История государства инков

В очень короткий срок он обежал все провинции, которые восставали, и, оставив в них губернаторов с достаточным количеством людей, вернулся в город [Коско] и вошел в него через промежуток времени в одну луну (как говорят индейцы), после того как покинул его; ибо они считают месяцы по лунам. Индейцы, как верные [инке], так и те, что восставали, были восхищены при виде любви и кроткости принца, которых они не ожидали из-за жестокости его характера; они скорее боялись, что после победы он учинит огромную кровавую бойню. Однако, говорили они, их бог Солнце приказал ему изменить характер и стать похожим на своих предков. Но правда заключена в том, что стремление к славе и чести может так много [достичь] в великодушных душах, что они обретают силы изменить злой характер или любую другую недобрую склонность в свою противоположность; так поступил и тот принц ради того, чтобы сохранить доброе имя, каким он и оставил его среди своих.

Инка Вира-коча вошел в Коско пешком, чтобы выглядеть скорее солдатом, нежели королем; он спустился вниз по склону Карменка, окруженный своими воинами; по бокам шли два его дяди, мастера сражений, а за ними вслед [шли] пленники. Он был встречен с величайшим ликованием и многочисленными криками радости толпы народа. Старые инки вышли встретить его и почтить как сына Солнца; и, исполнив необходимый ритуал почитания, они смешались с его солдатами, чтобы принять участие в триумфе [по поводу] той победы. Они давали понять, что хотели бы быть юношами, чтобы воевать с таким капитаном. Его мать, койа Мама Чикйа, и наиболее близкие по крови к принцу женщины, как-то: сестры, тетки, двоюродные и троюродные сестры вместе с большой толпой пальа вышли с другой стороны встретить их песнями праздника и ликования. Одни из них обнимали его, другие вытирали пот с лица, другие стряхивали с него пыль, другие кидали цветы и пахучие травы. Так принц дошел до дома Солнца, куда вошел босым, согласно их обычаю, чтобы выразить благодарность за победу, которую оно ему подарило. Затем он посетил девственниц, жен Солнца, и, закончив эти два визита, он покинул город, чтобы увидеть своего отца, который все еще находился в ущелье Муйна, где он его оставил.

Инка Йавар Вакак принял принца, своего сына, не с ликованием, радостью и удовлетворением, чего требовали столь великий подвиг и такая нежданная победа, а с недовольным и меланхоличным видом, который скорее говорил о сожалении, нежели о радости. Было ли это из-за зависти к знаменитой победе сына, или от стыда за свою нерешительность в прошлом, или из страха, что принц отнимет у него королевство за то, что он оставил без защиты дом Солнца и девственниц, его жен, и имперский город, — неизвестно; мы не знаем, одна из этих трех причин причиняла ему боль или все три вместе.

На той публичной встрече они обменялись немногими словами, но затем, тайно, они долго говорили одни. Индейцы не могут сказать, о чем была та беседа, однако, судя по догадкам, можно понять, что она шла вокруг того, кому из них следовало царствовать, отцу или сыну, ибо после тайного разговора принц пришел к решению, что его отец не возвратится в Коско, поскольку оставил его беззащитным. И, так как амбиция и желание царствовать у принцев всегда готовы принять любой необходимый цвет, этого оказалось вполне достаточно, чтобы отобрать королевство у своего отца. Тот принял решение сына, потому что чувствовал, что весь королевский двор, являвшийся головой королевства, склоняется к этому желанию, и чтобы избежать скандала и гражданской войны, и, в частности, потому, что он уже не мог больше [править сам], он согласился со всем, что принц в отношении его решил. По этому соглашению между ущельем Муйна и Кеспи-канча в приятном местечке (я знаком со всей той долиной) было намечено строительство королевского дома со всеми богатствами и изысканностями, которые можно придумать для фруктового сада, цветников и других королевских развлечений на охоте и рыбной ловле, ибо на восток от дома рядом с ним протекают река Йукай и многочисленные ручьи, которые в нее впадают.

Закончив планировку (trasa) дома, фундамент и реликвии которого живы еще и сегодня, принц Вира-коча Инка вернулся в город, и, оставив желтую налобную повязку, он взял [себе] красную. И, хотя он носил ее сам, он никогда не соглашался, чтобы его отец снял с себя [красную по вязку] ; ведь знаки отличия не превратишь в большую силу, когда недостает реальности [в виде] империи и власти. Как только строительство дома было закончено, он оказался столь совершенен, что у инки Йавар Вакака было абсолютно все, кроме управления королевством. Этой однообразной жизнью тот бедный король прожил то, что ему оставалось прожить, лишенный королевства своим собственным сыном и высланный в деревню, чтобы жить там среди зверей, как совсем недавно он поступил со своим собственным сыном.

Индейцы говорили, что это несчастье было предсказано дурным предзнаменованием, когда он в детстве плакал кровью. Они говорили также, рассуждая друг с другом [и] вспоминая прошлые дела, что, если бы тот инка, когда он испугался дурного характера сына и попытался исправить его, решился бы дать ему немного яда (согласно обычаям тиранов и как это делали колдуны некоторых провинций его империи), возможно, он не лишился бы королевства. Другие, говорившие в пользу принца, не отрицали зла, которое он причинил своему отцу; они говорили, что могло бы случиться и худшее, если бы отец оказался во власти врагов, ибо он уже повернулся к ним спиной и оставил беззащитным город; они бы отняли у него жизнь и королевство, [право] его сыновей наследовать [престол]; таким путем они лишились бы всего, а что принц избавил их от этого своею твердостью духа и храбростью. Другие, говоря с обычной похвалой о своих королях, утверждали, что злосчастный инка не прибег к помощи яда, потому что прежде все они стремились скорее освободить мир от яда, нежели использовать его. Другие, считавшие себя набожными (religiosos), еще больше восхваляя благородство и милосердие своих инков, говорили, что, хотя ему подсказали о [таком] средстве, как яд, он не воспользовался им, ибо было недостойно инков, сыновей Солнца, поступать со своими сыновьями так, как они запрещали поступать вассалам даже с чужими людьми. Подобным образом они говорили многие другие вещи в своих разговорах, [и] каждый высказывал то, что ему казалось наиболее подходящим. И на этом мы оставляем Инку Плачет Кровью, чтобы больше не говорить о нем.[21]

Глава XXI

ОБ ИМЕНИ ВИРА-КОЧА, И ПОЧЕМУ ОНИ ЕГО ДАЛИ ИСПАНЦАМ

Возвращаясь к [рассказу] о принце, нужно учесть, что из-за того сна его звали Вира-коча Инка, или Инка Вира-коча, что одно и то же, ибо прозвище инка перед или после имени имеет одинаковое значение. Ему дали имя явившегося ему призрака,[22] который именно так себя назвал. И в силу того, что принц сказал, что у него на лице была борода в отличие от индейцев, которые, как правило, безбороды, и что на нем была одежда до самых пят, [что] отличалось от обычая индейцев, которые носят ее не ниже колен, индейцы назвали [именем] Вира-коча первых испанцев, которые появились в Перу, ибо они были бородаты и все их тело было покрыто одеждой. И, поскольку вскоре после того как пришли испанцы, они пленили Ата-вальпу, короля-тирана, и убили его, [а] он незадолго до этого убил Васкара Инку, законного наследника, и совершил над [людьми] королевской крови (не уважая ни пол, ни возраст) жестокости, о которых мы скажем в свое время, они по-настоящему утвердили за испанцами имя Вира-коча, говоря, что они были сыновьями бога Вира-кочи, который спустил их с неба, чтобы спасти инков и освободить город Коскo и всю их империю от тирании и жестокостей Ата-вальпы, как это в тот раз совершил сам Вира-коча, явившись перед принцем Инкой Вира-кочей, чтобы спасти его от восстания чанков. И говорили они, что испанцы убили тирана в наказание и в отместку за инков, поскольку так им приказал бог Вира-коча, отец испанцев, и это причина, из-за которой они назвали первых испанцев Виракочами. И в силу того, что они поверили, что те были сыновьями их бога, они так уважали их, что поклонялись им и оказали им столь незначительное сопротивление, как это будет видно [в рассказе] о конкисте королевства, ибо только шесть испанцев (среди них Эрнандо де Сото и Педро дель Барко) рискнули направиться из Каса-марки в Коско и другие места, [находившиеся] в двухстах и трехстах лигах пути, чтобы взглянуть на богатства того города и других [мест], а их несли в носилках, чтобы им было бы удобнее. Их [испанцев] они называли также инками, сыновьями Солнца, как своих королей. Если бы на эту пустую веру индейцев испанцы ответили бы рассказом, что подлинный бог направил их, чтобы спасти от тирании дьявола, которая была пострашнее Ата-вальпы, и обучили бы их святому Евангелию [своим] примером, который требует вера, нет сомнений, что это дало бы великие плоды. Но все произошло так непохоже, как об этом повествуют их же собственные истории, к которым я обращаюсь, ибо я сам не вправе о том говорить: скажут, что, будучи индейцем, я говорю с пристрастием. Хотя правда то, что не следует обвинять всех [испанцев], ибо большинство поступало как добрые христиане, но в среде этих столь простых людей, каковыми были те язычники, один плохой разрушал больше, чем созидали сто хороших.

Испанские историки, и даже все они, говорят, что индейцы называли так испанцев, потому что они пришли туда морем. И они говорят, что имя Вира-коча означает сало из моря, составляя вместе [слово] вира, что, как они говорят, означает жир, и [слово] коча, что означает море. Они заблуждаются как в словосочетании, так и в его значении, ибо, согласно составленному испанцами словосочетанию, оно должно было бы означать море из сала, потому что вира в собственном своем значении означает сало и со словом коча, что значит море, оно означало бы море из сала, так как в подобных словосочетаниях именительного и родительного падежей индейцы всегда ставят впереди [слово] в родительном падеже. Из этого становится ясно, что [имя Вира-коча] не является составным словом, а именем собственным того призрака, который назвал себя Вира-кочей и сыном Солнца. Я написал здесь это, чтобы позабавить любознательных [людей] интерпретацией этого столь обычного имени и показать, как заблуждаются в объяснении языка Перу те, кто не впитал его в себя с материнским молоком в самом городе Коско, хотя бы они были индейцами, ибо те, кто не является уроженцем этого города, так же невежды и иностранцы по отношению к языку [инков], как и кастильцы. Помимо названной причины, мы дальше укажем еще одну, не менее важную, объясняющую, почему они называли Вира-кочами испанцев; каковой являлись артиллерия и аркебузы, которые они привезли [в Перу]. Отец Блас Валера, объясняя значение этого имени, определяет его таким словом [для] языческого божества (dicciin numen), которое означает воля и могущество бога; он говорит так не потому, что [именно] это означает имя Вира-коча, а потому, что индейцы принимали призрак за божество, которому поклонялись вслед за Солнцем, поставив его на второе место [по значению], а уже вслед за ним [Вира-кочей] они поклонялись своим инкам и королям, и больше у них не было богов.

Инка Вира-коча как из-за [своего] сна, так и победы заслужил среди своих родичей и вассалов такую репутацию, что они при жизни поклонялись ему как новому божеству, присланному Солнцем для защиты [людей] своей крови, чтобы они не погибли бы, и для охраны имперского города, и дома Солнца, и его девственниц, чтобы враги не уничтожили бы их. И так они почитали и преклонялись перед ним с невиданной и еще большей пышностью в [обрядах] поклонения, нежели его предкам, словно бы в него вселилось новое и еще большее божество, чем в них, поскольку с ним произошли столь странные и восхитительные вещи. И, хотя инка хотел запретить индейцам поклоняться ему самому вместо его дяди, который явился ему, он не смог этого добиться от них. Однако они согласились, что будут обоготворять одинаково их обоих и что, называя любого из них — оба имели одно и то же имя, — следовало считать, что называются они оба. И Инка Вира-коча для большей славы и чести своего дяди-призрака и своей собственной построил храм, как мы об этом вскоре расскажем.

Можно полагать, что дьявол — столь великий мастер злодеяний — навеял [этот] сон спящему принцу или что он явился ему в том образе, когда [принц] бодрствовал, ибо доподлинно неизвестно, спал ли он или бодрствовал; и индейцы скорее склоняются к тому, что он не спал, а бодрствовал, лежа под той скалой. И враг рода человеческого мог это сделать, чтобы укрепить доверие и репутацию языческой веры инков, потому что он, видя, что их царство [прочно], утверждает себя и что инки должны стать законодателями тех суеверий в своем язычестве и пустом законе, чтобы в них поверили бы и их приняли бы за богов и как таковых слушались бы, устроил то и другие представления, о которых рассказывают индейцы, хотя ни одно из них не вызывало такого восхищения, как [увиденное] Вира-кочей Инкой, ибо призрак заявил, что был сыном Солнца и братом инков; а так как затем случилось восстание чанков и победа над ними, инка обрел огромнейший авторитет и доверие, превратясь в оракула во всем том, что он захотел бы в дальнейшем указать и приказать индейцам. Таков фантастический бог Вира-коча, о котором некоторые историки говорят, что индейцы считали его главным божеством и почитали больше, чем Солнце, [что] является [результатом] фальшивого сообщения и обмана со стороны индейцев, стремящихся польстить [испанцам] тем, что они дали им имя своего самого главного божества. В действительности же у них не было божества более главного, чем Солнце (не считая Пача-камака, божества неведомого); скорее всего ради обожествления (dar deidad) испанцев индейцы вначале говорили, что испанцы были сыновьями Солнца, как они сказали [и] о призраке Вира-коче.

Глава XXII

ИНКА ВИРА-КОЧА ПРИКАЗЫВАЕТ ПОСТРОИТЬ ХРАМ В ПАМЯТЬ О СВОЕМ ДЯДЕ-ПРИЗРАКЕ

Ради большего уважения к своему сну и чтобы он подольше сохранился бы в памяти людей, Инка Вира-коча приказал построить в селении под названием Кача, находящемся в шести лигах на юг от города Коско, храм в честь своего дяди и в знак уважения к нему, к призраку, который ему явился. Он приказал, чтобы форма храма во всем, что было возможно, повторяла бы то место, где он ему явился; чтобы он (словно поле) был бы открытым, без потолка; чтобы молельня была бы маленькой [и] вся покрыта камнями, словно выемка в скале, в которой он лежал; чтобы у него имелся бы чердак (soberado), [расположенный] высоко над землей; те план и постройка отличались от всего того, что те индейцы делали до и после, поскольку они никогда не строили дома и другие строения с чердаком. Храм состоял из открытого пространства: сто двадцать футов в длину и восемьдесят в ширину. Оно было [выложено] отполированным камнем необычайно красивой работы — любая работа, которую выполняли те индейцы, была красива. У него имелись четыре двери (puertas), [сориентированные] на четыре главные стороны неба; три из них были закрыты, ибо то были [лишь] порталы, украшавшие стены. Дверь, которая смотрела на восток, служила для входа и выхода из храма; она находилась в середине фронтона здания, а поскольку те индейцы не умели строить помещение со сводами, чтобы на них уложить [пол] чердака, они соорудили [сплошные] стены из того же камня, которые должны были служить балками [и] простояли бы дольше, чем если бы были построены из дерева. Их возводили через [равные] промежутки, оставляя между стеной и стеной пространство в семь футов, а сами стены были толщиной в три фута; между этими стенами образовалось двенадцать узких и длинных проходов. Сверху вместо досок их перекрыли каменными плитами — десять футов в длину и толщиной в полвары [каждая], обработанные со всех шести сторон. Войдя через дверь храма, они сворачивали направо [и шли] по первому узкому проходу вплоть до правой [наружной] стены храма; затем поворачивали налево, доходя до другой [левой] стены по второму проходу. Там они снова поворачивали направо, [и шли] по третьему проходу, и таким путем (словно бы двигаясь по интервалам между строками данной страницы) они преодолевали свободное пространство (hueco) храма проход за проходом, доходя до последнего, каковым был двенадцатый [проход], где находилась лестница, ведущая на чердак храма.

В начале и в конце каждого прохода имелись окна наподобие бойниц, которые в достаточной мере освещали проходы; под каждым окном в стене было сделано углубление, в котором сидел привратник; он не занимал собою проход. Лестница имела два склона (aguas), так что можно было подыматься и спускаться с одной и с другой стороны; ее вершина восходила прямо к главному алтарю. Пол чердака был покрыт черными до блеска отполированными каменными плитами, похожими на черный агат; их принесли из очень далеких земель. На месте главного алтаря находилась молельня, двенадцать на четыре фута [свободного] пространства, покрытого теми же черными каменными плитами; [точно] подогнанные друг к другу, они стояли (levantadas) в виде капители с четырьмя склонами: это была самая великолепная [часть] всего сооружения. Внутри молельни в толщине [наружной] стены храма находился алтарь, где стояло изображение призрака Вира-кочи; по одну и по другую сторону молельни имелись еще два алтаря, однако в них ничего не было; они служили лишь для украшения и дополняли главную молельню. Стены храма поднимались вверх на три вары над [полом] чердака [и] не имели окон; у них был свой каменный карниз, обработанный снаружи и внутри, со всех четырех сторон. На алтаре, который находился внутри молельни, стояла огромная ваза; над ней возвышалась каменная статуя, которую приказал изготовить Инка Вира-коча [наподобие] того самого образа (figura), каким, как он рассказал, перед ним предстал призрак.

Это был хорошо сложенный мужчина с бородой длиною больше чем в пядь; длинные и широкие одежды вроде туники или сутаны спускались до пят (pies). С ним было странное животное, неизвестного вида, с лапами льва; его шея была перевязана цепью, конец которой находился в одной руке статуи. Все это было сделано в камне, и, так как мастера, поскольку они не видели ни [самую] фигуру, ни ее портрет, не могли достаточно точно высечь ее со слов инки, он сам много раз прикасался резцом к одежде и фигуре, которую, как он говорил, он видел. И он не соглашался, чтобы кто-нибудь другой прикасался бы к ней, дабы не было бы проявлено неуважение или пренебрежение к образу его божества Вира-кочи если бы его изобразил бы кто-либо другой, а не сам король; вот так они ценили свои. пустые божества.

Статуя была похожа на образы наших благочестивых апостолов, и особенно на господина святого Варфоломея (San Bartolomе), поскольку его рисуют с дьяволом, привязанным к его ногам, как и фигура Инки Вира-кочи с его неизвестным зверем. Увидя этот храм и статую в том виде, как ее описали, испанцы было решили, что, быть может, апостол святой Варфоломей дошел до Перу, чтобы проповедовать среди тех язычников, и что в память о нем индейцы соорудили статую и храм. А метисы, уроженцы Коско, создали тридцать лет тому назад монашеское братство только из них одних, ибо не хотели, чтобы в него входили бы испанцы, и избрали своим покровителем этого благочестивого апостола, заявляя, что, уж если он — выдумка это или нет—проповедовал, как говорили в Перу, они хотели, чтобы он был их патроном, хотя некоторые злоязычные испанцы, видя украшения и пышные наряды, которые в день того [святого] появлялись на нем, говорили, что метисы делают это не ради апостола, а ради Инки Вира-кочи.

По какой причине и с какими намерениями приказал Инка Вира-коча, построить тот храм в Кача, а не в Чита, где ему явилось привидение, где имела место победа над чанками, ибо оба эти места имеют большее отношение [к случившемуся}, нежели Кача, индейцы не могут иначе объяснить, кроме как желанием инки; по-видимому, у него на то была какая-то тайная причина. Поскольку храм являлся столь необычным, как мы это рассказали, испанцы разрушили его [так же], как они поступили со многими другими знаменитыми творениями, которые они обнаружили в Перу, хотя им следовало бы сохранить их на свой счет, чтобы в грядущих веках люди увидели бы величественность того, что достигли [индейцы] благодаря своим рукам и счастливой судьбе.

Однако похоже что совершенно сознательно, словно завидуя самим себе, они разрушили их так, что сегодня едва сохранились лишь фундаменты этого и других подобных сооружений, что вызывает глубокое сожаление у благоразумных людей. Главной причиной, побудившей их разрушить это творение, как и другие, которые они разрушили, являлась мысль о том, что под ними не могли не находиться огромные сокровища. Первое, что они разрушили, была статуя, ибо они заявили, что под ее ногами зарыто множество золота. Храм они вскапывали постепенно, то тут, то там, до самого фундамента; и таким путем разрушили его целиком. Статуя сохранялась несколько лет спустя, хотя она вся была изуродована камнями, которыми в нее кидали.

Глава XXIII

ЗНАМЕНИТАЯ КАРТИНА И НАГРАЖДЕНИЕ ТЕХ, КТО ОКАЗАЛ ПОМОЩЬ

Говоря об Инке Вира-коче, нужно знать, что он стал настолько чванлив и переполнен славой по причине своих подвигов и нового поклонения, которым оделяли его индейцы, что не удовлетворился сооружением знаменитого храма [и] создал другое прекрасное и яркое [произведение], столь же едкое по отношению к своему отцу, сколь остро направленное на пользу самому себе, хотя индейцы говорят, что оно было создано им, когда его отец уже умер. И заключалось оно в том, что на высочайшей скале, которых очень много в той округе, где сделал остановку его отец, когда он покинул Коско, отступая от чанков, он приказал нарисовать двух птиц, которых индейцы называют кунтурами [и] которые столь велики, что многие из них имели при измерении пять вар от кончика до кончика крыла. Они—хищные и очень свирепые птицы, хотя природа, всеобщая мать, создавая их столь свирепыми, не дала им когти — их лапы подобны куриным ножкам, однако клюв у них столь яростен и силен, что одним ударом он распарывает шкуру коровы: две те птицы нападают и убивают [корову], словно волки. Они—черно-белые, в пятнах, как сороки. Он приказал нарисовать две такие птицы. Одну — со сложенными крыльями и опущенной и втянутой головой, какими могут быть даже самые свирепые птицы, когда они хотят укрыться [от врага]; голова ее была направлена в сторону Кольа-суйу, спина — к Коско. Другую он приказал нарисовать по-иному: головой к городу и [охваченную] яростью, с расправленными крыльями, словно она летела, чтобы напасть на добычу. Индейцы говорили, что один кунтур изображал его отца, который убежал из Коско и хотел спастись в Кольяо, а другой представлял Инку Вира-кочу, который возвращался в полете, чтобы защитить город и всю империю.

Эта картина сохранялась в полной своей целости [еще] в году тысяча пятьсот восьмидесятом; а в девяносто пятом я спросил у одного священника-креола, который приехал в Испанию из Перу, видел ли он ее и сохранилась ли она. Он сказал мне, что от картины мало что сохранилось, ибо почти ничего нельзя было различить на ней, потому что время со своими дождями (aguas) и отсутствие заботы о вечном [сохранении] этой и других подобных древностей привели ее к разрушению.

Поскольку Инка Вира-коча сделался абсолютным господином всей своей империи, столь любимым и боготворимым своими [людьми], как об этом было сказано, и ему поклонялись как богу, он вначале своего царствования решил укрепить (establecer) свое королевство и привести его к успокоению, и спокойствию, и доброму правлению на благо своих вассалов.

Первое, что он сделал, он оказал милость и наградил тех, кто оказал ему помощь во время прошедшего мятежа, особенно [народы] кечва, именовавшиеся кота-пампа и кота-нера, которым, поскольку они были главными зачинщиками помощи, приказал ходить с остриженной головой и носить на голове лъауту и проделать в ушах отверстие, как [это делали] инки, хотя размер отверстий был ограничен до [того], который первый инка Манко Капак установил для своих первых вассалов.

Другим народам он дал другие привилегии [и] великие милости, чем все они были весьма довольны и удовлетворены. Он посетил их королевcтва, чтобы предоставить им милость увидеть себя, ибо из-за чудес, которые о нем рассказывали, он был желаем ими всеми. И, потратив несколько лет на посещения, он вернулся в Коско, где с согласия своих [родичей] из своего, совета он принял решение завоевать те огромные провинции, которые называются Каранка, Ульака, Льипи, Чича и завоевание которых прекратил его отец, дабы принять меры в отношении дурного характера сына, как мы говорили [об этом] в своем месте. Для этого Инка Вира-коча приказал, чтобы в Кольа-суйу и Кунти-суйу к следующему лету были бы снаряжены тридцать тысяч воинов. Он избрал генерал-капитаном одного из своих братьев по имени Павак Майта Инка, что означает летящий Майта Инка, ибо он был самым быстроногим из всех своих сверстников и этот природный дар превратился в его прозвище. Он избрал четырех инков советниками брата и мастерами боя; они вышли из Коско и по пути собрали [уже] готовых к походу людей. Они двинулись к названным провинциям; в двух из них, в Чича и Ампара, поклонялись огромному горному хребту Сьерра-Невада за его величие, и красоту, и за реки, стекающие с него, которыми они орошали свои поля. Произошло несколько стычек и сражений, хотя и непродолжительных; ибо лучше любить противников, как воинственным [людям] испытать свои силы, чем вести открытую войну с инками, чья мощь уже стала такой и еще большей от новой славы подвигов Инки Вира-кочи, что враги не находили в себе силы оказывать им сопротивление. По этим причинам те крупные провинции покорились империи инков гораздо легче и с меньшими смертями и угрозами, чем они их ожидали вначале, ибо они были известны своей воинственностью и населены множеством людей; все же на их покорение и завоевание ушло три года.

Глава XXIV

НОВЫЕ ПРОВИНЦИИ, КОТОРЫЕ ПОКОРЯЕТ ИНКА, И КАНАЛ ДЛЯ ОРОШЕНИЯ ПАСТБИЩ

Инка Павак Майта и его дяди, закончив свой поход и оставив губернаторов и министров, необходимых для обучения новых вассалов, возвратились в Коско, где были приняты инкой со множеством празднеств и великими милостями и подарками, которые соответствовали столь великому завоеванию которое они осуществили; этим [завоеванием] Инка Вира-коча увеличил свою империю до возможных пределов, потому что на востоке она достигла подножья гигантской Кордильеры и снежных вершин, на западе дошла до моря, а на юге — до последней из провинций чарков -- более двухсот лиг от города [Коско]. И в этих трех направлениях уже не было что завоевывать; ибо, с одной стороны, преградой стояло море, а с другой — снега и гигантские горы Анды, и на юге преграждали путь пустыни, которые разделяют Перу и королевство Чили. Однако, несмотря на все это [и] так как царствовать означает [испытывать| ненасытность, у инки появились новые заботы в отношении направления Чинча-суйу, т. е. на север: он захотел увеличить свою империю, сколько это стало бы возможным, в том направлении, и, сообщив об этом своим [родичам] из своего совета, он приказал поднять тридцать тысяч воинов и избрал шесть инков из самых опытных, чтобы они отправились с ним вместе [в поход]. Снабженный всем необходимым, он пошел со своим войском по дороге на Чинча-суйу, оставив губернатором города [Коско] своего брата инку Павак Майта. Он пришел в провинцию Анта-вайльа, относящуюся к народу чанка, который из-за предательств [им] инки Йавар Вакака и мятежа против него стали называть кличкой предатель, и все еще по сей день среди индейцев продолжает жить это имя, ибо они никогда не говорят чанка без прибавления [слова] сука, что означает предатель. Оно означает также тиран, вероломный и неверный [человек] и все остальное, что относится к тирании и вероломству; все это содержит [в себе] это прилагательное сука. Оно также означает [глагол] воевать и давать сражение; [все это сказано], чтобы было видно, сколько включает в себя только одно слово всеобщего языка Перу. Торжественно, с ликованием, подобно людям, обеспокоенным своей судьбой, чанки встретили Инку Вира-кочу. Он был весьма приветлив с ними, а наиболее главных одарил как словом, так и подарками; он дал им одежды и другие подарки, чтобы они утратили страх за прошлое преступление, ибо они, поскольку не последовало наказания, соответство-вавшего их злодеянию, в страхе ожидали его тогда или в будущем. Инка, помимо общей милости, оказанной им всем, посетил все провинции; он обеспечил их тем, чем счел необходимым. Закончив это, он собрал войско, которое было размещено в разных провинциях, [и] .направился к тем провинциям, которые наметил покорить. Самая ближняя из них, называвшаяся Вайтара, была большой и густо населенной богатыми и воинственными людьми, которые встали на сторону восставших; она по-корилась сразу же, как только Инка Вира-коча направил своих посланцев, приказывая им покориться, и они с большими унижениями вышли принять его господином, ибо были научены опытом сражения в Йавар-пампе. Инга принял их весьма любезно и приказал сказать им, чтобы они жили в спокойствии и мире, ибо это было больше всего полезно им.

Оттуда он прошел в другую провинцию, называвшуюся Покра, другое ее имя —Ваманка, и в другие [провинции], которые именуются Асан-кару, Парко, Пикуй и Акос; все они сдались с большой легкостью и радовались войти в его империю, потому что Инка Вира-коча был желаем повсюду по причине чудес, которые он совершил. Захватив эти [провинции], он отпустил войско и приказал то, что шло на общее благо вассалов, и среди прочих вещей приказал вырыть водный канал более двенадцати футов глубиной (hueco), протяженностью более ста двадцати лиг; он брал свое начало с вершины горы, которая стоит между Парку и Пикуй, от прекрасных родников, похожих на многоводные реки, которые там рождаются. Канал бежал до Рукана и служил для орошения пастбищ, которые имеются в тех ненаселенных [районах] и достигают в ширину десять и восемь лиг, а в длину проходят почти через весь Перу.

Другой подобный канал пересекает почти весь Конти-суйу, пробегая с юга на север более ста пятидесяти лиг по верхней части самых высоких горных хребтов, которые имеются в той провинции; он выходит на [земли] кечва и служит или служил исключительно для орошения пастбищ в период, когда осень задерживала свои воды. Таких каналов для орошения пастбищ много во всей империи, которой правили инки; эти сооружения достойны величия и правления таких князей. Эти каналы можно сравнить с самыми великими сооружениями, которые известны миру, и отдать им первое место, принимая во внимание те высочайшие горные хребты, по которым они были проложены, огромнейшие скалы, которые взламывали без стальных или железных инструментов, и только лишь камень разрушал другой камень, используя силу рук, и то, что они не умели возводить внутреннюю поверхность сводов, чтобы на них устанавливать мосты для преодоления ущелий и ручейков. Если же какой-либо глубокий ручей пересекал путь [каналу], они обезглавливали ручей у места его рождения; они обходили все горы, встречавшиеся на дуги. Та часть канала, которая проходила по [склонам] горных хребтов, имела в глубину [по вогнутой поверхности] десять [и] двенадцать футов; скалу они подрубали, чтобы открыть проход воде; наружные же стены канала складывались из больших каменных плит, обработанных со всех шести сторон; они имели в длину полторы и две вары, а в высоту — более вары; их устанавливали одну за другой, прижимая друг к другу я укрепляя с внешней стороны большими камнями и множеством земли, которая подпирала каменные плиты и предохраняла их от скота, который двигался там в том и другом направлении [вдоль] канала.

Этот [канал], пересекающий всю область, - именуемую Кунти-суйу, находится в провинции по имени Кечва, которая расположена в конце этой же самой области; он построен так, как я рассказал, ибо я разглядывал его с большим вниманием. И действительно, это такие великие и [достойные] восхищения сооружения, что они превосходят любое их описание (pintura) и восхваление, которое можно посвятить им. Испанцы, будучи чужеземцами, не обращали внимания на подобные великие творения, не проявляли к ним уважение и не сохраняли их; они. даже не сочли нужным упомянуть о них в своих историях; похоже, что они скорее всего сознательно или от излишней беспечности, что представляется более достоверным, допустили разрушение всех этих [сооружений]. То же самое произошло с каналами, которые индейцы провели для орошения хлебных земель, благодаря чему две трети [этих земель] были потеряны; и сегодня, как и многие годы тому назад, действуют только те каналы, которые нельзя не сохранять, потому что они в них нуждаются. От больших и малых [каналов], ныне уже разрушенных, все еще сохраняются следы и отметины.

Глава XXV

ИНКА ПОСЕЩАЕТ СВОЮ ИМПЕРИЮ; ПРИХОДЯТ ПОСЛЫ, ПРЕДЛАГАЮЩИЕ ВАССАЛЬНУЮ ЗАВИСИМОСТЬ

Начертав план и обеспечив необходимым для строительства большого канала для орошения пастбищ, Инка Вира-коча перешел из провинции Чинча-суйу в провинцию Конти-суиу с намерением посетить все свои царства в том путешествии. Первые провинции, которые он посетил, назывались Кечва, среди которых главными являются две: одна называется Кота-пампа, а другая — Кота-нера; обе они были одарены им с особой милостью за великую службу, которую оказали ему, когда помогли против чанков. Затем он направился в остальные провинции Конти-суиу, и он но удовлетворился лишь посещением горных [районов], но также побывал в равнинных долинах и на берегу моря, чтобы ни одна из провинции не осталась бы лишенной его милости по причине того, что он не посетил ее, поскольку он был всеми желаем.

Он провел широкое расследование, чтобы выяснить, выполняют ли свой долг губернаторы и королевские министры—каждый на своем посту (ministerio). Того, кто плохо нес свою службу, он приказывал строжайшим образом наказать; он говорил, что такие [люди] заслуживают более суровые и строгие наказания, чем дорожные грабители, ибо с [помощью] королевской власти, которая была им дана для вершения справедливости и [ради] блага вассалам, они причиняли им беспокойства и вред вопреки воле инки, пренебрегая его законами и приказаниями. Завершив посещение Кунти-суйу, он вышел в провинции Кольа-суйу, которые прошел одну за другой, посещая самые главные селения, в которых, как и во [всех, которые он] прошел, инка оказывал многие милости и одаривал простых индейцев, и особенно их кураков. Он посетил тот берег моря вплоть до Тара-пака.

Когда инка находился в провинции Чарка, к нему пришли послы из королевства, называвшегося Тукма, которое испанцы называют Туку-ман, расположенного в двухстах лигах от Чарка на юго-восток, и, представ перед ним, они сказали ему: «Сапа Инка Вира-коча, слава подвигов инков, твоих родителей, прямота и равноправие их правосудия, мягкость их законов, правление на пользу и благо подданных, великолепие их религии, любовь, милосердие и кротость королевского характера всех вас [инков] и великие чудеса, которые снова совершил для тебя твой отец Солнце, проникли в самые отдаленные уголки нашей земли и еще дальше. По причине этих великих дел кураки всего королевства Тукма прониклись к ним любовью и направили [нас] просить тебя счесть за добро, и включить в твою империю, и разрешить им называть себя твоими вассалами, чтобы насладиться твоими благодеяниями и чтобы ты оказал бы нам честь, прислав инков твоей королевской крови, которые вместе с нами спасли бы нас от наших варварских законов и обычаев и научила бы нас вере, которой мы должны следовать, и законам, которые должны хранить. По этой причине от имени всего нашего королевства мы поклоняемся тебе как сыну Солнца и принимаем тебя королем и нашим господином, в знак свидетельства чего мы предлагаем тебе самих себя и плоды нашей земли, чтобы они стали знаком и свидетельством того, что мы—твои». Сказав это, они разложили перед ним много одежды из хлопка, много очень хорошего меда, кукурузу и другие плоды и фрукты той земли, частицу которых они принесли с собой, чтобы над всем этим он стал хозяином. Они не принесли ни золота, ни серебра, потому что их не было у [тех] индейцев, и даже по сей день, несмотря на огромные старания тех, кто их искал, они не были открыты [там].

Отдав подношение, послы, по их обычаю, встали на колени перед инкой, и они поклонялись ему как богу и как своему королю. Он принял их с большой любезностью и после того, как принял подношения, в знак [вступления] во владение всем тем королевством он приказал своим родичам поднять с ними тосты, чтобы оказать им милость, которая среди них считалась бесценной. Завершив питье, он приказал сказать им, что инка высоко оценил то, что они по собственному решению пришли покориться и [отдать себя] во власть инков, что они будут больше одарены и [получат] лучшее обхождение, чем все остальные, поскольку их любовь и добрая воля заслуживают этого больше, чем [чувства] тех, кто пришел, покоренный силой. Он приказал, чтобы им дали много одежды из шерсти для их кураков, из очень тонкой, которую вырабатывали для инков, и другие подарки, которыми пользовались лица королевской [крови], созданные руками избранных девственниц, которые считались чудесными и священными предметами, и послам [также] дали многочисленные подарки. Он приказал, чтобы инки, его родичи, направились обучить тех индейцев своей языческой вере и освободили бы их от злоупотреблений и глупостей, которые имелись среди них, и научили бы законам и приказаниям инков, которые они должны были соблюдать. Он приказал направить министров, которые были знакомы с сооружением оросительных каналов и с возделыванием земли, чтобы обогатить имущество Солнца и короля.

Послы, проведя несколько дней в присутствии инки, остались очень довольны его характером и были восхищены добрыми законами и обычаями королевского двора, а сравнив их с теми, которые имелись у них самих, заявили, что эти были законами людей, сыновей Солнца, а те — неразумных животных. И, движимые доброй завистью, они сказали инке перед своим уходом: «Единственный господин, пусть никого не останется в мире, не вкусившего усладу твоих законов правления и веры; мы ставим тебя в известность, что далеко от наших земель на юг и на запад находится одно королевство, именуемое Чили, населенное многими людьми, с которыми у нас нет никакой торговли из-за огромной горной цепи со снежными вершинами, которая стоит между ними и нами, хотя сообщение [о королевстве] досталось нам от наших отцов и дедов; и показалось нам необходимым сообщить тебе об этом, чтобы ты счел за добро завоевание той земли и ее подчинение своей империи, чтобы они знали бы твою веру, и поклонялись бы Солнцу, и наслаждались бы твоими благодеяниями». Инка приказал запомнить то сообщение и дал разрешение послам, чтобы они вернулись в свои земли.

Инка Вира-коча продолжил свои посещения, как мы об этом рассказывали, и он посетил все провинции Кольа-суйу, постоянно оказывая милости и благодеяния куракам, и капитанам войны, и советам [селений], и простым людям; таким образом, все они получили новое удовлетворение от своего инки. Во всех тех провинциях они принимали его с огромными праздниками, и ликованием, и восхвалениями, которые до той поры никто никогда не слышал; потому что, как много раз нам представлялся случай сказать это, сон и великая победа в Йавар-пампе породили в индейцах такое преклонение и уважение к инке, что они стали поклоняться ему как новому божеству; и еще сегодня они испытывают огромное почтение к скале, у которой, как говорят, он лежал, когда к нему явилось привидение. И причиной тому не идолопоклонство, ибо благодаря милости божьей они уже избавлены от обмана, в котором пребывали, а память о своем короле, который был для них столь добр в делах мира и войны.

Закончив посещение Кольа-суйу, он вошел в Анти-суйу, где хотя его [и] приняли с меньшей пышностью и помпой, потому что это были не такие крупные селения, как те, которые он посетил до этого, однако они [также] сделали все, чтобы встретить его с доступной, пышностью и праздником. По дорогам они поставили триумфальные арки из дерева, украшенные зеленью и цветами, — весьма распространенный обычай среди индейцев во время больших приемов; они покрыли зеленью и цветами дороги, по которым проходил инка. Иными словами, они во всем старались навести внешний блеск, чтобы дать понять [свое] пустое поклонение, которое они оказывали ему. На посещение этих трех частей своей империи Инка Вира-коча затратил три года, в течение которых он не переставал давать праздники [в честь] Солнца, которые назывались Райми, и тот, который называют Ситва, [и он праздновал их] там, где его настигало время начала этих праздников, хотя они отмечались с меньшей торжественностью, чем в Коско; но они как могли, так и праздновали их, чтобы исполнить долг перед своей пустой религией. Закончив посещения, он вернулся в свой имперский город, где его приняли так хорошо, как он только мог пожелать, ибо, поскольку он был его новым основателем, защитником и покровителем, все придворные вышли его встречать с великим праздником и новыми песнями, сложенными для восхваления его величия.

Глава XXVI

ПОБЕГ ОТВАЖНОГО ХАНКО-ВАЛЬУ ИЗ ИМПЕРИИ ИНКОВ

Точно так же, как мы рассказали, этот инка еще два раза посетил все свои королевства и провинции. Во время второго посещения, когда он находился в провинции Чича, которая является южной оконечностью Перу, случилось так, что ему доставили сообщение о странном случае, который причинил ему много огорчений и боли, а случилось то, что отважный Ханко-вальу, который, как мы говорили, был королем чанков, несмотря на то что уже девять или десять лет наслаждался мягким правлением инков и несмотря на то что он вовсе не был лишен ни своего положения, ни своей власти, и оставался таким же великим господином, как и прежде, и инка одарил его всеми подарками и по возможности добрым обхождением, он, имея все это, не мог со своей благородной и гордой душой выносить страдания от того, что являлся подданным и вассалом другого, поскольку [прежде] он сам был абсолютным господином стольких вассалов, которых имел, а его отцы и деды и [другие] предки завоевывали и подчиняли своему господству и своему государству многие народы, в частности [людей] кечва, которые были первыми в оказании помощи Инке Вира-коче; [он переживал], что не смог добиться победы, которую ожидал, и, видя себя в настоящем равным со всеми теми, которые раньше стояли ниже его, он полагал, согласно здравому смыслу и его представлениям, что за ту службу, которую его враги оказали инке, [последний] любил и уважал их больше, чем его, и что он с каждым днем должен был все больше и больше терять [свое значение]; испытывая чувства презрения от этих своих выдумок (imaginaciones), которые всякий час возникали в его фантазии, хотя с другой стороны он видел, что правление инков было. достойно того, чтобы ему добровольно покорились все владения и свободные княжества (senorios), он, отвергая все, чем владел, жаждал своей свободы больше, чем наслаждения еще более высоким положением, [но] без свободы. Поэтому он переговорил с некоторыми из своих индейцев и раскрыл им свое сердце; он рассказал, что намерен покинуть свою родную землю и свое владение, и освободиться от вассальной зависимости от инков и всей их империи, и найти новые земли, чтобы заселить их и стать абсолютным господином или умереть за это дело; что для того, чтобы осуществить это желание, следует поговорить с другими [индейцами], и чтобы они как можно более скрытным образом начали бы мало-помалу покидать [земли], которыми правит инка, [беря с собой] жен и детей, как это им будет удобнее, что он дает им документы (pasaportes), чтобы у них не требовали отчета, [почему они находятся] в дороге, и чтобы они ждали его в чужих соседних землях, ибо все вместе они не могут покинуть [страну] без того, чтобы инка не узнал об этом и не помешал бы им, и что он выйдет следом за ними так скоро, как это будет возможно, и что этот путь был самым надежным, чтобы обрести утерянную свободу, ибо попытаться снова поднять мятеж было безумием и глупостью, ибо они не обладали достаточной мощью, чтобы оказать сопротивление инке, и если бы даже они ею обладали, сказал он, он не поступил бы так, чтобы не стать неблагодарным по отношению к тому, кто столько милостей оказал ему, или предать того, кто был к нему столь великодушен; что он удовлетворится лишь тем поиском своей свободы, который меньше всего оскорбит столь доброго князя, как Инка Вира-коча.

Этими словами отважный и благородный Ханко-вальу убедил тех, кто их услышал первыми, а они [убедили] других и третьих, и так они [переходили] из уст в уста; и таким путем благодаря искренней любви, которую, как правило, индейцы испытывают к своим урожденным господам, чанки оказались податливы тем уговорам, и за короткое время его землю покинуло более восьми тысяч индейцев, полезных для войны, помимо .других простых и маленьких людей — женщин и детей, вместе с которыми ушел гордый Ханко-вальу, прокладывая [себе] дорогу через чужие земли своим оружием, наводившим ужас, и именем чанка, чьи ярость и храбрость вызывали страх у всех соседних народов. Тот же страх позволил ему обеспечить себя провиантом, пока он не дошел до провинций Тарма и Пумпу, которые находились в шестидесяти лигах от его земель, где он имел несколько стычек; и, хотя он мог легко покорить те народы и заселить [обе провинции], он не захотел этого, ибо считал, что находится [слишком] близко от империи инков, амбиция которых, как он думал, была настолько велика, что она быстро направит их покорять эти земли, и он снова окажется в том же несчастном положении, от которого бежал. По этой причине он счел необходимым уйти как можно дальше и удалиться туда, куда инка скоро не придет, по крайней мере при его жизни. С этим решением он тронулся в путь, взяв вправо от того направления, по которому шел, и подошел к гигантским горам Андам, чтобы, преодолев их, поселиться там, где ему повстречается удобное для этого место. И люди его народа говорят, что именно так он и сделал, удалившись от своих земель более чем на двести лиг; однако они не могут сказать, где он прошел и где поселился; [известно] лишь, что они ушли вниз по большой реке и поселились на берегах огромных и красивых озер, где, как говорят, совершали столь великие подвиги что они больше похожи на сказки, сложенные ради восхваления своих родичей— [людей] чанка, нежели на правдивые истории, хотя мужество и храбрость великого Ханко-вальу могли совершить очень великие дела, о которых мы заканчиваем рассказ, поскольку они не относятся к нашей истории. А то, что к ней относится, уже рассказано нами достаточно.

Глава XXVII

КОЛОНИИ В ЗЕМЛЯХ ХАНКО-ВАЛЬУ; УКРАШЕНИЕ ДОЛИНЫ ЙУКАЙ

Инка Вира-коча испытал огромное огорчение из-за побега Ханко-вальу; он хотел воспрепятствовать ему, но, поскольку это было уже невозможно, он утешал себя тем, что случилось это не по его вине (causa), а в глубине своей души, индейцы говорят, он радовался, что тот ушел, ибо это было естественное чувство для правителей (senores), испытывающих неудобство от вассалов, обладающих подобным мужеством и храбростью, поскольку они внушают им опасения. Получив весьма подробные сведения о бегстве Ханко-вальу и о состоянии тех провинций [после его ухода] и убедившись в том, что там не произошли какие-либо изменения, он направил приказ (дабы не прерывать свое посещение [королевства]), чтобы его брат Павак Майта, который оставался губернатором в Коско, и двое других из его совета направились бы с хорошей охраной и посетили бы селения чанков и чтобы они мягкостью и милосердием успокоили бы души, которые были взволнованы уходом Ханко-вальу.

Инки пошли и посетили те селения и соседние провинции, и, как смогли, привели их к спокойствию и миру. Они посетили также две знаменитые крепости, которые принадлежали древним предкам. Ханко-вальу, именовавшиеся Чальку-марка и Сура-марка. Марка на языке тех провинций означает крепость. В них провел изгнанник Ханко-вальу последние дни своего пребывания в своих владениях, как бы прощаясь с ними; его индейцы рассказали, что расставание с ними он переживал больше, чем потерю всего своего государства (estado). Когда утихли волнения, которые вызвал побег Ханко-вальу, и инка закончил посещение своей империи, он возвратился в Коско с намерением провести несколько лет со своим королевским двором и заняться правлением ради блага своих королевств, пока не забудется этот второй бунт чанков. Первое, что он сделал, это обнародовал некоторые законы, которые могли бы воспрепятствовать возникновению других восстаний, подобных прошедшим. Он направил в чанкские провинции людей, которых называют чужеземцами, в количестве десяти тысяч жителей (vezinos), чтобы они заселили и устранили бы недостаток [в людях], которые ушли сражаться на Иавар-пампа и бежали с Ханко-вальу. Он дал им в качестве вождей инков по привилегии, [и] они заняли ненаселенные места (vazios), которые имелись в тех провинциях. Закончив то, что было [нами] сказано, он приказал построить огромные и величественные здания во всей своей империи, особенно в долине Йукай и ниже нее, в Тампу. Та долина настолько великолепна, что не имеет равных во всем Перу; по этой причине все короли инки, начиная с Манко Капака, который был первым [королем], кончая последним, превратили ее в сад и место для услад и отдыха, куда они приходили, чтобы освободиться от забот и тяжких мыслей, которые царствование приносит с собой в постоянно возникающих делах мира и войны. Она расположена в четырех малых лигах на северо-запад от города; это приятнейшее место со свежими и нежными ветрами, красивыми ручейками, постоянным теплом, [не знающее] ни холода, ни жары, без мух, и москитов, и других неприятных насекомых. Она находится между двумя высокими горными цепями; та, что на востоке, — это огромные Кордильеры Сьерра-Невада, которые одним из своих изгибов доходят туда. Самая высокая вершина той цепи покрыта вечным снегом; с нее в долину сбегает множество ручейков, вода которых используется для орошения полей. Средняя часть цепи — суровейшие горы; ее подножье — богатейшие и изобильные пастбища, сплошь усеянные оленями, косулями, ланями, ванаками, и викуньами, и куропатками, и другими разными птицами, однако расточительность испанцев привела к тому, что [сейчас] уничтожено все, что является охотничьей дичью. Равнинная часть долины — плодороднейшие земельные участки, покрытые виноградниками, и фруктовыми деревьями, и сахарным тростником, который посадили испанцы.

Другая горная цепь, стоящая на западе, невысока, хотя подъем на нее равен лиге; у ее подножья бежит многоводная река Йукай с мягким и тихим течением; в ней много рыбы и изобилие серых цапель, уток и других водоплавающих птиц. Вот почему все больные, которые могут, приезжают из Коско в ту долину для лечения, потому что город, имея более холодный климат, неблагоприятен для выздоравливающих. Сегодня испанец — житель Коско — не считается состоятельным, если у него нет в той долине своего участка. Этот инка Вира-коча был особенно пристрастен к тому месту и поэтому приказал построить [там] много зданий — одни для отдыха, другие, чтобы показать величие и могущество; я успел увидеть одно из них. Он расширил дом Солнца, [пополнив] его сокровища, и возведя новые здания, и увеличив обслуживающий персонал, в соответствии со своей щедростью, и почитанием, и преклонением, которые испытывали все инки [к] тому дому, и особенно инка Вира-коча по причине того послания, которое [Солнце] направило ему с привидением.

Глава XXVIII

ОН ДАЛ ИМЯ ПЕРВОРОЖДЕННОМУ [СЫНУ], ПРЕДСКАЗАЛ ПРИХОД ИСПАНЦЕВ

В указанных делах Инка Вира-коча провел несколько лет при исключительном спокойствии и мире всей его империи благодаря доброму правлению, которое в ней осуществлялось. Первому сыну, которого ему родила койа Мама Рунту, его законная супруга и сестра, он приказал в своем завещании дать имя Пача-кутек (до этого он назывался Титу Манко Капак): это [грамматическая] основа настоящего времени, означающая тот, кто возвращает или тот, кто поворачивает или изменяет мир; они произносят [это словосочетание] на манер поговорки пачам кутил; это означает мир изменяется, а в большинстве случаев они говорят так, когда великие дела меняются от хорошего к плохому, и очень редко, когда они меняются от плохого к хорошему; ибо они считают, что в действительности [чаще] бывают изменения от хорошего к плохому, чем от плохого к хорошему. Чтобы было соответствие с поговоркой, следовало бы Инку Вира-кочу назвать Пача-кутек, потому что он изменил положение своей империи от плохого к хорошему, ибо восстание чанков и бегство отца изменили ее положение от хорошего к плохому. Однако, поскольку он не мог [добиться], чтобы его так называли, ибо все его королевства со времени, когда ему явился призрак, именовали его Вира-коча, поэтому имя Пача-кутек, которое должно было бы принадлежать ему [самому], он дал принцу, своему наследнику, чтобы в сыне сохранилась бы память о подвиге отца. Учитель Акоста в шестой книге, двадцатая глава, говорит: «Этого инку не одобряли за то, что он называл себя Вира-коча, что является именем бога, и чтобы его простили, он сказал, что сам Вира-коча в сновидениях явился к нему и приказал взять свое имя. Ему унаследовал Пача-кути Инга Йупанки, который был очень храбрым завоевателем, и великим государственным деятелем (republicano), и изобретателем большей части ритуалов и суеверий их языческой веры, как мы потом расскажем». Этими [словами] он закончил ту главу. Я привожу в свою пользу это доказательство [того], что ему [инке] во сне явился призрак, и что он взял его имя, и что ему унаследовал сын по имени Пача-кутек. То, что его преподобие говорит в [следующей] двадцать первой главе, что Пача-кутек отнял королевство у своего отца, это то же самое, что и мы говорили, однако это Инка Вира-коча отнял его у своего отца Йавар-вакака, а не Пача-кутек у своего отца Вира-кочи, поскольку в сообщении, которое получил его преподобие, одно поколение оказалось отодвинуто назад (artassaron). И, хотя оно оказалось ошибочным, я радуюсь, что он все же получил это сообщение, поскольку оно оказывает мне пользу.

Имя королевы, супруги Инки Вира-кочи, было Мама Рунту: оно означает мать-яйцо; они называли ее так, потому что у этой койи цвет кожи был белее, чем обычно он бывает у индианок, и, делая такое сравнение, они называли ее мать-яйцо, что заключает в себе прелесть и манеру изъясняться на том языке; они хотели сказать, что мать была [такая] белая, как яйцо. Любознательные в отношении языков [люди] развлекутся этим и другим подобным многословием, которые им не покажутся таковыми. Не любознательные пусть меня простят.

Этому Инке Вира-коче его [народ] приписывает возникновение предсказания, которое имелось у королей Перу, о том, что после того, как процарствует определенное число [королей], на эту землю должны прийти люди, которых никогда не видели, и они отнимут у них языческую веру и империю. Таково было содержание предсказания, высказанное в путанных, двусмысленных словах, которые не позволяли воспринимать [их точный смысл]. Индейцы говорят, что, поскольку этот инка после сна с привидением стал у них оракулом, амауты, которые были философами, и верховный жрец вместе с самыми старыми жрецами храма Солнца, которые были чудотворцами, спрашивали в должное время о том, что ему приснилось, и что из слов, и комет на небе, и земных предвестников, которые наблюдались в птицах и животных, и из суеверий, и извещений, которые приносили жертвоприношения, из всего этого после совещания со своими [родичами] инка сделал указанное предсказание, превратив себя в главного чудотворца; и он приказал, чтобы [последующие] короли по традиции хранили бы в памяти [это предсказание] и чтобы не распространяли его среди простых людей, ибо не было дозволено оскорблять то, что для них являлось чудесным откровением, и было неблагоразумно, чтобы стало известно и начались бы разговоры, что настанет время, когда инки утратят свою языческую веру и свою империю, что они будут низвергнуты с высоты и лишены божественности, которые им приписывались. Поэтому больше не было разговоров об этом предсказании до инки Вайна Капака, который незадолго до своей смерти весьма открыто заявил о нем, как мы расскажем в нужном месте. Некоторые историки коротко касаются того, о чем мы говорили: они говорят, что предсказанное принадлежало божеству, которое было у индейцев; его звали Тикси Вира-коча. То, что рассказал я, слышал от старого инки, который говорил про древние времена и рассказывал сказки своих королей в присутствии моей матери.

Поскольку это предсказание сделал Инка Вира-коча, и поскольку оно сбылось с приходом испанцев в Перу, и они завоевали [страну] и уничтожили языческую веру инков, и проповедовали католическую веру нашей святой матери римской церкви, индейцы дали испанцам имя Вира-коча, и это была вторая причина, из-за которой они так поступили, присовокупив ее к первой, каковой являлось утверждение, что они были сыновьями фантастического божества Вира-кочи, присланные им (как мы говорили раньше) в помощь инкам и для наказания тирана. Этот рассказ мы поместили до положенного ему места, чтобы сообщить об этом чудесном предсказании, которое короли инки узнали за столько лет до [прихода испанцев]: оно исполнилось во времена Васкара и Ата-вальпы, праправнуков инки Вира-кочи.

Глава XXIX

СМЕРТЬ ИНКИ ВИРА-КОЧИ. АВТОР ВИДЕЛ ЕГО ТЕЛО

Величественным и высочайшим было положение Инки Вира-кочи, как мы об этом рассказали, когда он умер; его оплакивала вся его империя; ему поклонялись как богу, сыну Солнца, совершая множество жертвоприношений. Он оставил наследником Пача-кутека Инку и [еще] многих других сыновей и дочерей, законных по своей королевской крови и незаконных; он завоевал одиннадцать провинций — четыре на юге от Коско и семь—на севере. Точно неизвестно, сколько лет он прожил и сколько царствовал; чаще всего говорят, что он процарствовал более пятидесяти лет; об этом же говорил вид его тела, когда я видел его в Коско в начале тысяча пятьсот шестидесятого года, когда я, вынужденный уехать в Испанию, заходил в дом лиценциата Поло Ондегардо, урожденного Сала-манки, который был коррехидором того города, чтобы поцеловать ему руки и проститься с ним по причине моего путешествия. Среди других благодеяний, которые он оказал мне, он предложил: «Поскольку ты едешь в Испанию, войди в это помещение; ты увидишь кой-кого из своих [предков], которых я извлек на свет, чтобы у тебя было что рассказать там». В помещении я увидел пять тел королей инков — три мужских и два женских. Один из них, как говорят индейцы, был тот Инка Вира-коча; было видно, что он прожил долгую жизнь; у него была белая как снег голова. Второй, говорят, был великий Тупак Инка Йупанки, который доводился правнуком Вира-коче Инке. Третий был Вайна Капак, сын Тупак Инки Йупанки, праправнук Инки Вира-кочи. Двое последних не казались столь старыми, хотя и у них были седые волосы, но не столько, сколько у Вира-кочи. Одна из женщин была королева Мама Рунту, супруга этого Инки Вира-кочи. Другая была койа Мама Окльо, мать Вайна Капака, и, видимо, это правда, что индейцы держали их, мужа и жену, вместе после смерти, как они вместе находились при жизни. Тела их были сохранены полностью; все было на месте — каждый волосок с головы, из бровей и ресниц. Они были в тех своих одеждах, которые носили при жизни: на голове только льауту и никаких других королевских знаков отличия. Они сидели [на корточках], как обычно садятся индейцы и индианки: руки скрещены на груди—правая поверх левой; глаза опущены вниз, словно они смотрели на пол. Отец учитель Акоста, говоря об одном из этих тел, которые также успел увидеть его преподобие, говорит в книге шестой, глава двадцать первая: «Тело было настолько целым и хорошо приготовленным (aderecado) с [помощью] какого-то битума, что казалось живым. Глаза были сделаны из тончайшей золотой ткани; они были так великолепно вставлены, что не было необходимости в естественных глазах», и т. д. Я каюсь в своей невнимательности, ибо не рассматривал их столь [детально], а было это потому, что я не собирался писать о них; ибо если бы я думал об этом, то смог бы более детально рассмотреть, какими они были, и узнать, как и чем их забальзамировали, ибо мне, как подлинному сыну, не отказали бы, как отказывали испанцам, которые как ни старались, так и не смогли узнать об этом от индейцев; должно быть, они уже утратили эти традиции, как и многие другие, о которых мы говорили и скажем [еще]. Я также не заметил битума, поскольку они были такими целыми, что казались живыми, как об этом говорит его преподобие. И надо думать, что он [битум] был использован, ибо, судя по тому, как выглядели тела умерших столько лет тому назад, не представляется возможным, чтобы без введения некоего [состава] они могли бы столь полно сохраниться и сохранить так много мышечных тканей (llenos de sus carnes); однако это было сделано столь скрытно, что нельзя было заметить. Тот же автор, рассказывая об этих телах в пятой книге, глава шестая, говорит следующее: «Прежде всего они старались законсервировать тела Королей и господ, и они сохранялись целиком более двухсот лет без запаха и разложения. В таком виде находились в Коско короли инги, каждый в своей часовне и молельне, откуда трех или четырех из них извлек и перенес в Город Королей (чтобы выкорчевать языческую веру) вице-король маркиз де Каньете; вид человеческих тел, [сохранявшихся] столько лет, со столь красивыми лицами и столь целыми, вызвал восхищение», и т. д. До этого — [слова] отца учителя, и нужно предупредить, что Город Королей (где тела уже находились почти двадцать лет, когда их увидел его преподобие) расположен на очень жаркой и влажной земле и по этой причине весьма гнилой, особенно для мяса, которое уже на следующий же день портится; несмотря на все это, он говорит, что вид мертвых тел, [сохранявшихся] столько лет, со столь красивыми лицами и столь целыми, вызывал восхищение. Насколько же лучше было их состояние двадцатью годами раньше в Коско, где холодная и сухая земля сохраняет мясо, не давая ему разлагаться, пока оно не высохнет словно палка. Лично я думаю, что главным и лучшим способом, который использовался для бальзамирования, был перенос [этих тел] поближе к снегам, и там их держали, пока не высыхали ткани, а потом в них вводили битум, о котором говорит отец учитель, чтобы заполнить и [тем самым] заменить высохшие ткани, ибо тела были во всем настолько целыми, что казались живыми, здоровыми и в хорошем состоянии, [и], как говорят, им оставалось только начать разговор. Это соображение родилось во мне при виде вяленого мяса, которое индейцы во всех холодных землях готовят исключительно путем его вывешивания на [свежем] воздухе, пока оно полностью не теряет всю свою влажность, и они не используют соль или иное предохраняющее [вещество], а высушенное таким путем они хранят его столько времени, сколько хотят. И таким образом готовилось все мясо во времена инков, которым снабжались воины.

Я вспоминаю, что трогал палец на руке Вайна Капака; казалось, что это — деревянная статуя, настолько он был твердым и крепким. Тела были настолько легкими, что любой индеец переносил их на руках или на плечах из дома в дом, когда кабальеро просили об этом, чтобы посмотреть на них. Их несли, закрывая в белые покрывала; на улицах и площадях индейцы падали на колени, поклоняясь им со слезами и стенаниями; и многие из испанцев снимали перед ними шляпы, ибо это были тела королей, что вызывало у индейцев такую благодарность, что они не могли выразить ее словами.

Вот то, что можно было [рассказать] о подвигах Инки Вира-кочи; другие, менее значительные дела и побасенки об этом знаменитом короле в точности не известны, в связи с чем вызывает сожаление, что из-за отсутствия письма умерли и оказались похоронены вместе с ними подвиги столь выдающихся людей.

Отец Блас Валера упоминает только одно высказывание (dicho) этого Инки Вира-кочи; он говорит, что инка повторял его много раз, а что ему передали эту [устную] традицию и еще другие рассказы других королей инков, как об этом будет рассказано, трое инков (он называет их имена). Этот [рассказ] касается воспитания детей, ибо, поскольку этот инка воспитывался в такой суровости и немилости его отца, вспоминая о том, что с ним случилось, он предупреждал своих, [указывая], как следует воспитывать детей, чтобы они были бы хорошо обучены. Он говорил: «Отцы во многих случаях являются причиной того, что дети становятся потерянными и совращенными из-за тех привычек, которые они прививают им в детстве; потому что одни воспитывают их, чересчур одаривая и в излишней мягкости, и, словно завороженные красотой и нежностью детей, потакают любому их желанию, не заботясь о том, что случится с ними в будущем, когда они станут взрослыми. Другие воспитывают их в излишней суровости, наказывая их, что также портит [детей], ибо излишнее одаривание ослабляет и уменьшает силы их тела и духа, а большие наказания приводят к потере мужества и ослаблению таланта в такой степени, что они теряют надежду усвоить учение и испытывают к нему отвращение, а те, кто получают все, не могут найти в себе силы, чтобы выполнить дело, достойное человека. Порядок которому нужно следовать, заключается в том, чтобы воспитание проходило бы посредине, чтобы этим путем дети вырастали бы сильными и мужественными в военных делах и учеными и благоразумными в делах мира»

На этом рассказе отец Блас Валера заканчивает [описание] жизни этого Инки Вира-кочи.

КНИГА ШЕСТАЯ ПОДЛИННЫХ КОММЕНТАРИЕВ ИНКОВ

ОНА СОДЕРЖИТ (РАССКАЗ] ОБ УКРАШЕНИЯХ И СЛУЖБЕ В КОРОЛЕВСКОМ ДОМЕ ИНКОВ, КОРОЛЕВСКИХ ПОДНОШЕНИЯХ, ОХОТАХ КОРОЛЕЙ, ПОЧТЕ И СЧЕТЕ ПО УЗЕЛКАМ, ЗАВОЕВАНИЯХ, ЗАКОНАХ И ПРАВЛЕНИИ ИНКИ ПАЧА-КУТЕКА, ДЕВЯТОГО КОРОЛЯ, ГЛАВНОМ ПРАЗДНИКЕ, КОТОРЫЙ ОНИ ОТМЕЧАЛИ, ЗАВОЕВАНИИ МНОГИХ ДОЛИН НА ПОБЕРЕЖЬЕ, УВЕЛИЧЕНИИ [ЧИСЛА] ШКОЛ В КОСКО, НРАВОУЧИТЕЛЬНЫХ ВЫСКАЗЫВАНИЯХ ИНКИ ПАЧА-КУТЕКА. ОНА СОДЕРЖИТ ТРИДЦАТЬ ШЕСТЬ ГЛАВ.

Глава I

СТРОИТЕЛЬСТВО И УКРАШЕНИЕ КОРОЛЕВСКИХ ДОМОВ

Пышность и обслуживание в королевских домах инков, бывших королями Перу, были не менее грандиозными, богатыми и величественными, чем все остальные великолепные вещи, которые они имели в своем распоряжении; похоже, что некоторые из [домов] скорее всего, как можно было заметить, превосходили все дома королей и императоров, о которых вплоть до сегодняшнего дня известно, что они существовали в мире. Что касается первой, то здания их домов, храмов, садов и купален были отделаны до мелочей, они [строились] из великолепно обработанных камней и были так точно подогнаны друг к другу, что не нуждались в [связующем] растворе, и хотя это правда, что они его клали, — он изготовлялся из красной глины (которую на своем языке они называют льанкак халъпа, что означает склеивающая глина}, полностью растворенной, однако от этой глины между камнями не оставалось никакого следа, по причине чего испанцы говорили, что они строили без раствора; другие же утверждали, что они клали известь, но они заблуждаются, ибо индейцы Перу не умели приготовлять ни известь, ни гипс, ни черепицу, ни кирпич.

Во многих королевских домах и храмах Солнца в качестве раствора они использовали расплавленный свинец, и серебро, и золото. Педро де Сиеса, глава девяносто четвертая, также говорит об этом, и я привожу в доказательство испанских историков как своих поручителей. Они клали их для большего величия, что явилось главной причиной полного разрушения тех зданий, ибо, поскольку в некоторых из них были обнаружены эти металлы, развалили их все в поисках золота и серебра, а если бы их оставили в покое, то здания, будучи сами по себе столь прекрасно построены, простояли бы еще многие века. Педро де Сиеса, главы сорок вторая, шестидесятая и девяносто четвертая, говорит то же самое о зданиях, [а именно], что они долго бы простояли, если бы их не разрушили. Они обили листовым золотом храмы Солнца и королевские покои всюду, где таковые имелись; они установили множество фигур мужчин и женщин, и птиц, наземных и водоплавающих, и хищных животных, как-то: тигров, медведей, львов, лисиц, собак и диких котов, оленей, лам и викуний, и домашних лам, — все, отлитые в натуральную величину и в натуральном виде из золота и серебра, и они устанавливали их в стенах — в пустотах и в выемках, которые они оставляли для этой цели по мере того, как строились стены. Педро де Сиеса, глава сорок четвертая, так прямо говорит.

Они изготовляли [из золота и серебра] травы и растения из тех, что растут на наружных стенах, и укладывали их на стенах [в здании] так, что казалось, что они на них выросли. Они так усеивали стены ящерицами и бабочками, мышами, большими и маленькими змеями, что казалось, что они карабкаются по ним вверх и вниз. Обычно инка сидел на сидении из литого золота, которое они называют тиана: высотою в треть вары, без спинки и подлокотников, с некоторой вогнутостью для сидения; они ставили его на большой квадратный брусок из золота. Мелкая и крупная посуда для любой службы в доме, как для стола, так и для напитков и для кухни, — вся изготовлялась из золота и серебра, и она хранилась в каждом доме, чтобы, когда король отправлялся в путь, ее не переносили бы из одного места в другое, а она имелась бы в каждом доме инки, как в тех, что стояли вдоль королевских дорог, так и тех, что находились в провинциях; все они имели все необходимое на случай прихода инки, когда он шагал со своим войском или посещал свои королевства. В этих королевских домах имелись также житницы и ороны, которые индейцы называют пирва, сделанные из золота и серебра, но не для того, чтобы хранить в них зерно, а для грандиозности и величия дома и его господина.

Так же там имелось множество белья для постели и одежды, всегда новое, ибо инка никогда не одевал дважды одну и ту же одежду, так как, [сняв], он затем отдавал ее своим родичам. Белье для постели состояло из пледов и плюшевых одеял из шерсти викуньи, которая настолько тонка и приятна, что их среди других замечательных вещей той земли привезли для опочивальни короля дона Филиппа Второго; они стелили их и укрывались ими. Они не познали или не захотели пользоваться матрацами, и можно утверждать, что не хотели, ибо, увидев их в кроватях испанцев, они, однако, никогда не соглашались использовать их для своих кроватей, поскольку им казалось это излишней нежностью и вычурностью (ciriosidad) для естественной жизни, которую они проповедовали.

Они не вешали на стены ковры, поскольку, как уже было сказано, покрывали их золотом и серебром. Еда имелась в самом великом изобилии, поскольку ее заготавливали для всех инков родичей, которые захотели бы пойти откушать с королем, и для слуг королевского дома, которых было много. Время основной еды для инков и для всех простых людей приходилось на утро — от восьми до девяти; вечером они ужинали еще при дневном свете, ужинали легко, и, кроме этих двух раз, они больше ничего не ели. Как правило, они были плохими едоками; я хочу сказать, что они ели мало; в питье они были большими грешниками; во время еды они не пили, однако возмездие наступало после еды, ибо питие длилось до ночи. Это имело место среди богатых, ибо бедные, каковыми являлись простые люди, испытывали во всем нехватку, однако не нужду. Они ложились спать рано и вставали очень рано, чтобы заняться своими делами (haziendas).

Глава II

ОНИ ИМИТИРОВАЛИ ИЗ ЗОЛОТА И СЕРЕБРА ВСЕ, ЧТО [ТАМ] ИМЕЛОСЬ, ЧТОБЫ УКРАСИТЬ КОРОЛЕВСКИЕ ДОМА

Во всех королевских домах имелись сады и садики (huertos), в которых инка отдыхал. Там высаживались все красивые и видные деревья, цветы, пахучие и красивые растения, которые имелись в том королевстве, а по их подобию и в натуральную величину из золота и серебра изготовлялись многие деревья и другие мелкие растения со своими листьями, цветами и плодами: одни из них [как бы] еще только распускались, другие наполовину созрели, другие полностью достигли своего размера. Среди этого и другого великолепия имелись поля маиса, имитированные в натуральную величину со своими листьями, початками и стеблями, со своими корнями и цветами. А метелочка, которую выбрасывает кукурузный початок, была из золота, а все остальное из серебра, приваренное одно к другому. И точно так же по-разному они изготовляли остальные растения; так, цветок или что-либо другое, что отдавало желтизной, имитировалось в золоте, а все остальное — в серебре.

Так же имелись малые и крупные животные, изображенные и отлитые из золота и серебра, как-то: кролики, мыши, ящерицы, змеи, бабочки, лисы, дикие коты, ибо у них не было домашних котов. Имелись и всевозможные птицы: одни сидели на деревьях, словно бы они пели, другие как бы порхали и пили нектар из цветов. Имелись олени и лани, львы и тигры и все остальные животные и птицы, которые обитали на земле, каждый экземпляр (cosa) на своем месте, чтобы лучше повторить его натуральный вид.

Во многих или во всех домах они имели бани с огромными кувшинами из золота и серебра, в которых они мылись, и трубы из серебра и золота, по которым поступала вода в кувшины. А там, где имелись источники с горячей натуральной водой, они также имели бани, построенные с огромной роскошью и богатством. Среди прочего великолепия имелись кучи и груды наколотых дров (rajas de lena), сделанных в натуральную величину из золота и серебра, словно бы они хранились для служебных нужд домов.

Большую часть этих сокровищ индейцы утопили после того, как увидели, сколь жадными до золота и серебра были испанцы, и они сокрыли их таким образом, что они никогда больше не обнаруживались, и нет надежды, что обнаружатся, разве что случайно, потому что следует думать, что ныне здравствующие индейцы не знают мест, где находятся те сокровища, а их отцы и деды не захотели оставить им сведения о них, ибо они не хотели, чтобы вещи, предназначавшиеся для служб их королям, служили бы кому-либо другому. Все, что мы сказали о сокровищах и богатствах инков, как правило, рассказывается всеми историками Перу, каждый из которых оценивает их соответственно полученному о них сообщению. А те, кто наиболее подробно пишет об этом, — это Педро де Сиеса де Леон, главы двадцать первая, тридцать седьмая, сорок первая, сорок четвертая и девяносто четвертая, — это помимо многих других мест его истории, — и генеральный казначей Агустин де Сарате, книга первая, глава четырнадцатая, где он говорит следующие слова: «Они очень высоко ценили золото, потому что король и его начальники делали из него свою посуду для своей службы и драгоценности для своих нарядов, и они дарили его храмам, а за королем носили помост (tablon), на который он садился, из золота шестнадцати карат, которое было оценено в двадцать пять тысяч дукатов чистым золотом, и именно его выбрал для себя дон Франсиско Писарро в качестве личной драгоценности во время конкисты, ибо в соответствии с соглашением ему должны были отдать одну драгоценность по его выбору, помимо [доли] из общего счета.

Во время рождения сына, первенца, Гуайнакава приказал изготовить из золота такую толстую цепь (согласно тому, как говорят видевшие ее [еще] живые индейцы), что более двухсот длинноухих индейцев, взявшись вместе, не без труда поднимали ее. И в память об этой столь выдающейся драгоценности они назвали сына [инки-правителя] Гуаска, что на их языке означает канат (soga), с прозвищем инга, которое носили все их короли, как римских императоров именовали Августами. Я привел здесь это, чтобы выкорчевать мнение, являвшееся в Кастилии общим среди людей, которые не имеют сведения (platica) о делах Индий, будто бы индейцы никак не использовали золото и не знали его цену. У них имелись также житницы и амбары, сделанные из золота и серебра, и большие фигуры мужчин и женщин, и лам, и всех других животных, и всех видов растений, которые родила та земля, с их колосьями, и стебельками, и узелками, выполненные в натуральную величину, и огромное количество одеял и шнуров (hondas) с вплетенными нитями из золота (orotirado), и даже некоторое количество дров, словно их должны были сжигать, изготовленных из золота и серебра. Все это слова того автора, которыми он заключает четырнадцатую главу своей Истории Перу.

Драгоценность, которую, как он говорит, выбрал дон Франсиско Писарро, относилась к тому огромному выкупу, который отдал за себя Ата-. вальпа, а Писарро как генерал, согласно закону войны, мог забрать из добычи (manton) драгоценность по своему желанию, и, хотя там были более дорогие, как-то: кувшины и кувшинища, он взял то, ибо оно было единственным и являлось сиденьем короля (ибо на сиденье устанавливали стул для него), как бы этим он хотел предсказать, что король Испании должен будет сидеть на нем. О золотой цепи мы скажем [в рассказе] о жизни Вайна Капака, последнего из инков, ибо это была невероятная вещь.

А то, что Педро де Сиеса пишет о великом богатстве Перу и о том, что, помимо этого, оказалось спрятано индейцами, следует дальше и взято это из двадцать первой главы, без [учета] того, что он говорит в других [выше] указанных главах: «Если то, что имеется в Перу и погребено в этих землях, будет извлечено, то невозможно будет оценить стоимость [сокровищ], настолько они велики; ибо то, что испанцы заполучили, слишком незначительно, чтобы сравнивать с огромными размерами [сокрытого]. Когда я пришел туда, в Куско, [и] получил от тамошних начальников сообщение об ингах, я узнал, что Пауло Инга и другие начальники говорили, что если бы все сокровища, находившиеся в провинциях и гуаках, что значит в их храмах и в захоронениях, собрать вместе, то взятое испанцами причинило бы сокровищу такой же незначительный ущерб, как если бы из большой посудины взять одну каплю воды, столь незначительным было то, что они забрали. А чтобы сравнение было бы более ясным и очевидным, они из меры маиса брали горсть [зерна] и говорили: «Христиане забрали вот это, остальное же находится в таких местах, о которых мы сами ничего не знаем». Таким образом, потерянные здесь сокровища огромны, а если бы испанцы не забрали бы себе то, что они себе взяли, то все это без сомнения или даже больше было бы преподнесено дьяволу и его храмам и погребениям, в которых они хоронили своих умерших; потому что эти индейцы не хотят его и не добывают его для чего-либо иного, ибо они не платят золотом воинам, не покупают [на него] города или королевства, а только украшают им свои гривы, пока живы, а когда умирают, забирают его с собой. Хотя мне самому кажется, что обо всех этих делах мы обязаны извещать, чтобы они были бы известны нашей святой католической вере, а не стремиться лишь набивать свои карманы», и т. д. Все это из Педро Сиеса, из главы двадцать первой, взято дословно и последовательно. Инка, которого он называет Пауло, звался Паульу; на него ссылаются все испанские историки: он был одним из многочисленных сыновей Вайна Капака; он служил королю Испании в войнах между испанцами и оказался полезен [короне]; после крещения его звали дон Кристоваль Паулью; Гарсиласо де ла Вега, мой господин, был крестным отцом у него и у его брата из числа чистокровных [инков] по имени Титу Ауки, которого окрестили доном Филиппом из приверженности к дону Филиппу Второму, тогда принцу-наследнику Испании. Я был знаком с ними обоими; они вскоре умерли. Я также был знаком с матерью Паульу; ее звали Аньас.

То, что Франсиско Лопес де Гомара пишет о сокровище тех королей в своей Истории, следует дальше, взятое дословно из главы сто двадцать первой: «Вся посуда его дома, стола и кухни была из золота и серебра или по крайней мере из серебра с медью для большей прочности. Он имел в своих внутренних покоях полые статуи из золота, которые казались гигантами, и точные и в натуральную величину фигуры всех животных, птиц, и деревьев, и трав, которых родит земля, и всех рыб, которых выкармливают море и [пресные] воды его королевств. Он имел веревки, мешки для зерна, корзины и амбары из золота и серебра, груды палок из золота, похожих на наколотые для сжигания дрова. Иными словами, все, что имелось в его землях, было у него изображено в золоте, и рассказывают, что на острове недалеко от Пуны у ингов имелся даже сад, куда они отправлялись отдыхать, когда им хотелось [побыть] у моря, в котором зелень, деревья и цветы были из золота и серебра — выдумка и великолепие, никогда не виданные ранее. Помимо всего этого, в Куско имелось бесконечное множество золота и серебра для обработки, которое пропало в связи со смертью Гуаскара; ибо индейцы спрятали его, видя, что испанцы забирают его и отправляют в Испанию. Потом многие искали его здесь, но не нашли», и т. д. Досюда из Франсиско Лопеса де Гомара, а сад, о котором он говорит, что короли инки имели его недалеко от Пуны, существовал во всех королевских домах, которые имелись в королевстве, [и] со всеми теми богатствами, которые он описывает, однако, в силу того что испанцы не увидели другого такого неразрушенного сада, а только лишь тот, ибо он находился в месте, где они [впервые] вошли в то королевство, они и не могли передать иного сообщения. Ибо, как только они вошли [в Перу], индейцы разобрали их [эти фигуры] и спрятали сокровища туда, откуда они никогда больше не появлялись, как об этом говорят сам автор и все другие историки. Нескончаемое количество серебра и золота, которое, как он говорит, имелось для обработки в Коско, помимо всего того великолепия и величия, по его словам, королевских домов, являлось тем, что оставалось в качестве излишек от украшений; поскольку их не на что было употреблять, они там скопились. В это нетрудно поверить тем, кто позже здесь видел, сколько золота и серебра было привезено из моей земли, ибо только в 1595 году в течение восьми месяцев тремя партиями было доставлено через Сан Лукар тридцать пять миллионов [дукатов] серебра и золота,

Глава III

СЛУГИ КОРОЛЕВСКОГО ДОМА И ТЕ, КТО НОСИЛ НОСИЛКИ КОРОЛЯ

Слуги для служб в королевском доме, как-то: метельщики, водоносы, дровосеки, повара для государственного стола (ибо для инки готовили еду его жены и сожительницы), разносчики напитков, дверные, гардеробщики и хранители драгоценностей, садовники, управляющие домами и все другие персональные службы, которые имеются в домах королей и императоров, в домах этих инков не являлись частными лицами, находившимися на этих службах (ministerios), поскольку для каждой службы имелось одно или два и три селения, назначенные для соответствующей службы, которые были обязаны заботиться о направлении ловких и верных людей и в достаточном количестве, чтобы они несли бы те службы, сменяя друг друга через столько-то дней, недель или месяцев; и это была подать тех селений, а невнимательность или беспечность любого из этих слуг считались преступлением всего селения, и за одного наказывали всех его жителей более или менее строго, соответственно преступлению, а, если его совершали против королевского величества, селение опустошали. А когда мы говорим дровосеки, то не следует понимать, что речь идет о тех, кто ходил в горы за дровами, ибо [речь идет] о тех, кто забирал в королевский дом те [дрова], которые доставлялись всеми вассалами для его нужд и служб; и также следует понимать все остальные службы, которые очень высоко ценились среди индейцев, ибо они служили ближе всех к королевской особе и им доверяли не только дом инки, но также его персону, что у них больше всего ценилось.

Эти селения, которые несли такую службу в королевском доме, были расположены ближе всего к городу Коско — пять, или шесть, или семь лиг вокруг него, — и они были первыми, которые первый инка Манко Капак приказал заселить покоренными и подчиненными его службе дикарями. И по его личной привилегии и милости они именовались инками и получили знаки отличия, и одеяния, и головное украшение от самой королевской особы, как об этом было сказано в начале этой истории.

Чтобы носить на плечах в золотых носилках королевскую особу, в которых она постоянно передвигалась, были отобраны две провинции, обе с одинаковым названием, граничащие друг с другом, а чтобы их различать, одну из них называли Рукана, а другую Хатун Рукана, что означает Рукана большая. Они имели более пятнадцати тысяч жителей; это были люди знатные, хорошо сложенные и одинакового [роста]. Когда они достигали двадцатилетнего возраста, их обучали носить кривые носилки (andas sesgas) без толчков и ударов, без падений и не спотыкаясь, что являлось великим позором для несчастного, с которым такое случалось, потому что его капитан, который являлся старшим носильщиком, наказывал его публичным оскорблением, как в Испании выставляют на публичное обозрение [преступника]. Один историк утверждает, что тот, кто падал, приговаривался к смерти. Эти вассалы по очереди исполняли ту службу, что являлось их главной податью, так как это освобождало их от других [податей], а их самих наполняло гордостью, ибо их считали достойными носить своего короля на своих плечах; они шли всегда, [словно] приросшие к носилкам по двадцать пять и более [человек], потому что если кто-либо споткнется или упадет, то так не будет заметно.

Расходы на еду в королевском доме были очень большими, главным образом расходы на мясо, потому что его направляли из дома инки для всех людей королевской крови, которые жили при королевском дворе, и то же самое происходило в любом месте, где пребывала особа короля. Маис, который являлся их хлебом, расходовался в меньших количествах, ибо он шел на слуг, [работавших] внутри королевского дома, потому что те, что служили вне его, собирали его в достаточных количествах, чтобы содержать свои дома. Запрещалось убивать каких-либо оленей, ланей и косуль, лам и викуний как для королевского дома, так и для любого господина вассалов, а только лишь птиц, потому что зверей берегли для охоты, которую проводили в свое время, как мы расскажем в главе об охоте, которую они называли чаку; тогда они распределяли мясо и шерсть среди всех бедных и богатых. Питье расходовалось в доме инки в таких количествах, что его почти невозможно было измерить и подсчитать, потому что главной милостью, которая им оказывалась, было угощение напитком всех, кто приходил служить инке, кураков и некураков, пришедших просто посетить его или по другим делам мира или войны, и невозможно себе представить, сколько расходовалось напитков.

Глава IV

ЗАЛЫ, КОТОРЫЕ СЛУЖИЛИ ПЛОЩАДЯМИ, И ДРУГИЕ ПОМЕЩЕНИЯ КОРОЛЕВСКИХ ДОМОВ

Во многих домах, принадлежавших инке, имелись огромные гальпоны, длиною в двести и шириною в пятьдесят и шестьдесят шагов, являвшиеся одной комнатой, которая служила площадью и в которых проводились праздники и танцы, когда дождливая погода не позволяла находиться на открытых площадях. В городе Коско я смог увидеть четыре таких гальпона, которые все еще были целы в мои детские годы. Один из них находился в Амару-канча — дома, принадлежавшие Эрнандо Писарро, где сегодня находится школа святого ордена иезуитов, а другой находился в Касана, где сегодня стоят лавки моего соученика Хуана де Сильорико, а другой находился в Колькам-пата, в домах, принадлежавших инке Паульу и его сыну дону Карлосу, который также был моим соучеником. Этот [последний] гальпон был самым маленьким из четырех, а самый большой был в Касане, вместимостью на три тысячи персон. Кажется невероятным, что можно было найти дерево, способное перекрыть столь огромные комнаты. Четвертый гальпон тот, что сегодня служит кафедральной церковью. Мы хотим предупредить, что индейцы Перу никогда не строили в своих домах чердаки, ибо все они были одноэтажными зданиями, и не примыкали (travavan) одна комната к другой, а все стояли отдельно, каждая сама по себе; в крайнем случае в очень большом зале или комнате у одной и у другой стены ставились свои небольшие внутренние помещения, которые являлись смежными комнатами. Служебные помещения они разделяли длинными или короткими перегородками, чтобы они не сообщались друг с другом.

Также известно, что все четыре стены из камня либо из адобов любого дoма или помещения, большого или маленького, строились со внутренними подпорками (las hazian aviadas adentro), ибо они не умели подпирать одну деталь другою или перебрасывать перекладины с одной стены на другую; не знали они и употребление гвоздей. Они просто укладывали сверху на стены все то дерево, которое служило крышей; вверху вместо гвоздей они связывали [бревна] крепкими веревками, которые изготовляли из длинной и мягкой соломы, похожей на испанский дрок. На этот первый [ряд] дерева они укладывали другой, служивший стропилами и балками, также привязывая одно к другому и другое к другому; на них накладывалось соломенное покрытие и в таком количестве, что на королевских домах, о которых мы говорим, оно в толщину достигало морскую сажень, если не больше. Это же самое покрытие крыши служило карнизом стен, чтобы они не мокли бы. Оно выходило более чем на вару за стены, чтобы сливалась вода; вся солома, выходившая наружу за пределы стен, очень ровно обрезалась. Одну [такую] комнату я еще застал в долине Йукай; она была построена так, как мы рассказали, в виде квадрата, размером более чем в шестьдесят футов, с покрытием в форме пирамиды; стены были высотою в три роста, а потолок имел более двенадцати ростов; по сторонам в ней находились два небольших внутренних помещения. Это помещение индейцы не сожгли во время всеобщего восстания, которое они подняли против испанцев, потому что в нем размещались их короли инки, чтобы наблюдать оттуда самые главные празднества, которые в их честь совершались на огромнейшей квадратной площади (лучше сказать, поле), лежавшей перед ней. Они сожгли многие другие красивейшие здания, находившиеся в той долине, стены которых я еще застал.

Помимо использования камня для стен, они строили их из адобов, которые готовили в своих формах, как здесь формуют кирпичи: они делались из глины, перетоптанной с соломой; адобы делались такой длины, какой толщины должна была быть стена, а самые короткие из них имели в длину одну вару и более или менее одну шестую в ширину и почти столько же в толщину; они сушили их на солнце, а затем устанавливали их в [определенном] порядке и под крышей оставляли их при солнце и дожде два и три года, чтобы они полностью высохли бы. Их укладывали в здание, как укладывают кирпичи: скрепляющим раствором служила та же глина, что и для адобов, перетоптанная с соломой.

Они не умели строить глинобитные стены, их не строили и испанцы из-за [непригодности] материала, использовавшегося для адобов. Если у индейцев сгорал какой-либо из этих великолепных домов, о которых мы говорили, они не восстанавливали его на обгорелых стенах, ибо утверждали, что, поскольку огонь сжег солому в адобах, стены стали слабыми, словно бы из одной только земли, и они не выдержат вес крыши. Должно быть, они поступали так по причине какого-то другого обмана, ибо я застал стоящими многие стены тех зданий, которые сгорели, и они были очень крепкими. После того как умирал правящий король, они как священное место заделывали внутренние покои, в которых он обычно спал, со всеми украшениями из золота и серебра, находившимися внутри, чтобы никто и никогда не вошел бы туда, и так делали во всех королевских домах королевства, в которых инка провел одну или несколько ночей, хотя бы это случилось во время его путешествия. А для инки, унаследовавшего [престол], строили другой внутренний покой, чтобы он мог в нем спать, а заделанный покой ремонтировали чрезвычайно заботливо с внешней [стороны], чтобы он хорошо сохранялся. Вся золотая и серебряная посуда, которой касался руками король, как-то: разнообразные кувшины (jarros, cantaros, tinajas) и вся кухонная посуда, со всем другим, что обычно используют службы в королевских домах, и все драгоценности, и одежда его особы, — все подвергалось захоронению вместе с мертвым королем, чьей собственностью являлось; и во всех домах королевства, где имелись подобные же службы, также хоронили все, словно бы отправляли к нему, чтобы он мог всем этим пользоваться в другой жизни. Остальные же сокровища, каковыми являлись украшения и величественные сооружения королевских домов, как-то: сады, купальни, имитированные [в золоте] дрова и другие великолепия, оставались для наследников.

Дрова, и вода, и другие вещи, которые расходовались в королевском доме, когда инка находился в городе Коско, доставлялись по распределению и за счет индейцев из четырех областей, которые именовались Тавантин-суйу, я хочу сказать, из наиболее близких к городу селений в тех четырех направлениях, [расположившихся] на пространстве от пятнадцати до двадцати лиг по округе. В отсутствии инки службу продолжали нести те же самые [индейцы], но только не в таких размерах. Они любили мутную и слегка солоноватую воду, которую расходовали на напиток, изготовлявшийся для питья (они называли его ака, произнося последний звук в самой глубине гортани), ибо они считали, что от пресной и чистой (delgada) воды они хирели и заболевали, а напиток терял свой смысл и вкус. По этой причине индейцы не проявили интереса к обнаруживанию источников хорошей воды, они скорее отдавали предпочтение мутной, а не чистой воде, а в том самом месте, где [находится] Коско, нет хороших источников. Когда мой отец после войны Франсиско Эрнандеса Хирона был губернатором и верховным судьей того города в годах тысяча пятьсот пятьдесят пятом и пятьдесят шестом, [туда] доставляли воду, которую называли [водой] из Тика-тика, берущую свое начало в четверти лиги от города; она очень хорошая, и ее держали на Главной Площади; потом то место поменяли на Площадь Сан Франсиско, а для Главной Площади подвели другой более многоводный источник с очень хорошей водой.

Глава V

КАК ОНИ ХОРОНИЛИ КОРОЛЕЙ. ПОМИНАНИЕ ДЛИЛОСЬ ГОД

Поминание (obsequias) королей инков было очень торжественным, даже докучливым. Тело умершего бальзамировали, однако неизвестно как; они оставались настолько целыми, что казались живыми, как мы рассказывали выше, [говоря] о пяти телах инков, которые были найдены в году тысяча пятьсот пятьдесят девятом. Все их внутренности хоронили в храме, который находится в селении под названием Тампу, расположенном менее, чем в пяти лигах от города Коско вниз по течению Йукай; там было построено много огромных и величественных зданий из камня, по поводу которых Педро де Сиеса говорит, глава девяносто четвертая, что, как ему рассказали как о весьма достоверном, в определенной чарти королевского дворца либо храма Солнца было обнаружено расплавленное золото, [использовавшееся] вместо скрепляющего раствора, которым вместе с битумом, который они клали, были скреплены друг с другом камни. Это его слова, взятые текстуально.

Когда умирал инка или какой-либо из главных кураков, наиболее облагодетельствованные [им] слуги и наиболее любимые жены убивали себя или позволяли похоронить себя живыми, говоря, что они хотели бы пойти служить своим королям и господам в другой их жизни; потому что они, как мы уже сказали об этом, в своем язычестве считали, что после [земной] жизни имелась другая, похожая на нее, телесная, а не духовная. Они сами обрекали себя на смерть или принимали ее из своих рук из-за любви, которую испытывали к своим господам. А то, что говорят некоторые историки, что их-де убивали, чтобы похоронить со своими хозяевами или мужьями, является неправдой; ибо было бы великой бесчеловечностью, тиранией и скандалом утверждать, что под предлогом сопровождения своих господ они убивали тех, кого ненавидели. Правда же в том, что они сами обрекали себя на смерть и много раз их оказывалось столько, что начальники удерживали их, говоря им, что в настоящее время хватит тех, кто уходит [с умершим], что в дальнейшем, мало-помалу, по мере того, как они будут умирать, они пойдут служить своим господам.

После забальзамирования тела королей устанавливали перед изображением Солнца в храме Коскo, где им подносились многочисленные жертвы как людям божественным, которые, как они говорили, были сыновьями Солнца. В первый месяц [после] смерти короля его оплакивали все жители города каждый день с великими стенаниями и проявлением горя. Каждый [городской] квартал сам по себе выходил в поле; они несли знаки отличия инки, его знамена, его оружие и белье для одевания, которые оставлялись [специально] для захоронения, чтобы совершить поминания. В своих плачах громким голосом они декламировали [стихи] о его подвигах, совершенных на войне, и благодеяниях, и милостях, которые он оказал провинциям, родом из которых были те, кто жил в том квартале. По прошествии первого месяца они делали то же самое каждые пятнадцать дней при каждом полнолунии и затемнении луны; и это продолжалось целый год. В конце года они по-своему отмечали его окончание с какой только можно наивысшей торжественностью и с теми же самыми плачами, для чего имелись назначенные и пригодные для этого мужчины и женщины, словно надгробные плакальщики, которые, распевая в грустной и похоронной манере (tonos), рассказывали о величии и добродетелях умершего короля. Рассказанное нами совершалось простыми людьми того рода; то же самое делали инки из королевских родичей, но с намного большей торжественностью и возможностями, что [отличает] князей от плебеев.

То же самое имело место в провинциях империи, [и] каждый господин провинции стремился, чтобы смерть их инки была бы отмечена как можно большим состраданием. С плачами они шли посещать те места, где останавливался тот король в такой-то провинции, путешествуя ли по дороге или [специально] посещая селение, чтобы оказать им какую-либо милость; эти же места, как уже говорилось, пользовались у них великим почтением; там плач и вопли становились сильнее, и с особыми чувствами они декламировали [стихи] о ласке, милости или благодеянии, которыми он одаривал их на том самом месте. И этого хватит о королевских поминаниях, по образу и подобию которых совершалась часть этих поминаний в провинциях по их касикам, [и] я вспоминаю, что видел в своем детстве нечто подобное. В одной из тех провинций, которые называются кечва, я видел, как в поле выходила группа индейцев, чтобы оплакивать своего кураку; они несли его одеяния, как знамена. И их крики побудили меня спросить, что это было, и мне ответили, что это было поминание касика Вамам-вальпы, ибо так именовался умерший.

Глава VI

ТОРЖЕСТВЕННАЯ ОХОТА, КОТОРУЮ КОРОЛИ ПРОВОДИЛИ ПО ВСЕМУ КОРОЛЕВСТВУ

Среди многих других королевских великолепий, которые были при инках королях Перу, одно из них состояло в проведении в определенное время торжественной охоты, которая на их языке называлась чаку, что означает загонять, потому что они загоняли дичь. Для этого необходимо знать, что во всех их королевствах считалась заповедной охота на любую дичь, кроме перепелок, голубей, горлиц и других небольших птиц, которые шли на питание губернаторов инков и кураков, да и то в малом количестве и не без приказа и разрешения правосудия. На все же другое охота была запрещена, чтобы наслаждение охотой не превратило бы индейцев в бездельников и они не забросили бы дела по дому и по земельному наделу; и поэтому никто не решался убить хотя бы одну только птицу, потому что это [означало], что его самого должны были убить за нарушение закона инки, ибо они провозглашали свои законы не для того, чтобы над ними насмехались.

По причине такого соблюдения [закона] в любом деле, и особенно в охоте, было столько дичи, как зверей, так и птиц, что она заходила в [жилые] дома. Однако закон не запрещал им выгонять оленей со своих наделов и посевов, если они обнаруживали их там, потому что они говорили, что инка любил оленей и вообще всякую дичь ради вассалов, а не вассалов ради дичи.

В определенное время года, когда кончался период выкармливания [молодняка], инка приходил в какую-либо провинцию, выбирая ее по своему вкусу или исходя из имевшихся дел мира или войны. Он приказывал, чтобы выступили бы двадцать или тридцать тысяч индейцев, или более или менее, в зависимости от [размеров] участка земель, которые требовалось взять в загон. Индейцы делились на две группы: одни цепочкой шли в сторону от правой руки, а другие — от левой, окружая таким образом огромный участок земли в двадцать или тридцать лиг, более или менее, в соответствии с местностью, которую они должны были окружить; они занимали реки, ручьи, ущелья, которые были указаны в качестве границ и входили в состав земли, которая подвергалась охоте в тот год, и они не заходили в местность, которая была предназначена для [охоты] следующего года. Они шли, покрикивая, и гнали перед собою животных, и они заранее знали, где остановятся и соединятся оба людских рукава, чтобы закончить проводимое ими окружение и запереть в загоне животных, которых они согнали; и они знали также, где следует остановить облаву, ибо там должна была быть открытая земля без гор, ущелий и скал, которые помешали бы охоте; придя туда, они теснили дичь тремя и четырьмя стенами из индейцев до тех пор, пока животных уже можно было брать руками.

Вместе с дичью они сгоняли львов, и медведей, и множество лис, диких котов, которых они называют оскольо — их имеется два или три вида, — ласк и других подобных тварей, которые наносят урон дичи. После их всех убивали, чтобы очистить поле от той вредной канальи. О тиграх мы не упоминаем, потому что они водятся только лишь в скалистых отрогах Анд. Число оленей, косуль и ланей, а также более крупного скота, который они называли ванаку, имеющего длинную шерсть, и другого, который называли викуньа, что меньших размеров и с тончайшей шерстью, было огромным, ибо во многих случаях в зависимости от земель, одни из которых имели больше дичи, нежели другие, их поголовье превышало двадцать, тридцать и сорок тысяч, что являло собою прекрасное зрелище, вызывавшее великое ликование. Так было тогда; сейчас же, — пусть живущие там назовут число животных, спасшихся от уничтожения и от расточительности аркебузов, ибо лишь немного ванак и викуний найдется там, куда [аркебузы] не смогли проникнуть.

Всех этих животных они брали руками. Самок оленьего скота, как-то: оленей, ланей и косуль, сразу отпускали, ибо у них не было шерсти для стрижки; очень старых, которые уже не могли дать приплод, убивали. Они отпускали также самцов, которые, по их мнению, были необходимы как производители, и отпускали самых лучших и наиболее рослых;

всех остальных убивали, а мясо делили среди простых людей; они также отпускали ванак и викуний после того, как остригали с них шерсть. Они вели счет всем этим диким животным, словно они были домашними, и в кипу, каковые являлись книгами ежегодного учета, фиксировали их по видам, отдельно самцов и самок. Они также фиксировали число убитых животных, как тех, что причиняют ущерб, так и полезных, чтобы знать, сколько голов было убито и сколько осталось живых, чтобы в предстоящей охоте определить, на сколько выросло их поголовье.

Шерсть ванак, поскольку она была грубой (basta) шерстью, распределялась среди простых людей; а шерсть викуньи, поскольку она пользовалась по причине своей тонкости таким уважением, предназначалась вся инке, который приказывал поделить ее среди своих [людей] королевской крови, ибо другие не могли одеваться в ту шерсть под страхом смерти. Ее также давали по привилегии и в качестве особой милости куракам, ибо иначе они также не могли одеваться в нее. Мясо ванак и викуний, которых убивали, полностью распределялось среди простых людей, и куракам доставалась их доля, а также мясо косуль, соответственно по их семьям, но не из-за необходимости, а ради торжества и праздника охоты, от которой бы всем что-либо досталось.

Эти охоты проводились в каждом округе каждые четыре года, между которыми проходит три года [без охоты], потому что индейцы считали, что в этот промежуток времени шерсть викуньи вырастает до своего предела, а они не хотели стричь ее раньше, чтобы она не утратила бы свои свойства, и так они поступали также для того, чтобы у всех тех диких животных хватило бы времени для размножения и они не испытывали бы того потрясения, которое возникло бы, если бы это случалось каждый год, что было бы менее полезно для индейцев и более вредно для скота. А так как было запрещено устраивать охоту каждый год (чтобы создать впечатление, что урожай снимается ежегодно), они делили провинции на три или четыре части или на земли под паром, как говорят землепашцы, чтобы таким путем каждый год охотиться на земле, отдохнувшей три года.

В этом порядке инки устраивали охоту на своих землях, сохраняя дичь и улучшая ее для будущего, и они, и их королевский двор услаждали себя, а от всего этого была польза вассалам, и этот же приказ действовал по всем его королевствам. Ибо они говорили, что с дикими животными должно обращаться таким образом, чтобы они давали бы такую же пользу, как и домашние, ибо Пача-камак или Солнце не могли создать их иначе, как ради пользы [для людей]. И что нужно было также охотиться на плохих и вредоносных животных, чтобы убивать их и изымать из среды хороших, как вырывают сорную траву из [посева] злаковых. Эти соображения и другие подобные высказывали инки об этой своей королевской охоте, называвшейся чаку, [и] по ним можно увидеть порядок и доброе правление, которые поддерживали эти короли в делах наибольшего значения, а с охотой происходило то, что мы рассказали. У этих диких животных берут безоар, камень, который привозят [в Испанию] из той земли, хотя утверждают, что имеется различие в его мягкости, [и] что камень такого-то вида [животных] является лучшим, чем все другие.

В таком же порядке охотились вице-короли и губернаторы инки, каждый в своей провинции, лично присутствуя на охоте как для развлечения, так и для того, чтобы не допустить злоупотреблений при распределении мяса и шерсти для простых людей и бедняков, которыми являлись немощные по причине старости или долгой.болезни.

Люди из плебеев вообще были бедными в отношении скота (если не считать кольа, у которых его было много), и поэтому они испытывали нужду в мясе, ибо они ели его благодаря милости кураков или [если] они по случаю очень большого праздника убивали одного кролика из числа тех домашних, которых разводили в своих домах и называли кой. Чтобы помочь этой общей нужде, инка приказывал устраивать те охоты и среди всех простых людей распределять мясо, из которого они делали вяленое мясо, называвшееся чарки, и которого им хватало на целый год, вплоть до следующей охоты, ибо индейцы отличались чрезвычайной умеренностью в своей еде и чрезвычайной скупостью в отношении вяленого мяса.