. Трубку бросил и из квартиры мчусь. На бегу обуваюсь, звоню по пути с другого телефона… Сэм оставил… одному, другому, третьему. Поздно! Слишком поздно! Убиты все. Женю-казаха пристрелили на кухне, он как раз завтрак готовил своей Катеньке. Та, дура, все же приехала в Монреаль, в шалаш к милому захотела! Попала в комнатенку в дюплексе. Всю ночь скрипели полы. Это клопы ходили туда-сюда. За стеной ругались черные. Периодически выла на улице «Скорая». Да еще и дождь… Утром Катя, без трусиков, сидела за столом, глядела на Женю смущенно. Думала, как бы потактичнее сказать, что уезжает. Тут в квартиру и завалились с грохотом… Пятеро… нет, шестеро. Женя даже сказать ничего не успел. Улыбнулся просто недоуменно, поднял бровки домиком. На баб такой прием действовал безотказно! Но вошли одни мужчины. Суровые, строгие… Они молча изрешетили Женю, пока Катя, зажав уши, визжала в своем уголке кухни. Обернулись. Все стихло. Женя сучил ногой на полу. Это, наверное, уже нерв какой-то в ноге. Она такое в школе видела… у них биология, опыты, еще месяц назад в… Не убивайте!!! Мужчины молча, не снимая темных очков – хотя в городе и так полутьма, несмотря на утро… – поглядели на Катю. Достали из карманов списки, долго что-то обсуждали по-английски. Видимо, не нашли Катю в проскрипциях. Повезло. Поэтому она уже в аэропорту Трюдо, стоит в очереди, на вылет. Да, Женя многое ей про меня рассказывал. И какой я мудак, и как со страпом работать не умею, и что жена меня, наверное, скоро бросит, и какой я вообще скучный. Слушаю, слезы глотая на бегу. Как будто покойному руку пожал! Все грузчики друг о друге гадости говорят… хуже баб! Хоть и тяжело мне пришлось эти четыре года… а все же мы провели их с ребятами вместе. Катя бросает трубку, я подбираю чей-то телефон у входа в метро Вилла-Мария. Гляжу изумленно на толпы народа, пытающиеся из станции выбраться. Вода прибывает, ее уже по колено, и легковые автомобили встали. Автобусы еще ездят. Паника, крики. Над городом кружат вертолеты. Мэр Докер просит соблюдать спокойствие. Я бросаюсь к автобусной остановке, выкидываю из автобуса 103 маршрута водителя и, несмотря на негодующие крики парочки прикорнувших укуренных «кваков», бросаю автобус вниз, на съезд, к трассе Декари. Там воды меньше… видимо, в приемники ушла. Мэр Докер сбрасывает сверху листовку с призывом держаться, сжать кулаки, и улетает в отпуск во Флориду. На полгодика, пока весна не наступит. Я звоню кому-то… Звоню Тюрдо! Кричу в трубку, что нам срочно нужна помощь, не так поняли нас! Внесудебные расправы… казни патриотов Квебека… Я что, идиот, спрашивает меня Тюрдо? Я не в курсе, какие итоги у выборов? Он, Джастин Тюрдо, и его Либерально-Демократически-Коммунистическо-Экологически-Консервативная партия, чтоб меня победили! Он – премьер-министр Канады! А что, по-моему, лучше – возглавлять огромную богатую Канаду или Квебек этот задроченный… деревню сраную… босоту голодранскую? Нет, ищите дураков… Да еще и сейчас! В момент природного кризиса. Страшнейшего за всю историю обеих Америк циклона… Что касается трагических случайностей. Я сам понять должен, интересы государства штука такая. Важная очень! Опять же, мы все – дебилы, которые эту чушь с Армией Освобождения затеяли, – мы – неудобное свидетельство его, Джастина, шалостей. Он на вечеринку кандидатом сходил, а его за это на импичмент поставить смогут. Как блатные – на перо! Так что не надо свидетелей! Его мне совет – просто подождать, пока за мной придут. Это будет быстро… не больно. Кстати, где я? Выбрасываю трубку в окно, другую хватаю. Отвечают жены. Или никто вообще не отвечает. Это смотря кому как повезло и кого как в списки зачислили. Богдана пристрелили в подъезде, когда он – в мыслях о жене – собирался повеситься. Это поняли по записке, которую нашли в его кармане. Так что парню в некотором смысле даже повезло! Некоторых, понимаю я по гудкам в трубке, записывали в проскрипции даже с детьми. Саша-лесоруб, от которого жена ушла к бухгалтеру, зарезан на пороге квартиры. Жена, которая пришла за вещами, тело нашла. Ее пожалели. А вот Виорела из банка… – парень ночами чеки обналичивал, днем на погрузках работал, а вечерами толкал соседям-арабам дурь, чтобы, значит, на семью заработать, – сбили машиной. Вечером. Якобы случайно. А вот уже утром пристрелили жену и двоих детей. Об этом мне соседка рассказывает, рыдающая. Клевая задница у нее, я помню, заглядывал к Виорелу и все оборачивался, пока сучка из квартиры в dépanneur[94] шныряла туда-сюда. Явно хотела трахаться, явно привлекала внимание… В Квебеке они это любят. Здесь очень строго с харрасментом… многие этим пользуются, чтобы подразнить… Так дети у клетки с тиграми покривляться любят… Но теперь-то все по-другому. Теперь – передает обосравшийся от страха диктор по радио, – в городе мятежи. Монреаль гуляет. Супермаркеты берутся штурмом, богатые дома пылают… Неудивительно! В этом городе агрессию запихивали куда подальше, отворачивались от нее, лицемерно прятали. И вот взрыв! Всех сдерживал только страх наказания. Теперь его нет. Радостные кваки уезжают из автоцентров на новеньких авто… Бегут из «Макдоналдсов» с подносами, с которых сыпятся бургеры… Вывозят из «Икеи» мебель… Пусть и тяжело идти, пусть и вязнут ноги по колено в смеси грязи, воды и крови. Персонал разбежался или сам грабит. Кто не сориентировался – лежит на прилавке с пробитой башкой, кровавые сопли из переломанного носа пускает… Пируй, Монреаль! Ликуй, блудник! Наконец-то ты дорвался до всего того великолепия, которым дразнят тебя избранные… горстка обитателей горы Монт-Рояль. Да, Монт-Рояль! Я как раз туда и еду. Пометавшись, как крыса, по кольцевым и развязкам, вспоминаю слова Малыша Дауна. Терять нечего! Едем на Монт-Рояль! Кто не берет трубку, тем сообщение оставляю, так, мол, и так, надо на гору… Монт-Рояль. Ребята, я был не прав, а Малыш Даун, кажется, не обманывал. Извините, ошибочка вышла! Жаль только, что никто уже моих сообщений не услышит. Я знаю, но из упрямства их оставляю. А вдруг… Вертолеты стрекочут все громче. Понимаю, что это за мной! Один завис, и оттуда громила в костюме свесился, с винтовкой… Мы как раз мимо Жан-Талон проносились. Я вдохнул, постарался глядеть в небо. Так хотелось умереть, глядя во что-нибудь… нейтральное, что ли. Тут-то сверху… из раны!.. вылетела молния. Прямо в вертолет! Бедный ублюдок кувыркнулся, а за ним и стрекоза механическая. Перемололи лопасти дурачка в крошево. Я в зеркало заднего вида заметил. Потом смотрел только вперед. Вода прибывала. Гора Монт-Рояль горела. Чернь ликовала в домах миллионеров… Руки садовых гномов были обагрены кровью… Женщин насиловали, а детям разбивали головы о кирпичную кладку, стилизованную под новоанглийскую. Кого-то вешали на башенках. Это беднота и иммигранты, ликуя, брали свое. Я не хотел этого видеть. Ехал, стараясь глядеть только вперед. В конце концов, что мне за дело было до этих ублюдков. Они ненавидели друг друга, когда этот мир жил. Сейчас, на краю его гибели, они дали выход чувствам. Они лицемерили… лгали друг другу… Прятали животную ненависть под ничего не значащими словами про высокий уровень жизнь, интеграцию, разделение ценностей и здоровую частную инициативу, про везение, в конце концов… Но никто в это не верил. Ни богатые, ни бедные. Все знают, что система всегда и везде несправедлива и построена на чужой крови. Ты насилуешь, или насилуют тебя. Вот и все. Все знали, что так есть, и болтали о чем-то другом. Так дядюшка-педофил, уже налегая на сиротку… – уже засовывая… – продолжает рассказывать ей сказку Андерсена. Все вынуждены притворяться. Как муж и жена, которые ненавидят друг друга, но живут вместе «ради детей». В роли «детей» у бедных и богатых выступал хрупкий социальный мир. Ну еще и плеть в спальной – полиция Монреаля в клоунских штанах, но все же с настоящими пистолетами. И вот необходимость лицемерить, врать отпала. Детишки выросли и уехали в колледж. Пора браться за топоры и крысиный яд в подвале! И так – везде! Радио то затихает, то вновь кричит. Лондон уже почти затоплен, население грабит Сити. Лос-Анджелес пылает. В Москве – погромы и столкновения. В Нью-Йорке не осталось ни одного целого супермаркета. В Париже – массовые изнасилования в пригородах. Отстрелы, бойня… Так что лицемерные кваки, с их болтовней про дружелюбие, оказались в чем-то правы. Даже сейчас, во время массовых грабежей, бесчинств и убийств, Монреаль оставался городом с одним из самых низких индексов насилия в мире. Лавируя между домами – автобус ехал все медленнее и вода все прибывала – я забрался так высоко, как мог. После пробирался пешком. Точнее, вплавь. Иногда в потоке попадалось бревно… или уже раздувшийся труп. Успел вздуться, значит, погромы идут с самого начала дождя, понял я! Как обычно, проспал все интересное. Подгребая ногами и держась за трупы, как за плоты, я двигался к цели. Это была вершина. Гора Монт-Рояль, где я очутился примерно к обеду. Один! Никто туда не стремился, никакой поживы здесь нет. Обзорная площадка, и все! Так что я, добравшись до флагштока с полотнищем Квебека, уселся и стал смотреть на город, который терзали вода и огонь, ядовитые жабы и всадники на белых конях, тучи странных насекомых… глад… мор… Я не жалел, что, похоже, конец мой близок. На фоне общей катастрофы – а я уже все понял, и никакими сомнениями в том, что происходит, не терзался… – я лишь жалел, что так и не понял Малыша Дауна. Поверил ему так поздно. Моя горечь теряла вкус. Я жалел лишь, что рядом нет тех, чьи руки я бы мог сжать перед тем, как девятый вал смоет нас всех с лица Земли. Странное оцепенение напало на меня. Я сидел, упершись спиной во флагшток, и смотрел, как вода слизывает с лица Земли пожары и страдания, несправедливость и насилие, ненависть и вражду. Суровый лекарь, Потоп мирил всех. Силой. Ветер стих, хотя дождь все шел и шел, удивительно теплый. Наверное, потому, что он был из крови! Но я не испытывал отвращения, просто устал. Даже задремал… словно в машине. Не испугался, когда рядом на грязь кто-то задницей шлепнулся. Лаврил! Это она… А вместе с ней и Джудит! Бледные девчонки, ничего не говоря, сели по обе стороны от меня и прижались. Я хотел что-то сказать, но Аврил дала понять, что ничего говорить не нужно, добавив, что Малыш Даун сказал ей, что я не поверю ему и даже его, Малыша Дауна, убью. Но он за это на меня зла не держит. Он так и просил передать. Сказал еще, что если они найдут меня на горе Монт-Рояль, то я спасен. И в таком случае мы обязательно увидимся, хоть он меня и не узнает. И что мне, мол, необязательно рассказывать ему, когда мы снова увидимся, обо всем, что между нами произошло. Достаточно будет просто сменить ему пеленку… жрать дать! И это будет в каком-то смысле он, но и в каком-то – уже не он. Так что нечего будет и извиняться! Еще просил позаботиться о детях Лаврил и Джудит. Да, сучка тоже залетела! От кого? А какая разница?! Верно, девчонки… Дождь усилился, и крики из Даун-Тауна – только сейчас я понял, в чью честь был построен этот город… сердцевина его. Джудит и Лаврил молча обняли меня. Я поцеловал сначала одну, потом другую. Потом смотрел, как они целуются. Мы занялись любовью – мир погибал, больше ничего не оставалось – и в момент кульминации замерли скульптурой из грязи на вершине горы Монт-Рояль. Символ многонациональной, так ее, Канады. Ее последние три жителя. Англичанка Лаврил, француженка Джудит и я, вечный бродяга, иммигрант… на фоне призраков индейцев, которые вымерли. Три грязные, мятые лилии на сером небе Квебека.

Послесловие

…дождь шел семь дней и семь ночей. Мы думали, что накроет и вершину, но когда от края воды до наших ног осталось метров сто, рана в небесах затянулась. Лить прекратило.

Вершина горы, покачавшись, оторвалась и поплыла.

Мы дрейфовали в течениях, потому что ветра почти не было… Разве что иногда и очень легкий. Он дул, только если на горизонте появлялось что-то напоминающее черный гриб… явно циклон. Он ярко выделялся на фоне вечных сумерек, в которых мы очутились. Тогда ветерок слегка дул, и мы пушинкой, сдутой ребенком с пальца, перемещались на пару сотен километров подальше. Нас явно берегли от штормов. Сумерки не прекращались. Заняться было нечем, так что мы трахались. Спустя примерно неделю… – мы ориентировались по часам в мобильном телефоне, но зарядка села – к нашей маленькой земле стало прибивать всякие предметы. Бревно, холодильник с едой, кожаный диван, шкаф-библиотека… Я все это вытаскивал на берег, потому что девчонки каждой новинке радовались, как дети. Мы сушили вещи и пользовались ими по назначению. Так, мы потрахались на кожаном диване, шкафу-библиотеке и даже на холодильнике, хотя на последнем и скользишь все время из-за эмали. Одним из предметов, который мы даже вначале приняли за крокодила – неясные… грозные очертания… и мне пришлось взять в руки бревно для защиты… – оказался труп Солнцееда. Я думал предать его земле, но мои женщины резонно на это возразили, что площади у нас ограниченные. Так что я похоронил Солнцееда по морскому обряду. Замотал голову курткой – парусиновой ткани на все тело у меня не нашлось! – и стал отталкивать бревном в воду. Тут-то ткани и порвались, и из Солнцееда вышли сначала газы, а потом – Солнце. Оно покачалось немного, как пьяный, а потом поднялось и заняло свое место.

И был свет.

Сразу же зазеленел флагшток, который жадные «кваки», конечно, сделали не из железа, а из старого дерева. За день – мы сделали солнечные часы и вновь научились определять время – он вновь стал настоящим деревом. И на его ветвях запели птицы. Я с тревогой смотрел на растущие животы Джудит и Лаврил. Подумывал построить на краю островка бар и запереться там, пока пройдут роды. С бесконечной признательностью слушал пение птиц. Заливался среди них, кажется, и Брат-Соловей. Само собой, появились и морские животные. Этот дефолт, насколько я знаю, был и в предыдущей версии, так что я делал выводы о том, что господь Бог – если он есть – такой же ленивый и невнимательный ублюдок, как и я. Это то ли приравнивало меня к богу, то ли опускало его до моего уровня, но я был настолько замотан… – огород… дерево… два раздельных траха утром и один, общий, вечером… – что решил обдумать это позже. Тем более прибавилось пассажиров. Как я и сказал, появились плавающие твари. Приплывала Дита и, не получив трески, разочарованно свистнула. На берег выбрался Брат-Бобер, который все это время, оказывается, таскал на спине Сестру-Белку. Не просто так, разумеется! Это и есть наша Канада обетованная, наш парадиз?! – сказал скептически Брат-Бобер, когда очутился на суше. Я напомнил, что это не я, вообще, предлагал, и самая пора научиться довольствоваться малым! Мда… Вы как хотите, ребята, сказал Брат-Бобер, а я – трахаться! Схватил Сестру-Белку под хвост и повел за дерево. Там они и возятся с тех пор. Изредка Сестра-Белка выбирается к бережку и грызет орехи, которые дает наше дерево. Они изумрудные и сверкают на Солнце.

Позже к острову прибило Малыша Дауна. Ну уже совсем другой малыш с синдромом Дауна, но мы назвали его в честь нашего Малыша Дауна. Он хныкал, лежа на какой-то картонке. Видимо, повезло, и течение носило туда-сюда. Я первый обратил внимание на то, что в пение птиц вплетается какой-то иной мотив… другая тональность. А ведь у меня никогда не было слуха! Так что я не смог по достоинству оценить и ту колыбельную, что Лаврилка спела нашему единственному пока Малышу. Она присела рядом с люлькой – Брат-Бобер постарался выгрызть мебель между двумя палками своей зубастой подружке – и спела. Я женщина, прекрасная для своего мужа, жена твоя, сестра твоя, приди ко мне скорее… потому что я жажду узреть тебя… после того, как не видела лица твоего, пела она. Небо смешалось с землей, и тень легла на землю, сердце мое горит от злой разлуки, сердце мое горит, потому что стеною отгородился ты от меня, хотя не было зла во мне. Я ищу тебя, потому что жажду видеть тебя… и я в городе, в котором нету защитной стены, о, как я тоскую по твоей любви ко мне… приходи! Не оставайся там один! Не будь так далек от меня![95] От песенки Малыш Даун уснул, но перед тем улыбнулся. И хотя он и делал вид, что он грудной младенец и совершенно не понимает того, что я ему говорю, – я-то понял, что парень просто придуривается. Тогда-то я первый и, надеюсь, последний раз в жизни переговорил с Богом. Встал ночью и сказал кое-что лунной дорожке – да, Луна появилась, как только обнаружилось Солнце.

Да ну, что… серьезно?! – сказал я, и уточнил на всякий случай: – Психопат, инвалид и две беременные лесбиянки?

Разумеется, мне никто ничего не ответил. Так что никаких убедительных доказательств существования божественного существа я не получил. Все же случившееся с нами – весь потоп этот – могло оказаться простым совпадением.

Малыша Дауна мы прятали в люльке под деревом, чтобы мальчишка избежал солнечного удара. Сами все свободное время проводили на берегу. Загорали, купались. Иногда островок прибивало к – не то чтобы к суше… – а к будущим лагунам. Ясно различалось дно. Я даже доныривал до него, касался рукой песка… Судя по лазурному небу, мы дрейфовали в широтах примерно бывшей Кубы. Я не грустил, но подолгу смотрел в горизонт. Просто смотрел вдаль и ел лотосы. Их мне время от времени готовили Лаврил и Джудит, которым беременность и групповой секс явно пошли на пользу. После лотоса становилось совсем легко. Я садился на наш маленький пляж – метров десять вдоль бережка и столько же вглубь… а песок мы натрясли из романов Солженицына, которые нашли в полузатонувшей яхте, – и снова смотрел вдаль. После – засыпал. Как-то Лаврил и Джудит с таким видом, будто собираются сделать подарок, разбудили меня. Как сейчас помню их огромные лица на фоне неба… лица, заслонившие все… Я испугался. Что, уже? Схватки? Воды и мыла! Нет, нет, говорили они, торопливо хватали меня за плечи… голову… разворачивали от горы к Океану.

Я встал и, пошатываясь спросонья, пошел к воде. Вдалеке увидел лодку, а в ней – три фигуры. Женщина и двое детей. Они не вставали, просто смотрели на нас. Я помахал рукой и пригласил причалить. Я имел на это право, я ведь был там хозяин.

Я – царь этой горы.