Последний шедевр Сальвадора Дали

Под аркой взору открывались развалины старого амфитеатра. Заброшенные каменные джунгли являли собой жалкое зрелище. Невозможно было поверить, что из этой разрухи можно создать нечто ценное в эстетическом плане. Пыльно, мусорно, пусто, тоскливо и безжизненно. Лишь несколько все еще зеленых кустов напоминали о том, что это не кадры фантастического фильма, а настоящий пейзаж современной Испании.

– Как… – Анна замялась, – как необычно.

– Ты это видишь, да? – воодушевленно воскликнул художник. – Это именно то, что надо. Внутренний двор моего музея будет просто шикарен. Ни один из побывавших здесь людей никогда не забудет этого впечатления. «Импресьон» Моне померкнет по сравнению с тем, что явит миру Дали.

– Аааа… – Девушка не могла придумать достойного ответа. Вот и понятна разница между ней и гениальным художником. Он видит картину, которую ей увидеть не дано. В его сознании живут абсолютно другие цвета и символы. Все, что может увидеть Анна, – жалкие камни. А в его голове уже яркие афиши, цветные фотографии, внушительные скульптуры, стеклянный купол, необычные инсталляции и необъяснимые картины. И всем этим он собирается поделиться с ней. Почему? Она ведь самая обыкновенная. Уж, конечно, не такая, как какая-то там Аманда, о которой он говорит с таким восхищением. Или он и в ней, в Анне, замечает что-то, что ей неведомо? Анна решилась напомнить:

– Вы говорили об Аманде.

– Да. О ней можно говорить бесконечно. Потому что она – отдельная планета, подобно Дали и Гала. Сядем здесь.

Художник выбрал большой плоский камень, на который падала тень от стоящей неподалеку одинокой сосенки.

– Аманда, – проговорил он мечтательно, располагаясь на камне, – она очень красива. Творцы падки на красоту. Сразу хочется ее поймать, запечатлеть, увековечить, если хочешь. Я так и сказал ей при первой же встрече «У Кастеля»[28]: «У вас прекрасный череп и высококачественный скелет».

Дали произнес это с таким выражением, будто более достойного комплимента симпатичной девушке и вообразить было нельзя. Анна едва сдержала смешок. Хотя, если бы Дали высказал похвалу в ее адрес, вряд ли она обратила бы внимание на конкретные слова, которыми он вздумал бы изъясняться.

Художник между тем продолжал:

– Но, как оказалось, Аманда не только красива, но и умна. Она стала часто бывать со мной во «дворе чудес»[29]. Аманда с восторгом поддерживает любые эпатажные выходки. Ты бы точно не смогла явиться на бал в трико с обнаженной грудью.

Анна вспыхнула. Не прервать ли этот пикантный монолог? Дали конечно же не замечал ее чувств.

– А чего стоит ее явление в замок Ротшильда в шляпе в форме челюстей акулы, украшенных розами! Аманда – это Дали в юбке. Уже через три встречи я предложил ей сочетаться браком.

– Как?! – Анна не смогла удержаться.

– Духовным браком. Когда люди так близки по духу, ничто не должно им мешать быть вместе. А мы вместе. Она много путешествует вместе со мной. И я даже учил ее рисовать, хотя никогда не считал женщин способными на создание шедевра.

– Нет? – удивилась Анна. – Почему?

– Просто потому что талант – качество исключительно мужское. И не вздумай на меня обижаться. Женщины обладают другой исключительной способностью: разглядеть в мужчине этот талант, развить его, раскрыть и подарить миру. Это сделала моя Гала – мудрая и великая женщина. Она просила Аманду выйти за меня замуж, когда ее не станет. Но когда не станет Гала, не станет и Дали.

Художник вдруг сделался совершенно разбитым: плечи ссутулились, взгляд потускнел, даже руки затряслись мелкой дрожью, и лоб покрылся испариной. Но уже через мгновение он пришел в себя и продолжил спокойно:

– Они немного похожи – Гала и Аманда. Обе помогают мне думать о хорошем и придают уверенность. Творцу необходимы такие люди. Он ведь все время ищет, сомневается, пробует, боится ошибиться. Страх – худший спутник таланта. Ты когда-нибудь думала об этом?

«Нет, не думала. Я думала только о том, как заработать денег. И еще немного о том, чтобы учиться живописи. А о страхах не стоит думать. От них надо избавляться». Но вслух Анна произнесла лишь короткое:

– Нет.

– Когда пишешь очередной шедевр, – продолжал Дали, – никогда не можешь быть уверен в том, что его благодарно примет публика. Или если не публика, то хотя бы один коллекционер. Конечно, когда твое имя уже что-то весит, страх забвения становится более призрачным, но бесследно не исчезает никогда. Вот почему уверенности постоянно нужна подпитка. Вот для чего гений Дали так нуждается в ежечасном признании своего величия.

Девушка смотрела на художника во все глаза. Конечно, он напоминал напыщенного индюка. Безусловно, занимался беспардонным и даже несколько хамоватым бахвальством. Но теперь Анне не хотелось фыркать даже про себя, или снисходительно улыбаться, или незаметно сдерживать насмешку. Сейчас, после нескольких часов общения, она уже могла разглядеть в этом пафосе и самодовольстве чрезвычайно ранимый, легко уязвимый и даже вызывающий какую-то материнскую жалость характер Дали.

«Он ведь рано потерял мать, – вспомнила девушка. – Ему было столько же, сколько и мне. А если бы моя мама сейчас… Если бы она, а не Алехандро… Или оба вместе… Нет, нет, моя мама жива! Она есть, и это уже великое счастье. Я согласна больше никогда не брать в руки кисти, только бы она жила как можно дольше. А если бы такое предложили Дали? Сказали бы: ты никогда не получишь признания, но твоя мать доживет до ста лет, он бы согласился? В семнадцать лет наверняка. А сейчас? Уже зная, что такое слава, успех, богатство. Наверное, нет. Он бы сказал, что в этом случае никогда не обрел бы Гала, да и Испания понесла бы невосполнимую утрату. И он был бы прав. Но если бы его мать была жива, возможно, ему и не понадобилась бы такая женщина, как Гала: старше, мудрее. Ему хотелось заботы, опеки. А теперь, очевидно, он вырос, и вместе с ним выросло желание опекать самому. Господи, о чем я думаю!» Если бы Анну научили быть примерной католичкой, она бы перекрестилась. «Все это стыдно, неприятно, неправильно! И беседовать со мной о своих женщинах – это тоже неправильно, даже безнравственно. Я ему не журналист и не биограф!.. Ну вот, опять! Опять я забыла, кто он и кто я. Опять считаю возможным ерничать и возмущаться. Он выбирает, о чем говорить. А я должна быть просто благодарна тому, что мастер позволяет мне его слушать».

Анна так увлеклась своими размышлениями, что попросту потеряла нить разговора. Она не сразу обратила внимание на то, что художник давно молчит и выжидающе смотрит на нее.

– Только не надо говорить: «Ничего», – уловила она наконец обращенные к ней слова.

«О чем это он?» И все же нашлась:

– Не буду!

Помолчали.

– Ну и? – уже нахмурился Дали.

– Я… ну…

«Молодец, Анна! Просто молодец! И что ты теперь собираешься делать?»

– Ладно, – вдруг смилостивился художник. И без твоих признаний ясно, что ты боишься смерти, одиночества, отсутствия любви. В общем, всего, чего боятся все молодые люди.

«Так он интересовался моими страхами. Что ж, он и прав, и не прав. Боюсь ли я смерти? Смотря чьей. С мамой понятно. А отец… Его так жалко. Разве назовешь жизнью это странное существование. Нет, я не боюсь его ухода. Я лишь хочу, чтобы было так, как он хочет сам. Хочет уйти – я буду рада, когда это случится. Хочет быть с нами – пусть это тянется вечно. Ну а моя смерть… Боже, неужели кто-то думает об этом в восемнадцать?! Одиночество… Даже и не знаю, что сказать. Если считать одиночеством то, что тебе не с кем поделиться тем, что у тебя на душе, то да, я одинока. А если признаться в том, что я не испытываю нужды в подобных «душевных» разговорах, то получится, что ни от какого одиночества я не страдаю.

Любовь… Да как-то вообще не до нее. По-моему, бояться можно самой любви, а не ее отсутствия».

– А если, – девушка осмелела, – если я не слишком боюсь всего перечисленного?

– Нет? – Дали посмотрел на нее с хитрым прищуром. Во взгляде его появился неподдельный интерес, в голосе появились признаки уважения:

– Тогда чего же ты боишься?

«Если скажу, что не знаю, разочарую его», – подумала Анна и ляпнула первое, что пришло в голову:

– Пауков.

Художник расхохотался:

– Вот уж верно: ты женщине о философии, а она тебе о котлетах. Арахнофобия, должен заметить, явление весьма распространенное и Дали отнюдь не чуждое. Хотя, говорят, что эти мерзкие твари – предвестники хороших новостей. Я предпочитаю сами новости, но, как всякий человек, надеюсь, что во всех этих поверьях есть некий смысл. В сороковом я написал картину «Вечерний паук сулит надежду». В ней усмотрели огромное количество символов. Признаюсь честно, я не думаю, что художник у холста размышляет именно так, как ему это приписывают многочисленные критики. Нет. Творец создает то, что чувствует, а мысли его в этот момент скорее хаотичны и беспорядочны. И если бы меня спросили, почему я изобразил на картине тот или иной предмет именно так, как изобразил, я бы затруднился с ответом. Вот и мой паук, сидящий на щеке юноши, считается предвестником благоприятного исхода войны. Об этом ли я думал, когда сажал его на лицо музыканта? Был ли мой конь, что вырывается из жерла пушки, всадником Апокалипсиса? Сулила ли однокрылая Ника грядущие бедствия? Не знаю, не уверен. Надеялся ли я на победу? О да! Конечно! Можно ли трактовать моего паука знаменосцем этой победы? Почему бы и нет? Если так рассуждать, то, пожалуй, мои заявления о том, что я не пророк, не стоит принимать всерьез. Что рисую, то и выходит. И судя по моим холстам, насекомые – вполне безобидные твари. Если, конечно, они нарисованы. Уверен, Аманда нисколько не боится и настоящих. Поверь, даже не знаю, что в целом мире могло бы напугать ее. Женщина, которая выглядит сногсшибательно даже тогда, когда водружает на голову челюсть акулы, просто не может себе позволить тратить энергию на глупые страхи. В ней столько жизни, столько силы! Когда она рядом – я спокоен. Мне достаточно просто смотреть на нее, и появляется желание писать, творить, мечтать, понимаешь?

Анна хотела бы понять. Она даже немного понимала его как художник, которому нужна муза. Но в целом эти разговоры о другой женщине при наличии жены, которую Дали продолжал боготворить, ее обескураживали. Анна была слишком юна и невинна, чтобы безучастно слушать подобные речи. Все услышанное казалось ей дурным, грязным, неестественным, а попросту говоря, очень странным. «Конечно, художнику может понравиться образ. Даже не так. Он должен постоянно искать и находить новые образы. Но только для того, чтобы написать их, использовать и забыть. Они не должны влиять на обычную жизнь, заполнять собой все существование, выходить на первый план. Это неправильно! Если двое поклялись быть вместе, разве может в их союзе постоянно присутствовать кто-то третий? Хотя Дали что-то говорил про духовный брак… Значит ли это, что Аманда ему просто друг, с которым он делится наболевшим? Но это еще более странно. Известно ведь, что Гала всегда была и есть для Дали гораздо больше, чем просто жена и любовница. Она и муза, и мать, и наставник, и конечно же друг. Зачем же художнику, который не испытывает недостатка в общении, понадобился еще один приятель, у которого нет ни опыта, ни особых возможностей. Что она может ему дать? Или, возможно, дело в другом – это он может ей многое дать: научить, направить, подстраховать? Возможно, он ищет в ней ту, кем никогда не была Гала, – дочь?»

Анна растерялась от собственных мыслей. Они были слишком неожиданны и слишком правильны для юной девушки, которая интуитивно рассуждала, как заправский психолог. Именно такой вердикт вынес бы художнику специалист: огромное количество нерастраченной отеческой любви, которая вырвалась наружу в форме опеки над Амандой Лир. Но Анна специалистом не была. Ей было сложно объяснить себе всю гамму чувств, которую она испытывала. Ей было стыдно от того, что беседа приобрела слишком интимный характер. Она все еще не могла отделаться от беспокойства за родителей. Смятение от неопределенности, которую вызвал совет Дали проститься с живописью, лишь нарастало с каждой секундой. Вся ее жизнь, такая вялая, скучная и определенная еще вчера, вдруг обросла вопросами, проблемами и неясностями. Совсем недавно будущее казалось ей очевидным. Станет работать. Потом встретит какого-то симпатичного парня. Выйдет замуж, родит деток. Обычная жизнь. Наверное, ей действительно не стоит быть художником. Разве они живут обычной жизнью? Никак нет. Они сходят с ума, отрезают себе уши, натягивают скафандры, рисуют в огромном количестве таитянок и слонов на тонюсеньких ножках, считают исправную работу своего кишечника наиважнейшей из проблем и боятся быть непризнанными и потерянными. Конечно, есть исключения. Клод Моне, например, выращивал прекрасные цветы в своей деревне и говорил, что, не стань он художником, стал бы садоводом и был бы счастлив. Конечно, это только слова, но ведь никто не заставлял его их говорить.

Если бы Анну спросили, чего она боится больше: отсутствия земных радостей или забвения в живописи, – она бы, не раздумывая, выбрала первое. Да, она еще не грезила о великой любви и обо всем, что с ней связано. Но вот Дали затронул эту тему, и ее задело за живое. Боится ли она не испытать любви? Нет, не боится, потому что быть такого не может, чтобы она ее не испытала. Боится ли она не иметь детей? Почему она должна этого бояться? Она молода, здорова, полна сил и желания. Тем более говорят, что мысль материальна и то, чего ты подсознательно боишься, может произойти в реальности. Но вот если бы ей сказали, что это действительно может случиться, стала бы она бояться? Да. Определенно! Если не бояться, то по крайней мере сильно переживать по этому поводу.

– Наверное, я боюсь не иметь детей.

– Что? Каких детей? – Дали, погруженный в собственные размышления, был, как и Анна, где-то далеко. Признание застало его врасплох.

– Вы спрашивали о моих страхах. Так вот я подумала…

– Плохо подумала!

«Да! Действительно плохо. У него ведь нет детей. Как я могла задеть его чувства?! Глупая гусыня!»

– Зачем нужны эти дети? От них одни проблемы!

«Наверное, когда не получилось, только и остается, что утешать себя такими словами».

– Никогда в жизни не хотел иметь этих сопливых ангелочков.

– Никогда? – Анна не могла поверить в искренность подобных утверждений, хотя в голосе художника не слышалось никакого лукавства.

– Никогда! Разве ты не знаешь, что на детях гениев природа отдыхает? Так зачем плодить несчастных людей, которые будут постоянно жить в тени своего знаменитого отца?

– Жить в вашей тени не так уж и плохо. Они бы гордились своим родителем, не испытывали бы нужды в средствах, занимались бы сохранением вашего наследия.

– Я сам могу прекрасно позаботиться о своем наследии, тебе не кажется? Моим единственным бесспорным наследником станет Испания. А моим детищем этот Театр-музей. И вот этого ребенка ждет долгая, успешная жизнь. О его судьбе я смогу впоследствии не волноваться. За него мне никогда не будет стыдно, а он, в свою очередь, не станет комплексовать и считать своего папочку умалишенным. Ты, вообще, можешь представить себе Дали, меняющим пеленки?

Анна задумалась. Следовало признать правоту художника. Пеленки этому отутюженному франту не подходили совершенно. Но она все-таки предприняла попытку настоять на своем.

– Этим могла бы заниматься няня.

Сказать «ваша жена» она не рискнула.

– Няня? Ну и на кой черт рожать детей, если заниматься ими все равно станет няня?

– Но так многие делают.

– Какое отношение Дали имеет ко многим?

И снова Анна вынуждена была согласиться. Ко «многим» Дали не имел никакого отношения. И все же, все же:

– Я уверена, что есть выход…

– Конечно, есть, и он очевиден: не иметь детей!

Если бы Анна была старше, если бы разбиралась в психологии, она бы обязательно объяснила этому упрямцу, что даже самый эгоистичный человек, как правило, испытывает нужду о ком-то заботиться. Невозможно только брать, не отдавая. А когда ты отдаешь и заботишься – проявляешь свой материнский (или отцовский) инстинкт. И не важно по отношению к кому. И Дали, каким бы особенным и гениальным он ни был, эти проявления необходимы, как воздух. Но разве можно ему что-то доказать, да и нужно ли? И кто знает, возможно, этот самый Театр-музей действительно станет самым достойным из его детищ. Гораздо более достойным, чем реальные отпрыски, которых он мог бы наплодить?

– Ты ведь знаешь о теории, что за все в жизни надо платить? – В голосе художника вдруг зазвучала неприкрытая грусть.

– Говорят, что если не в земной, так в другой жизни.

– О другой нам ничего не известно, но осмелюсь сказать, что, надеюсь, своим талантом заслужил право не гореть в аду. А что касается обычного существования, должен признаться, я не был примерным сыном, достойным подражания, так что хороших и учтивых детей не заслужил. Лучший метод воспитания – собственный пример. А чему я мог бы их научить: ссорам с отцом? Испорченным отношениям с сестрой? Я всегда делал то, что считал нужным, не задумываясь о том, что это может ранить близких людей. Когда на картине «Священное сердце» я чернилами написал, что «иногда с наслаждением плюю на портрет моей матери», я лишь хотел выразить свою боль от ее безвременной кончины. Я был зол и на нее, и на весь белый свет за то, что случилось. Она обожала своего Сальвадора, была его ангелом-хранителем, но оставила его. Я гневался, я страдал, я должен был выразить свои чувства. Но разве от этого я стал меньше любить свою мать? Вовсе нет! Но меня никто не понял. Даже близкие. Особенно близкие! Они отвернулись от меня, считая себя оскорбленными. Они говорили, что я попрал память матери. Да разве я мог?! Я, который обожал и преклонялся?! Я бы ни за что не осмелился! Это был всего лишь крик моей израненной души: «Мамочка, почему ты меня оставила? Мне так плохо, что, выплескивая свою боль плевками на твой портрет, я испытываю облегчение. И это облегчение приносит долгожданное наслаждение». Вот и все, что я имел в виду. Но я не был услышан здесь, на земле. А она, – художник поднял глаза к небу, – там меня услышала и послала мне Гала. И я ожил, расправил крылья, поднялся. Я даже сделал попытку простить себе свои ошибки и почти заставил это сделать других. Да, общение с семьей вернулось, но никогда уже не было искренним, теплым и родственным. Так чему я научил бы своих детей? Постоянной грызне? Ошибкам? Угрызениям совести?

– Все люди допускают ошибки. – Анна попыталась успокоить разволновавшегося художника.

– Да, конечно. И все рвутся их исправить. А это совершенно лишнее. Что сделано, то сделано. Надо просто принять это и отпустить.

– Но ведь, когда что-то исправишь, испытываешь облегчение.

Анна невольно вспомнила свой низкий поступок, которого стыдилась и по сей день. Ей было тринадцать. Сложный возраст во всех проявлениях. Возраст, когда желания очень часто не совпадают с возможностями. Возраст, когда хочется всего и сразу. Возраст, когда злишься на весь мир из-за сущих пустяков, а восторг и слезы умиления может вызвать обычная бабочка, нежно взмахнувшая крылом. Анна всегда была послушной, кроткой и немного застенчивой. Она не позволяла себе спорить с родителями, проявлять неуважение или настаивать на своем. Она была легким подростком. Но даже у этого легкого подростка были свои темные стороны. Каждый день в художественной школе в начале занятий взгляд Анны против желания косил в сторону девочки, мольберт которой стоял слева чуть впереди. Она была новенькой, успехов особых не делала, да и живописью, казалось, особо не интересовалась. Объяснения учителя, в отличие от Анны, слушала вполуха, отвернув голову к окну, ни с кем не общалась. У нее на лице было написано пренебрежение к остальным ученикам. Они были не ее круга. Они приходили на занятия сами, пешком, в одних и тех же стоптанных башмаках и зимой, и летом. Ее же привозили на автомобиле с водителем. Каждый раз на Изабелле (какое же еще могло быть имя у такой барышни? исключительно королевское) были новое платье, новые туфли и новая прическа. Она не скрывала, что присутствие ее в художественной школе временное: «Меня просто отправили на год к бабушке. У родителей командировка в неблагоприятную для ребенка страну. Заняться в этой дыре под названием Жирона приличной барышне совершенно нечем. Вот и приходится убивать время за мольбертом». Мольберт у нее тоже был особенный. Не несколько сколоченных досок, за которыми привыкли сидеть ученики, а раскладной, с механизмом, который срабатывал автоматически при нажатии кнопки. Впрочем, Изабелла ничего не нажимала. Мольберт приносил водитель, который неизменно провожал девочку в класс и уводил ее оттуда.

– Прошу вас, – учтиво говорил он, расставляя мольберт и убирая со стула, на который предстояло сесть его подопечной, воображаемый мусор.

Она же удостаивала его лишь презрительным взглядом. Опускалась на стул, как королева на трон, и принималась с равнодушным видом раскладывать на подставке мольберта свои сокровища. Вот от этого действа Анна и не могла оторвать глаз. Девочка доставала листы бумаги – дорогой, тисненой, с выполненным в правом нижнем углу переплетением первых букв имени и фамилии Изабеллы. Мастер как-то заметила, что буквы будут мешать качеству изображения, на что девочка, скривив губы в усмешке, ответила, не раздумывая:

– Эти буквы могут только помочь, разве не так?

Анна тогда заметила, что педагог покраснела и ничего не ответила, хотя нахалку не мешало бы поставить на место. Но кто из учителей решился бы спорить с той, чьи родители неплохо платили за обучение. Эти деньги позволяли содержать в школе детей талантливых, но бедных. Так что во имя искусства можно было и пренебречь выпадом девицы. Тем более что в ее случае было совершенно не важно, пострадает изображение или нет. Никакой художественной ценности ее рисунки не представляли.

Но инструмент, инструмент, которым она работала… У Анны перехватывало дыхание. У мольберта занимала свое место палитра ручной работы с инкрустацией из красного дерева. Раскладывался красного же дерева чемоданчик с великим разнообразием красок: масляные, акварельные, гуашь, специальные по керамике, стеклу и металлу и многие такие, назначение которых не было известно их обладательнице.

А потом вынимались кисти. Совершенно волшебные, абсолютно невероятные, невообразимые даже в мечтах. Анне хотелось хотя бы кончиком пальца провести по меховым пушистым волосинкам, чтобы на мгновение ощутить свою причастность к прекрасному. Она и не думала просить. Даже сама мысль о том, чтобы просто заговорить с хозяйкой сокровищ, не могла возникнуть. Она бы не удостоила Анну и поворотом головы, не то что взглядом и тем более словом. Анне оставалось лишь молча смотреть на эти прекрасные кисти, день за днем поддаваясь невиданному искушению дотронуться до них. О том, чтобы попросить родителей купить такие, не могло быть и речи. Профессиональные кисти стоили целое состояние, а отец как раз остался без работы. Анна не смела воображать себя хозяйкой подобных драгоценностей, она лишь хотела подержать их в руках.

И вот однажды она заметила, как Изабелла, повернувшись за чем-то, задела локтем мольберт, и одна из кистей упала вниз и подкатилась прямо к ноге Анны. Изабелла обернулась, не слишком усердно пошарила взглядом по полу и, ничего не заметив, вернулась к натюрморту. Улучив момент, Анна быстро подняла кисть и еще быстрее спрятала ее в своей сумочке. Никто не заметил ее маневра, но девочке казалось, что внимание класса приковано именно к ней. Щеки пылали, биение собственного сердца грохотало по сравнению с еле слышным шуршанием карандашей и ластиков.

– Анна, детка, тебе нехорошо? – раздался обеспокоенный голос учителя. – У тебя жар? – Пытливая рука прикоснулась ко лбу девочки.

– Все в п-п-порядке, – промолвила Анна чуть слышно, еще пуще краснея.

– Но я же вижу! Может, тебе лучше пойти домой?

– Да, наверное. – Анна торопливо схватила вещи и выскочила из класса, испытывая одновременно и страшные угрызения совести, и огромное облегчение.

Она не запомнила дороги домой. Влетев в квартиру и едва взглянув на мать, выпалила:

– Мне надо закончить натюрморт.

– А почему вас отпустили?

Анна уже закрывала дверь в свою каморку.

– Не знаю. Велели закончить дома. – Соврать, глядя матери в глаза, она бы не смогла.

С заходящимся в приступе удушливого стыда сердцем она достала из сумки свое сокровище. Кисточка была еще прекрасней, чем ей казалось. Шелковые тончайшие волоски застыли, как солдаты, готовые нарисовать самую красивую картину на свете. Анна положила лист со своим натюрмортом на стол и принялась за работу. С таким удовольствием не писала она никогда прежде. Руки, казалось, двигались сами, влекомые чудесной кистью. Фрукты получились свежими, натуральными. Анна смотрела на картину, и ей мерещилось, что она слышит запах персиков.

– Мам! – позвала она, когда закончила. Мать вошла в комнату. – Что скажешь?

Девочка показала натюрморт.

– Здорово!

Похвала была искренней. Но никакого удивления мама не проявила.

– Здорово, – повторила она, – впрочем, как всегда.

– Но это гораздо лучше, чем всегда! – расстроилась Анна.

– Разве?

Причина ее расстройства была непонятна.

Девочка схватила папку своих рисунков, отыскала несколько натюрмортов, разложила их на столе рядом с только что законченным: