Последний шедевр Сальвадора Дали

– Разве нет разницы?

– Ну, здесь разные фрукты. А вот тут на самом крайнем еще и кувшин.

– И только? – Анна была разочарована.

– А должно быть что-то еще?

– Конечно! Сегодня у меня должна быть новая техника. И свет должен быть лучше, и краски.

Девочка почти плакала.

– А сегодня что-то случилось?

– Мне дали попробовать новую кисть.

– Ну и что?

– Ну, ею рисовать гораздо приятнее.

Взгляд матери выхватил на столе лежащую кисть, снова пробежался по рисункам.

– Знаешь, Анна, возможно, я ничего не смыслю в технике живописи, в цвете и так далее, в искусстве вообще, но могу сказать тебе одно, что очевидно любому человеку, даже далекому от творчества: никакие кисти не сделают из ничтожества великого художника. И наоборот: дай таланту хотя бы перо и он подарит миру шедевр.

Мать давно ушла, а Анна все продолжала смотреть на свои натюрморты. Как ни старалась, она не могла найти явные преимущества последнего перед остальными. Она понимала, что мама права, а теперь видела еще и наглядные доказательства этой правоты. А кроме того, она знала, что Изабелла со всеми ее волшебными кистями, чемоданом красок, механическим мольбертом, водителем и гербовой бумагой никогда не станет не то что знаменитым, но даже просто художником.

На следующий день Анна пришла в класс раньше всех и положила кисть на стул Изабеллы. Она исправила свою ошибку. Она была уверена, что вернула бы чужое даже в том случае, если бы натюрморт затмил все ее ожидания. Она бы не смогла присвоить себе то, что ей не принадлежало. Но тем не менее стыд от содеянного не покидал ее и по прошествии пяти лет. Воспоминания были неприятны. Да, она вернула кисть, но это никак не могло исправить того, что она ее взяла. Выходит, Дали прав. Незачем стремиться исправлять ошибки. Это не приносит облегчения. А вот принятие этих ошибок облегчение приносить должно. Если ты принял и осознал – значит, в чем-то оправдал себя. А человеку, который живет в ладу с самим собой, нечего стыдиться.

– А вы не переживаете из-за своих ошибок? – спросила она художника.

– Не слишком. Я ведь не могу их исправить.

– А если бы была машина времени?

– Если бы да кабы… – Он поморщился.

– И все-таки, – Анна продолжала настаивать, – вы бы делали такую подпись на картине?

– Делал бы, не делал, – буркнул художник. – Вот мне прекрасно известна моя жизнь после того, что я сделал. И она меня вполне устраивает. И даже больше. Она мне нравится. А какой она была бы в противном случае, никто не знает.

– Она могла бы быть хуже, не напиши вы этих слов?

– Возможно.

– Но вы бы не испортили отношений с отцом и сестрой.

– Я мог бы испортить их в другой раз. Зато я понял, что мои родные не знают ничего о личности по имени Сальвадор Дали. А в противном случае я бы никогда этого не узнал.

«И действительно, – Анна задумалась, – не возьми я тогда эту злосчастную кисть, так бы и продолжала до сих пор считать, что тот, у кого лучше инструменты, имеет больше шансов проявить талант. Какая глупость!»

– Возможно, вы не пророк, но вы очень умный.

«Нужны ли Дали ее комплименты?»

Он смерил ее насмешливым взглядом: «Тоже мне, открыла Америку».

– Я всегда говорил, что особенность моей гениальности состоит в том, что она проистекает от ума. Именно от ума. И в моем Театре-музее все будет продумано до мельчайших деталей, чтобы никто не мог упрекнуть Дали в отсутствии вкуса и фантазии. У каждой вещи, каждого предмета будет свое, законное, только ей отведенное место. И каждому входящему будет понятно, что она должна находиться именно там, где находится. Посетители моего театра станут не просто зрителями, а творцами – участниками грандиозной инсталляции, вернее, перформанса в духе своеобразных древнегреческих ритуалов принесения даров во время празднеств.

Глава 7

«Я совершенно нормален. А ненормален тот, кто не понимает моей живописи, тот, кто не любит Веласкеса, тот, кому не интересно, который час на моих растекшихся циферблатах – они ведь показывают точное время».

– Пойдем! – Дали резко встал с камня и направился назад к входной арке театра. Анна последовала за ним. Художник развернулся и устремил свой взор к месту, на котором они только что сидели.

– Как ты думаешь, что должен видеть первым делом всяк сюда входящий?

– Не знаю… Ваш портрет?

Дали расхохотался:

– Поверь, дорогая, тот, кто придет к Дали, будет иметь представление о моем внешнем облике. Но в некотором роде ты права. Все, чем наполнятся эти стены, и будет мой своеобразный портрет. Только не внешний, а внутренний. Все, что меня занимало и продолжает занимать, получит тут свое пристанище. Париж был сюрреалистической колыбелью, в которой вскормили Сальвадора, а Фигерас станет его мировым оплотом и последним пристанищем. И на входе в этот храм величайшего из искусств зрителя должно встречать нечто поистине величественное, нечто сразу же поражающее воображение, западающее в душу, восхищающее мозг и ублажающее сердце. Что-то одновременно монументальное, величественное, но трогательное и находящееся в постоянном движении.

– Ваши растекающиеся часы? – обрадованно предположила Анна.

– Хм! – Дали подпер правой рукой подбородок и снова уставился на то место, где предполагал разместить нечто особенное. – За предположение пять, за догадку два. Не угадала. Часы, конечно, подходят под мое описание. Но они хороши сами по себе. Конечно, можно было бы поставить здесь в центре несколько металлических деревьев и развесить мои циферблаты по проволочным ветвям, но не думаю, что это может поразить поклонников моего таланта до глубины души. Это не ново, понимаешь? Хотите увидеть такую скульптуру – милости прошу на Монмартр. А если бы ты знала, сколько таких «постоянных» часов в моем замке в Кадакесе! Конечно, знаково. И придумывать ничего не надо. Вот вам весь Дали собственной персоной. Любите его циферблаты – значит, кое-что смыслите в искусстве. Люди, наверное, были бы рады такому незамысловатому ходу. Но, знаешь, я все-таки лучшего мнения о своей публике. Предполагаю, большая ее часть – люди мыслящие, которым нравится задавать работу своему мозгу. Они не нуждаются в подношениях на блюдечке с золотой каемочкой, не хотят, чтобы им разжевывали и объясняли идеи. Их пытливый ум жаждет до всего докопаться собственными силами, уловить суть и постичь истину без чьей-либо помощи. Моя задача дать им намек, поразить, заставить говорить нечто вроде: «Мы думали, Дали – это растекшиеся циферблаты и летающие тигры, а оказывается, Дали – это гораздо более многогранная личность».

– Достаточно просто устроить очередную выставку ваших полотен, и мир получит этому подтверждение, разве не так?

– Картины… Все ждут от Дали картин, не понимая, что спектр интересов настоящего творца не может быть ограничен одной областью. Что было бы, если бы Господь остановился в своей работе, например, на деревьях? Или создал бы несколько видов животных и на этом успокоился бы? Что получилось бы?

Он пытливо смотрел на девушку. Анна пожала плечами:

– Ничего.

– Верно! – воскликнул Дали, улыбаясь. – Когда молодость говорит со мной в унисон, я счастлив. Это значит, что я еще не слишком стар. А мне ведь уже шестьдесят шесть. Я гожусь тебе в дедушки, как это ни печально. Это очень грустно, когда зеркала и документы постоянно напоминают тебе о том, что разум отказывается принимать. Мне повезло оказаться достаточно интересным и современным, чтобы, разговаривая со мной, люди не замечали возраста. Смею надеяться, что они так и делают. Во всяком случае, Аманда никогда не относилась ко мне как к зануде-старику.

«К старику? Нет, на старика он совсем не похож. Столько энергии, столько страсти в каждом слове. Такая гамма чувств, фантазий, идей, желаний, которую редко можно встретить и у молодого человека. Старик? Никогда!

Зануда? Немножко. Бахвальство, гордыня и поклонение гению Сальвадора Дали бьет через край и может надоесть кому угодно, кроме него самого. Так что зануду я принимаю, а старика – вот уж нет, увольте».

– А что твои бабушки-дедушки? – внезапно поинтересовался художник. – Где они, кстати? Почему не рядом с твоей семьей, когда она испытывает трудности?

– Папин отец погиб во время войны, когда бабушка была беременна. Мамин вернулся с войны инвалидом и прожил недолго. Бабушка Хосефа умерла десять лет назад, а Мария жива, но живет далеко под Малагой. Папа никогда не ладил с ее вторым мужем. А трагедия, которая случилась с отцом, совершенно их не сблизила. Хотя мама надеялась, что будет иначе. Она писала бабушке несколько раз. Сначала просила денег, потом – приехать хотя бы ненадолго, чтобы помочь с Алехандро.

– И что? Ответа не получила?

– Почему же? Бабушка написала, что у мужа больное сердце и она не может оставить его даже ненадолго. Мама сказала: «Тут не на что обижаться».

– Пожалуй. В этом мире каждый должен сам решать свои проблемы.

– Это так, – согласилась Анна с утверждением художника, – но иногда так хочется, чтобы кто-то протянул тебе руку помощи.

– И что же, бабушка за два года так и не нашла времени, чтобы взглянуть на внука?

– Мама не предлагала ей. В письме было написано, что единственное, чем она может помочь нашей семье, так это советом «сдать бедного малютку в специальное учреждение».

– Могу поспорить, в ее советах твоя мать не нуждалась.

– Нет. Она не нуждалась ни в чьих советах.

– Это говорит о зрелости души и ума. Меня поражают идиоты, которые спрашивают совета у меня, а потом удивляются, почему я сам не следую этим советам. Но как я могу им следовать, если совершенно не похож на тех глупцов, которым даю эти советы?

«Ну, конечно! Мне, значит, не стоит поступать в Сан-Фернандо. Между тем как сам маэстро в Академию поступил. И все эти вопросы о содержимом музея звучат совсем не ради моих ответов, а ради ответов его. Он все давно придумал. А мне выпала честь быть первым зрителем. Если его и интересует мое мнение, то ровно настолько, насколько его может интересовать мнение его поклонников. Но на самом деле, даже если бы вся армия почитателей его таланта отвернулась бы от него, он ни на одно мгновение не усомнился бы в своей гениальности. Он может спрашивать, что ждут от него зрители. Но каким бы ни был ответ, Дали предложит им то, что намерен предложить, а вовсе не то, что от него ждут. Зрители всегда ждут картин. А на картинах Дали достаточно загадок для пытливых умов».

– Вы могли бы расположить на этом месте, – девушка показала на центр двора, куда по-прежнему был устремлен взгляд художника, – экспозицию своих новых полотен.

– И снова мимо.

К счастью, Дали не стал настаивать на продолжении личной темы разговора и с радостью вернулся к обсуждению проекта.

– Здесь будет достаточно стен, ниш и помещений, которые займут холсты. Зачем отдавать пустоту, перспективу, пространство тому, что имеет только один ракурс?

– Можно разместить несколько картин? Три или четыре. С разных сторон будут доступны разные изображения.

– Эта идея хороша только в том случае, если использовать одно изображение, которое выглядит по-разному с разных ракурсов. Потому что, если следовать твоей теории, людей с ходу должны поразить сразу три-четыре полотна, не все из которых они увидят сразу. Это невозможно, дорогая. Здесь будет инсталляция. И никаких картин! И каждый вошедший вспомнит, что Дали – это гораздо больше, чем художник.

Он выдержал театральную паузу и объявил с выражением:

– «Дождливое такси».

Анна не нашлась что ответить, но собеседник и не нуждался в комментариях. Он продолжал вдохновенно:

– Не думаю, что в твоем художественном альбоме была хоть какая-то ссылка на этот автомобиль.

– Не было. – Анна не имела представления, о каком таком такси говорит художник.

– А между тем, моя дорогая, эта скульптурная группа – одно из самых значительных произведений Дали. Всего таких машин-кадиллаков было шесть. И первую создали ко всемирной выставке сюрреализма в Париже еще в тридцать восьмом году. Про остальные я всегда говорю, что они принадлежали Аль Капоне, Рузвельту, Кларку Гейблу.

– Не может быть! – ахнула Анна.

– Ну и моей любимой жене я тоже не мог не подарить такую машину, – самодовольно признался Дали, делая вид, что не замечает смятения девушки от прозвучавших имен. Он продолжал говорить о своей задумке. – Автомобиль – это определенно средство передвижения, своеобразная нить между прошлым и будущим. Так что он никак не может существовать без водителей и пассажиров. Внутри пренепременно будут манекены, а еще там будет постоянно идти дождь.

– Дождь?! – «Ах, да, такси-то дождливое!» – Но как?

– Сплетение труб – ничего сложного. Дождю больше всех порадуются виноградные улитки. Уж они-то не преминут заглянуть внутрь. Я хочу сделать этот партер зеленым. Клумбы, деревья и виноградные лозы. Эти полуразрушенные стены, – Дали обвел каменные громады восхищенным взглядом, – и глубокие ниши словно созданы для побегов винограда. Я уже вижу, как стручки ползут по ним, обгоняя друг друга, превращая холодную монументальность в теплое, сильное, энергичное, полное жизни движение.

– Будет красиво, – решилась похвалить Анна.

– Будет волшебно, чудесно, божественно! – подтвердил Дали. – Но машина – это еще не все. Какой смысл в простом автомобиле с пассажирами и шофером? Капот украсит величественная скульптура царицы Эсфири. Мой дорогой Эрнст уже занят этим проектом и, надеюсь, завершит его в течение нескольких лет[30]. Его царица будет поддерживать цепями колонну Траяна, выполненную из автомобильных шин. Вверху колонны я помещу изящный бюст Франсуа Жирардона[31] – ведь мое творение по величию не будет уступать его. Ну а венцом этой инсталляции станет лодка Гала над колонной и зонт. Под килем лодки я сделаю имитацию капель воды, а зонт будет открываться и закрываться, как только каждый зачарованный посетитель расщедрится на монету. Звякнуло песо, и в ту же секунду в такси начинает идти дождь.

– Это как игровой автомат, – несколько разочарованно произнесла девушка.

– Да, дорогая. Но в данном случае речь идет о великой игре. Во дворе, да и во всем музее конечно же будет звучать музыка, соответствующая особой атмосфере моего театра и подходящая звукам дождя. Я уже слышу ее. Ты любишь Вагнера?

В музыке Анна разбиралась гораздо хуже, чем в живописи. Могла похвастаться знанием нескольких песен Рафаэля и имен Моцарта и Бетховена. Она, безусловно, догадалась, что речь идет о композиторе, но и только. Девушка неопределенно повела плечами, стараясь скрыть пробел в образовании. «Сейчас он поймет, с кем связался, и все закончится. Наверняка Аманда знает, кто такой Вагнер».

– Впрочем, Вагнера не любить нельзя, – высокомерно объявил Дали, и Анна выдохнула. – Ты знаешь, – художник оперся спиной о каменную стену, – иногда я жалею, что не родился раньше. Беда в том, что никак не могу определиться со временем, в котором хотел бы оказаться больше всего. Столько великих людей могли бы обсудить с Дали тайны мироздания, но большинство глубоко интересующих меня личностей жили в разное время. Вагнер, кстати, один из них. И с ним мы едва разминулись[32]. Я думаю, мы были бы дружны. Да, определенно были бы дружны. Я изучал его биографию и нашел много общего. Вагнер тоже начал покорять мир с Парижа. Но тот не был благосклонен к нему так, как к Дали. Однако и у Дали были потери, неудачи и переживания. Но они только закалили его и позволили стать тем, кем он стал. Так и с Вагнером. Никто и ничто, даже волшебный Париж, не смог подрезать крылья этому великому музыканту. – Дали оторвался от стены и теперь ходил перед Анной, размахивая руками, будто дирижировал оркестром. – А какой неординарной личностью он был, каким тонким юмором обладал. Дали непременно пришелся бы ему по душе. Дали часто обвиняли и обвиняют в нарушении устоев и в отсутствии почтения к классике. Это, скажу тебе, могут делать только безмозглые неучи. Едва ли ценю я кого-то больше, чем Леонардо, а на вопрос: «Что нового?» – неизменно отвечаю: «Веласкес. Ныне и присно». Кроме того, я всегда считал, что сначала необходимо научиться писать, как старые мастера, а уж потом искать свой собственный стиль.

Вагнера укоряли в пренебрежении по отношению к его великим предшественникам. Якобы играть наизусть Моцарта и Бетховена означает проявлять неуважение к этим наидостойнейшим служителям музы. Какая чушь! Но я счастлив, счастлив, что такое обвинение было в жизни Вагнера.

Художник едва ли не подпрыгивал, придя в состояние крайнего возбуждения. Лоб его покрылся испариной, кончики усов дрожали, руки, не останавливаясь, двигались в каком-то хаотичном переплясе. Анне даже стало не по себе, хотя она и привыкла к постоянной смене настроения своего великого собеседника. Дали вдруг остановился и расхохотался:

– Каждый раз не могу удержаться, когда вспоминаю об этом. Нет, право, у меня было много достойных учителей, которые преподносили ханжескому обществу незабываемые уроки. И Вагнер один из них.

Художник внезапно успокоился. Уселся на камень напротив Анны и начал рассказывать историю таким сладким и нежным тоном, которым бабушки читают сказки своим внукам:

– Однажды уже в который раз Вагнеру предъявили претензии в отсутствии на концерте партитуры. В доказательство укоров говорили о том, что это непременно ведет к ошибкам в звучании, к путанице в акцентах и мелодике. Ну и еще наговорили много всякой ерунды. И в следующий раз, когда он дирижировал симфонии Бетховена в Лондоне, на пюпитре действительно лежали ноты. «Знатоки» были в восторге. После концерта окружили Вагнера, и благодарили, и, естественно, не преминули заметить, что с партитурой у музыки «совсем иное звучание». Вагнер все это выслушал, а потом, – Дали сделал эффектную паузу, – продемонстрировал напыщенным советчикам партитуру. То был «Севильский цирюльник», причем перевернутый вверх ногами.

И художник снова засмеялся. Анна вежливо улыбнулась краешком рта. Дали оборвал смех и внимательно посмотрел на нее.

– Оперу «Севильский цирюльник» написал Моцарт.

Девушка покраснела.

– Я не… Мне никто не…

– Проще всего обвинять в своем невежестве кого-то. Между тем нет границ для пытливых умов. Никто не может отнять у человека желание учиться. И если оно есть, то его необходимо удовлетворять. Нет возможности покупать книги – есть библиотеки. Нет средств ходить на симфонические концерты – они бывают бесплатными в соборах. Искусство – такая субстанция, в которой все ингредиенты так плотно перемешаны, что иногда сложно провести границу, где же заканчивается одно и начинается другое. Живопись без музыки скучна, суха, неинтересна. Картина гораздо менее выразительна, чем театральная декорация, которая призвана служить действу, эмоции, перевоплощению. Художник, остановившийся исключительно на картинах, по мнению Дали, утрачивает свою ценность, ибо ничто не может раскрыть его талант лучше и многограннее, чем театр. У композиторов в этом смысле судьба более завидная. Им не надо начинать с картин. И в принципе можно ограничиться в своем творчестве музыкой. Однако их музыка не была бы понятна без балетмейстеров, артистов и художников. Все! – Он отвесил в сторону Анны театральный поклон. – Занавес. Замкнутый круг. Ни одна часть искусства не может быть полностью отделена от другой. Точка.

Он снова опустился на камень.

– А Вагнер, с моей точки зрения, достоин звания величайшего из сюрреалистов. Какое внимание к деталям! Какая борьба за точность образов! Ты знаешь, что премьера его известной во всем мире оперы «Валькирия» едва не сорвалась. Вагнер задумал по сюжету выводить на сцену вороных коней. А дрессированные лошади в королевских конюшнях были исключительно серого цвета. Так Вагнеру было проще отказаться от премьеры, чем сделать образ коней, отличным от своего видения. И знаешь, что случилось в конце концов? – Дали лукаво подмигнул слушательнице. – Лошадей просто перекрасили в черный цвет. И разве это не перформанс, разве не сюрреализм?

Художник помолчал несколько секунд.

– Я нахожу, что мы с господином Вагнером похожи и в своих многочисленных фобиях. Вагнер весьма настороженно относился к числу тринадцать. Считал большой неудачей свое рождение в тринадцатом году. Всегда с горечью говорил о том, что в его имени и фамилии как раз заключается чертова дюжина, и никогда не назначал премьеры своих опер на тринадцатые числа. Он был мастером фобий и великим юмористом. Той же характеристики достоин и Дали. Между нами есть одно существенное отличие. Родина Вагнера долго его игнорировала, между тем как мои отношения с Испанией сложились прекрасно. Но бьюсь об заклад, если бы и мне пришлось быть отверженным в своей стране, я тоже нашел бы в себе силы иронизировать на эти темы. Однажды Вагнера во время концерта похлопали по плечу, и когда он обернулся, некий господин сказал ему:

– Господин Вагнер, я вас узнал. Вам не кажется, что ваша музыка звучит слишком громко?

Вагнер прокричал еще громче:

– Это для того, месье, чтобы отсюда ее наконец услышали в Германии.

Этот величайший из композиторов был не менее великим юмористом. И как же слушая его музыку, изучая его биографию, мог я не заразиться вирусом театра? Конечно же я мечтал о том, чтобы имя Дали гремело на театральных подмостках. И Вагнер мне в этом помог. Сюжет моего «Безумного Тристана» основан на опере «Тристан и Изольда». И эта великая музыка будет звучать в стенах моего Театра-музея. Моя картина «Тристан и Изольда», на которую меня тоже, естественно, вдохновил Вагнер, также обретет здесь свое место.

Да, Вагнер подойдет моему музею чрезвычайно. Вторым «придворным музыкантом» я предполагаю сделать Бизе. Ты можешь ничего не знать о нем, но имя Кармен не может быть не знакомо испанке.

– Вы имеете в виду «Кармен» Мериме? – Анна не смогла сдержать довольной улыбки. Сборник рассказов писателя она брала в школьной библиотеке. Помнится, ей было удивительно, каким образом француз так искусно описывал испанские страсти. Она даже поделилась с матерью, а та объяснила, что корриду в приграничных районах практикуют и во Франции, так что обо всех тонкостях автор мог знать и не понаслышке. Ну а что касается характера, то такие люди, как Кармен и Хосе, встречаются в каждой стране, просто у мужчины будет другая профессия, ну а что касается женщины… (тут мать стушевалась и закончила разговор). Анна помнила, что ей понравились рассказы Мериме, она их перечитывала несколько раз и даже писала доклад по литературе, но не о «Кармен», а о «Матео Фальконе». В общем, в отличие от Вагнера, здесь Анна чувствовала себя в теме.

Художник оценил «эрудицию», снисходительно улыбнувшись, и тут же сразил наповал: