Помоги проекту - поделись книгой:
В армейской байке, особенно в правдивой армейской байке, трудно отличить то, что произошло, от того, что, как кажется, произошло. Кажущееся само по себе становится реальным и как таковое должно быть рассказано. Точка зрения смещается. Когда взрывается мина-ловушка, ты закрываешь глаза, пригибаешься и словно бы выходишь из своего тела. Когда кто-то погибает, как Курт Лимон, отводишь взгляд, потом с секунду смотришь и снова отводишь взгляд. Образы перепутываются, обычно ты многое упускаешь. А потому, когда надо об этом поведать, всегда возникает та сюрреалистичная картина, из-за которой история представляется выдумкой, но которая на самом деле отражает неприкрытую и точную правду, какой она
Во многих случаях армейским байкам нельзя верить. Будьте скептиками. Тут вопрос доверия или доверчивости. Часто самое безумное оказывается правдой, а обыденное — нет, потому что нормальное необходимо, чтобы заставить тебя поверить в подлинное сумасшествие.
Нередко армейскую байку вообще нельзя рассказать. Ее просто невозможно поведать.
Вот эту, например, я слышал от Митчелла Сандерса. Почти сгустились сумерки, и мы сидели возле моего окопа у илистой реки к северу от Куангнгая. Помню, какими мирными были эти сумерки. Розовато-красный свет заливал реку, которая текла беззвучно, а наутро мы ее форсируем и пойдем маршем на запад в горы. Самая подходящая обстановка для хорошей байки.
— Богом клянусь, — сказал Митчелл Сандерс. — Патруль из шести человек уходит в горы на рядовую прослушку. Суть задания в том, чтобы залечь на неделю в джунглях и следить за перемещениями и переговорами врага. У ребят есть рация, так что, если они услышат что-то подозрительное, вообще что угодно, им полагается вызвать артиллерию или канонерки — короче, что потребуется. В остальном они должны следовать ПДИ, соблюдать полевую дисциплину. Абсолютная тишина. Они только слушают.
Сандерс глянул на меня, чтобы убедиться, что я всё понял. Он играл своим йо-йо, заставляя шарик приплясывать короткими, четкими движеньями запястья. Во мраке трудно было увидеть его лицо.
— Мы говорим про ПДИ. Пост прослушивания, как в инструкциях прописано. Этим шестерым неделю кряду полагалось сидеть тише воды ниже травы. Как будто языки проглотили. Лишь слушать.
— Ну, да, — произнес я.
— Тебе все ясно?
— Ага. Как невидимки.
Сандерс кивнул.
— Вот-вот, — отозвался он, — как невидимки. И что же происходит? Эти ребята, сплошь в камуфляже, даже лица расписаны, заходят в джунгли, устанавливают периметр и ждут. Сидят семь дней и слушают. И их жуть берет, дружище. Это же горы! Ты понятия не имеешь, что такое жуть, пока в горах не побываешь. Вроде как джунгли, только под самыми облаками, и там всегда туман. Как дождь. Правда, никакого дождя нет, кругом всё сырое и расплывчатое, перед тобой сплошь марево, и ни черта не видно, член свой не разглядишь, чтобы подрочить. Точно у тебя вообще нет тела. Самая настоящая жуть. И вообще ты растворяешься в тумане, вроде как туман тебя забирает или засасывает. А еще эти звуки, дружище. Туман вроде как звуки глушить должен, но там их эхо бесконечно разносит. Слышишь то, чего никому не пожелаешь.
Сандерс на секунду замолк, просто играл йо-йо, потом мне улыбнулся.
— И через пару дней парни начинают слышать какую-то тихую, дурацкую мелодию, причудливое эхо и все такое. Как радио или типа того. Но это не радио, ведь эта причудливая музыка узкоглазых идет прямо из скал. Вроде как далекая, но совсем близкая. Они стараются не обращать внимания. Но им же полагается слушать, да? И они слушают. И каждый вечер слышат этот долбаный концерт узкоглазых. Всякие там цимбалы да дудки. Я вот про что, это же джунгли… Ну как такое может быть реально? Но оно есть, будто горы превратились в «Радио, мать его, Ханой»! Естественно, они начинают дергаться. Один парень затыкает себе уши жвачкой «Джуси фрут». Другой практически слетает с катушек. Но проблема в том, что доложить о музыке они не могут. Не могут же они включить рацию и сообщить на базу: «Эй! Ребята, нам нужна артиллерийская поддержка. Нам тут надо вынести идиотский оркестр узкоглазых». Не могут они этого. Им не поверят. Ни за что не поверят. Поэтому они лежат в тумане и держат рты на замке. А еще хуже становится, видишь ли, от того, что бедолаги не в состоянии пар выпустить. Не могут отшутиться. Не могут даже поговорить друг с другом иначе как шепотом, все ведь должно быть шито-крыто, а от того их совсем пробирает. Они только и делают, что слушают…
И снова повисла тишина, пока Митчелл Сандерс смотрел на реку. Тьма теперь наползала всерьез, и к западу горы чернили небо вздымающимися зазубренными силуэтами, суля неведомое, тайное.
— А в то, что я сейчас скажу, ты просто не поверишь, — негромко продолжал Сандерс.
— Скорее всего, нет, — откликнулся я.
— Точно не поверишь. И знаешь почему? — Он устало улыбнулся. — Потому что так и было на самом деле. Потому что тут все до последнего слова — самая что ни на есть правда.
Сандерс издал горлом какой-то звук, вроде вздоха, словно говоря, что ему плевать, поверю я или нет. Но ему было не плевать. Он хотел, чтобы я прочувствовал правду, поверил в непреложную, острую силу ощущения. А еще он почему-то выглядел печальным.
— К концу недели, — произнес он, — эти шестеро ребят были уже совсем на взводе и однажды ночью начали слышать голоса. Как на коктейльной вечеринке. Вот какие это были звуки — развеселая коктейльная вечеринка узкоглазых где-то в тумане. Музыка, болтовня и всё такое. Знаю, звучит безумно, но они слышали хлопки от бутылок шампанского. Они слышали, как звякают бокалы для мартини. Самый что ни на есть высший свет, очень цивилизованно, только вот тут не цивилизация. Тут Вьетнам.
Так или иначе парни старались держаться. Просто лежали и держались изо всех сил, но некоторое время спустя — вот в этом ты точно усомнишься — раздалась камерная музыка. Они слышали скрипки и виолончели. Они слышали поразительное женское сопрано. А потом они стали слышать оперу узкоглазых, и джаз, и хор мальчиков, и эстрадный квартет, и всевозможные регги и би-бопы, и всякие там буддийские песнопения. И все это время где-то далеко шла вечеринка с коктейлями. Болтали разные голоса. Но не человеческие. Там ведь горы. Сечешь? Там камни беседовали. И туман тоже, и трава, и гребаные мангусты. Все трепались. Деревья обсуждали политику, мартышки спорили о религии. Само это место разговаривало. Сама страна. Сам Вьетнам. Понимаешь? Вьетнам, он действительно
Ребята уже не справляются. Сходят с ума. Они включают рацию и докладывают о перемещениях врага, мол, враг тут, мол, тут целая армия, и требуют подключить артиллерию. Они вызывают вертолеты и канонерки. Они желают, чтобы немедля начался артобстрел. И ты уж мне поверь, они взрывают ту вечеринку с коктейлями. Ночь напролет диктуют координаты, чтобы с воды и воздуха обстреливали те горы. По их наводке артобстрел косит джунгли, крушит деревья и оркестры, что в них затаились, взрывает вообще все, что можно взорвать. Потом приходит черед выжечь землю. По их наводке с вертолетов напалмом поливают склоны. По их наводке прилетают «кобры» и бомбардировщики F-4, с них бросают «Вилли Питы»[21] и зажигательные бомбы. Кругом пламя. Они поджигают сами горы.
К рассвету все наконец успокаивается. Тишина стоит такая, что понимаешь, что настоящей тишины ты никогда прежде и не слышал. Эдакий невероятно туманный день — только тучи и туман. И горы в той самой чертовой зоне молчат. Помнишь ту деревеньку из фильма «Бригадун», которая появляется на один день раз в сто лет и где все танцуют и поют, а? Горы и джунгли то есть, то их нет. Ни единого звука, вот только ребята все еще
Тогда они сворачиваются и с полной выкладкой тащатся вниз. Они спускаются с горы, идут на базу, а когда добираются туда, обо всем молчат. Ни с кем не разговаривают. Ни слова, точно глухонемые. Позже прилетает начальство и спрашивает, что, мать вашу, там стряслось. Что они услышали? Зачем артобстрелы? Полковник лютует, не слазит с них. Они же на шесть триллионов боеприпасов псу под хвост спустили, и толстозадому полковнику нужны ответы, он хочет знать, что за хрень там стряслась. А парни держат язык за зубами, лишь смотрят на него как-то странно, вроде как изумленно, и вся война в этом взгляде. Такой взгляд говорит все то, чего никогда не можешь произнести вслух. Он говорит, мужик, у тебя воск в ушах. Он говорит, приятель, тебе никогда не понять, ты не на той частоте, поверь, ты не хочешь этого слышать. А потом отдают честь придурку и уходят, потому что некоторые истории просто нельзя рассказать.
Настоящую армейскую байку можно отличить по тому, что у нее вроде как нет конца. Тогда не имела и никогда не будет иметь. Как когда Митчелл Сандерс встал и ушел в темноту.
Всё это случилось в реальности.
Даже сейчас, в этот самый момент, я вспоминаю то йо-йо. Наверное, чтобы не усомниться в правдивости этой байки, нужно быть там и самому всё услышать. Как бы то ни было, несомненно одно: Сандерсу отчаянно хотелось, чтобы я ему поверил. Видели бы вы его ярость, его разочарование, что он не способен в полной мере донести подробности, ухватить и передать конечную и определяющую истину.
Помню, как сидел у окопа той ночью, глядя в сторону Куангнгая и думая про завтрашний день, про то, как мы форсируем реку и отправимся маршем в горы, и про то, сколько там способов погибнуть, и про все то, чего я не понимаю.
Чуть позже той же ночью Митчелл Сандерс тронул меня за плечо.
— Меня только что осенило, — прошептал он. — Я про мораль. Никто не слушает, никто ничего не слышит. Как тот толстозадый полковник. Или все эти политики, гражданские. Твоя девчонка. Моя девчонка. Любая смазливая крошка. Всем им нужно-то — самим сходить в джунгли на пост прослушки. Туман, дружище. Деревья и камни. Надо
И еще раз наутро ко мне подошел Сандерс. Взвод собирался выдвигаться, проверял оружие, совершал привычные ритуалы, предшествующие дневному маршу, первое отделение уже форсировало реку и колонной направлялось на запад.
— Должен тебе признаться, — сказал Сандерс. — Вчера вечером, дружище, мне пришлось кое-что приукрасить.
— Я знаю.
— Клубный оркестр. Не было никакого клубного оркестра.
— Ага.
— И оперы тоже.
— Я понимаю, забудь.
— Ладно, но, послушай, это все равно правда, те шестеро ребят слышали там жуткие звуки. Они такое слышали, что ты просто ушам своим не поверишь.
Сандерс забросил на спину рюкзак, закрыл на мгновение глаза и откашлялся, прочищая горло. Я знал, что за этим последует.
— Ладно, — сказал я, — и в чем мораль?
— Забудь.
— Нет, валяй.
Долгое время он молчал, смотрел в сторону, и молчание все затягивалось, пока не стало почти неловким. Потом он пожал плечами и наградил меня взглядом, который не давал мне покоя весь день.
— Слышишь тишину, старик? — спросил он. — Ту тишину… просто послушай. Вот тебе и мораль.
В правдивой армейской байке, если мораль вообще есть, она сродни нити, из которой соткана ткань. Ее нельзя извлечь, невозможно вычленить значение, не утратив более глубокого смысла. И в конечном итоге сказать-то, выслушав правдивую армейскую байку, практически нечего. Разве только:
Правдивые истории о войне не обобщают. Они не углубляются в абстракции или анализ.
Например: война — это ад. В качестве нравственного постулата эта избитая банальность кажется совершенно верной, однако, поскольку она абстрагирует и обобщает, я не могу поверить в это нутром. Ничто внутри не переворачивается.
Всё сводится к инстинкту. Настоящая армейская байка, если ее правильно рассказать, заставляет поверить
На меня такое действие оказывает вот эта. Я ее уже рассказывал много раз, во множестве версий, но вот что на самом деле случилось.
Мы форсировали реку и маршем двинулись на запад в горы. На третий день Курт Лимон наступил на мину-ловушку. Только что он хохотал, играя с Крысом Кайли, а минуту спустя был мертв. Деревья там росли плотно, понадобился почти час, чтобы вырубить посадочную зону для вертолета.
Позднее, уже в горах, мы наткнулись на детеныша вьетконговского буйвола. Не знаю, что он там делал — ни ферм, ни рисовых полей поблизости не было, — но мы за ним погнались, набросили на шею веревку и повели за собой в заброшенную деревню, где остановились на ночь. После ужина Крыс Кайли пошел и погладил его по носу.
Он открыл банку из сухого пайка, бобы со свининой, но детеныша буйвола такая еда не заинтересовала.
Крыс пожал плечами.
Он отошел на шаг и прострелил ему колено правой передней ноги. Животное не издало ни звука. Оно просто рухнуло, а когда поднялось, Крыс прицелился и отстрелил ему ухо. Он выстрелил ему в ляжку и в маленький бугорок на спине. Он дважды выстрелил ему в бока. Не чтобы убить, а чтобы причинить боль. Он поднес дуло винтовки к морде и еще раз пальнул. Никто не сказал ни слова. Весь взвод стоял там и смотрел, каждый испытывал разные чувства, но особой жалости к детенышу буйвола никто не ощущал. Курт Лимон был мертв. Крыс Кайли потерял своего лучшего друга. Спустя пару дней он напишет длинное трогательное письмо сестре парня, которая ничего ему не ответит, но в тот миг вся суть заключалась в
Крыс Кайли плакал. Он что-то пробормотал, потом прижал к груди винтовку и отошел в сторонку.
Мы все стояли неровным кружком вокруг детеныша буйвола. Какое-то время никто не произносил ни слова. Мы стали свидетелями чего-то глубинного, жизненно необходимого и с иголочки нового, частички мира столь поразительной, что для нее еще не было имени.
Кто-то пнул детеныша буйвола.
В нем еще теплилась жизнь, но едва-едва, только в глазах.
— Поразительно, — сказал Дэйв Дженсен. — В жизни такого не видел.
— Никогда.
— И я. Ни разу.
Кайова и Митчелл Сандерс схватили детеныша буйвола. Они протащили его через площадь, подняли и сбросили в деревенский колодец.
После мы сидели и ждали, когда придет в себя Крыс.
— Поразительно, — все повторял Дэйв Дженсен. — Новый поворот. В жизни такого не видел.
Митчелл Сандерс достал йо-йо.
— Что ж, это Вьетнам, — сказал он. — Сад Зла. Тут, старик, каждый грех по-настоящему нов и первороден.
Что есть обобщение?
Война — это ад, но эта аксиома не передает и половины реальности, потому что война — это еще и тайна и страх, приключение и храбрость, открытия и святость, жалость и отчаяние, тоска и любовь. Война — это мерзко, война — это забавно. Война горячит кровь, война отупляет. Война делает из тебя мужчину, война делает из тебя труп.
Истины противоречивы. Например, можно утверждать, что война гротескна. Но, по правде говоря, война еще и прекрасна. При всех ее ужасах невозможно не восхищаться чудовищным величием боя. Ты видишь, какой дивный красный свет оставляют во тьме трассирующие снаряды. Ты сидишь в засаде, когда бесстрастная луна поднимается над рисовыми полями, ты восхищаешься текучей симметрией воинских частей на марше, гармонией звуков, пропорций и силуэтов, мощным огнем, которым поливают все сущее вертолеты, фосфорными бомбами, ярко-оранжевым свечением напалма, взрывами ракет. Нет, симпатичной войну не назовешь. Она поразительна. Она насыщает. Она тобой управляет. Да, ты ее ненавидишь, но ненавидишь ты, а не твои глаза. Как лесной пожар, как рак под микроскопом, любая битва, любая бомбежка или обстрел обладают эстетической чистотой полного нравственного равнодушия — это мощная, неумолимая красота. И настоящая армейская байка расскажет про это правду, пусть правда и неприглядна.
Говорить общие слова о войне — все равно что говорить общие слова о мире. Почти все истина. Почти все ложь. В основе своей война, возможно, просто синоним смерти, но любой солдат скажет вам, если будет говорить правду, что близость смерти влечет за собой не меньшую остроту ощущения жизни. После перестрелки всегда испытываешь невероятно мощное удовольствие от жизни и понимаешь, что деревья живы, трава жива, даже почва и та живая. Все вокруг тебя живет, и ты вместе с ним, и это ощущение жизни вызывает трепет восторга. Ты по-настоящему осознаешь собственное существование — свое подлинное я, человека, которым желаешь быть и которым становишься в силу этого желания. Среди зла ты хочешь оставаться хорошим парнем. Ты хочешь порядочности. Ты хочешь справедливости, корректности и согласия среди людей. А ты раньше даже не знал, что всего этого хотел! В этом есть своего рода щедрость, своего рода благочестие. Пусть это прозвучит странно, ты никогда не жив так, как в тот момент, когда ты почти мертв. Тебе становится очевидно, что важно. Заново, словно впервые ты любишь все лучшее, что есть в тебе самом и в мире, все, что могло быть утрачено. На закате ты сидишь у своего окопа и смотришь, как широкая река становится розовато-красной, смотришь на горы за ней, и, хотя утром тебе предстоит форсировать реку, пойти в горы и делать ужасные вещи и, не исключено, умереть, ты все же ловишь себя на том, что разглядываешь оттенки воды в реке и восхищаешься заходом солнца, и тебя переполняет мучительная любовь к тому, каким мог бы быть и всегда должен был бы быть, но каким не является сейчас мир.
Митчелл Сандерс был прав. По крайней мере, для рядового солдата война ощущается — материально и духовно — как необъятный и плотный призрачный туман. В ней нет ясности. Все колеблется и расплывается. Старые правила перестают действовать, старые истины утрачивают силу. Правильное соприкасается с неправильным. Порядок сливается с хаосом, любовь перетекает в ненависть, неприглядность — в красоту, закон — в анархию, цивилизация — в варварство. Тебя поглощает туман. Ты не можешь определить, где ты, почему ты тут, и единственно непреложной остается подавляющая неопределенность.
На войне ты теряешь свое представление об определенном, а с ним — свое ощущение истины, и потому с уверенностью можно сказать, что в настоящей армейской байке ничто не бывает абсолютно правдиво.
Часто в правдивом рассказе о войне нет даже сути, или же суть доходит до тебя двадцать лет спустя, настигает во сне, и ты просыпаешься, будишь жену и начинаешь пересказывать ей эту байку, вот только, добравшись до финала, опять забываешь суть. А потом ты долго лежишь, мысленным взором видя, как история разворачивается у тебя в голове. Ты вслушиваешься в дыхание жены. Война окончена. Ты закрываешь глаза. Ты отмахиваешься от чего-то в темноте и думаешь:
Вот от этой истории я просыпаюсь по ночам.
В тот день в горах я смотрел, как Курт Лимон поворачивается. Он рассмеялся и сказал что-то Крысу Кайли. Потом сделал дурацкий полушажок, выходя из тени на яркий солнечный свет, и мина-ловушка забросила его на дерево. Ошметья его повисли на ветках, поэтому нас с Дэйвом Дженсеном отрядили залезть наверх и соскрести их оттуда. Помню белую кость руки. Помню клочья кожи и что-то мокрое и желтое, вероятно, кишки. Жуткое зрелище, которое до сих пор меня не отпускает. Но по ночам двадцать лет спустя я просыпаюсь от того, что Дэйв Дженсен пел «Лимонное дерево», пока мы бросали вниз куски Курта.
Правдивую армейскую историю распознаешь по вопросам, которые она заставляет тебя задавать. Скажем, кто-нибудь рассказал байку, а ты потом спрашиваешь: «Это правда?», и если ответ важен, получаешь ответ.
Например, все мы слышали вот эту. Четверо парней идут по тропе. Вылетает граната. Один парень бросается на нее, принимает на себя удар и спасает трех товарищей.
Это правда?
Ответ важен.
Если этого не произошло, чувствуешь себя обманутым. Без привязки к реальности это просто избитая банальность, пустое место, чистой воды Голливуд, неправда в том смысле, в каком все подобные байки неправда. Но если это действительно имело место — а возможно, имело, ведь все возможно, — даже в таком случае ты понимаешь, что это не может быть правдой, потому что правдивая армейская байка от такого рода правды не зависит. Абсолютная истина значения не имеет. Что-то может случиться и быть сущей ложью, что-то, может, и не случилось, но правдивее правды. Вот вам пример. Четыре парня идут по тропе. Вылетает граната. Один парень бросается на нее и принимает удар на себя, но это разрывная граната, и остальные трое все равно погибают. Но перед тем, как погибнуть, один из парней говорит: «Какого черта ты это сделал?», а прыгнувший отвечает: «Да я вечно впросак попадаю», и другой начинает улыбаться, но он уже мертв. Вот вам правдивая история, которая никогда не случилась.
Двадцать лет спустя я все еще вижу солнечный свет на лице Лимона. Я вижу, как он поворачивается, оглядываясь на Крыса Кайли, потом смеется, делает тот дурацкий полушажок из тени на солнечный свет, лицо у него внезапно становится коричневое и лоснящееся… В тот миг, когда его нога коснулась земли, он, наверное, решил, что это солнечный свет его убивает. Это был не солнечный свет. Это была спрятанная 105-я. Но если когда-нибудь мне удастся рассказать историю как надо, как свет точно уплотнился вокруг него, подхватил и поднял высоко на дерево, если бы я когда-нибудь сумел передать фатальную белизну того света, его мгновенную вспышку, очевидные причину и следствие, то вы бы поверили в то последнее, во что поверил Курт Лимон, что для него, вероятно, и было конечной и высшей истиной.
Порой, когда я рассказываю эту истории во время выступления, какая-нибудь женщина потом подходит ко мне и говорит, что ей понравилось. Да, это всегда женщина. Обычно женщина в годах, добродушного темперамента и либеральных взглядов. Она объясняет, что, как правило, ненавидит военные истории, что не может понять, как люди могут упиваться всей этой кровью и грязью. Но эта ее впечатлила. Бедный детеныш буйвола, он так ее расстроил. Иногда женщина даже слезы льет. Если бы я побывала на войне, говорит она, я бы оставила все позади, двигалась бы дальше. Нашла бы новые истории.
Мне тут же кое-что приходит на ум, то, чего я никогда не скажу…
Перед моим мысленным взором встает лицо Крыса Кайли, его горе, и я думаю:
Она же ничего не поняла!
Ведь это была
Но такого нельзя сказать. Можно только терпеливо рассказывать эту историю снова и снова, что-то добавляя и что-то опуская, придумывая что-нибудь тут и там, чтобы добраться до сути. Не было никакого Митчелла Сандерса, говоришь ей. Никакого Лимона, никакого Крыса Кайли. Никакой развилки троп. Никакого детеныша буйвола. Никаких лиан, никакого мха или белых цветочков. Все от начала и до конца выдумка, объясняешь ты тупой стерве. Все до последней чертовой детали — горы и река, и особенно тот несчастный детеныш буйвола. Ничего этого не было. Ничегошеньки. И даже если бы такое произошло, то не в горах, а в деревушке на полуострове Батанган. Дождь лил как сумасшедший, и однажды ночью парень по имени Стинк Харрис проснулся с воплем и пиявкой на языке. Можно поведать правдивую армейскую байку, если просто продолжать ее рассказывать.
И, разумеется, в конечном итоге настоящая военная история никогда не бывает про войну. Она про солнечный свет. Она про то, как рассвет наползает на реку, когда ты знаешь, что должен ее форсировать, и маршем пойти в горы, и сделать вещи, которые боишься делать. Она про любовь и память. Она про печаль и горе. Она про сестер, которые никогда не пишут в ответ, и про людей, которые никогда не слушают.
Стоматолог
Поделиться книгой: