Что они несли с собой

Пожав плечами, Элрой начал убирать со стола. Минут пять он возился с тарелками, что-то насвистывая себе под нос, точно тема исчерпана. Но потом вдруг хлопнул в ладоши.

— Знаешь, что мы забыли? — сказал он. — Мы забыли оплату. Те простые работы. Нам вот что надо сделать, решить, сколько стоит твое время. На своей последней работе ты сколько в час получал?

— Слишком мало, — вздохнул я.

— Скверная работа была?

— Не то слово.

И тут, сначала медленно, не собираясь вдаваться в подробности, я рассказал про мои дни на консервном заводе. Началось с перечисления фактов, но не успел я осечься, как уже говорил про сгустки крови и водяную «пушку» и про то, как запах въелся мне в кожу и как я не мог его смыть. Болтал я довольно долго. Я поведал, как в моих снах визжат хряки, про звуки бойни и про то, как я порой просыпаюсь от вони свинины, идущей от меня самого.

Когда я закончил, Элрой кивнул.

— Признаться, — сказал он, — когда ты только-только тут появился, я разное думал. Я про вонь. Запах был такой, словно ты чертовски любишь свиные отбивные. — Старик улыбнулся. Шаркнув башмаком по половицам, он пододвинул к себе карандаш и листок бумаги. — И сколько же платили за эту работенку? Десять баксов в час? Пятнадцать?

— Меньше.

Элрой покачал головой.

— Пусть будет пятнадцать. Ты тут на двадцать пять часов наработал. А это триста семьдесят пять баксов оплаты. Вычтем двести шестьдесят за кров и стол, и я все еще должен тебе сто пятнадцать.

Достав из кармана рубашки четыре банкноты по пятьдесят долларов каждая, он положил их на стол.

— Будем считать, что в расчете, — сказал он.

— Нет.

— Забирай. Пострижешься.

Деньги пролежали на столе до конца вечера. Они еще лежали там, когда я ушел в свой домик. Но наутро я нашел приклеенный скотчем к моей двери конверт. Внутри были четыре банкноты и записка из двух слов: «КРИЗИСНЫЙ ФОНД».

Старик знал.

* * *

Оглядываясь назад двадцать лет спустя, я иногда спрашиваю себя, не случились ли события того лета в каком-то ином измерении, месте, где твоя жизнь существует до того, как ты ее живешь, и куда она уходит после. Тогда всё было как-то нереально. Во время моего пребывания в «Хижине Тип-Топа» меня не оставляло ощущение, что я выскользнул из собственного тела и парю в нескольких фунтах над ним, а несчастный попрыгунчик йо-йо с моим именем и лицом пытается проложить себе дорогу в будущее, которого не понимает и которого не хочет. Даже сегодня я вижу себя таким, каким был тогда. Это как смотреть старое домашнее видео… Вот я молод, подтянут и загорел. Я и не думаю лысеть, у меня густая шевелюра. Я не курю и не пью. На мне застиранные джинсы и белая рубашка. Вижу, как сижу однажды в сумерках на мостках Элроя Бердала: небо ярко-розовое, и я заканчиваю письмо родителям, в котором пишу о своем побеге, его причинах и о том, как мне жаль, что я так и не набрался смелости сказать им все в лицо. Я прошу их не сердиться. Я пытаюсь объяснить что-то из своих чувств, но слов недостаточно, и потому я говорю, что это просто надо сделать. Под конец письма я вспоминаю, как мы ездили в эти края в отпуск, про Уайтфиш-Лейк и как здешние леса напоминают мне те счастливые дни. Я пишу, что у меня все в порядке. Я обещаю написать еще из Виннипега, или Монреаля, или любого другого города, где окажусь.

* * *

В мой последний день в «Хижине» — это был шестой день — старик взял меня порыбачить на Рейни-Ривер. День выдался холодный и солнечный. С севера дул порывистый ветер. Четырнадцатифутовая лодочка сильно закачалась, когда мы отчалили от мостков. Течение было быстрое. Повсюду вокруг нас — бескрайние просторы, пустынные леса, деревья, небо и вода, бегущая в никуда. В воздухе витал хрупкий запах октября.

Десять или пятнадцать минут Элрой держал курс вверх по течению, бурная река перекатывалась волнами и казалась серебристо-серой, потом он повернул прямо на север и включил мотор на полную мощность. Я почувствовал, как подо мной задирается нос. Помню ветер в ушах, шум старенького мотора. Полчаса я ни на что не обращал внимания, просто ощущал холодные брызги на лице. Но затем мне пришло в голову, что в какой-то момент мы пересекли границу и очутились в канадских водах, пересекли невидимую линию меж двумя различными мирами, и, когда я поднял глаза и увидел, как приближается противоположный берег, мне вдруг сдавило грудь. Это был не сон наяву. Это было вполне реально. Когда берег стал ближе, Элрой выключил мотор, до песка оставалось ярдов двадцать. Старик не посмотрел на меня, не заговорил. Нагнувшись, он открыл ящик со снастями и стал возиться с поплавком и куском лески; не поднимая глаз, он что-то напевал себе под нос.

Тут мне пришло в голову, что он это нарочно. На все сто процентов я, конечно, утверждать не могу, но думается, он собирался ткнуть меня носом в действительность, перевезти через реку и подвести к самому краю — и позволить, наконец, сделать выбор.

Я тогда бросил взор сперва на старика, потом на свои руки, затем на Канаду. Берег порос густым кустарником, за ним — непролазный бурелом. Я видел мелкие красные ягоды на ветках кустов. Видел белку высоко на березе, большую ворону, которая смотрела на меня с валуна у реки. На расстоянии каких-то двадцати ярдов, совсем близко, я мог разглядеть изящное переплетение веток в кронах, цвет почвы, жухлые иголки под соснами, конфигурации геологии и человеческой истории. Двадцать ярдов. Я сумел бы. У меня затряслись руки. Даже сейчас, когда я это пишу, я чувствую ту нервную дрожь. И я хочу, чтобы вы это почувствовали: ветер с реки, волны, тишина, лесистая граница. Вы на носу лодки посреди реки. Вам двадцать лет, вам страшно, и в груди у вас сжимается сердце.

Что бы вы сделали?

Прыгнули бы? Испытали бы жалость к себе? Думали бы о семье и о детстве, о мечтах и обо всем, что оставляете позади? Было бы вам больно? Было бы это сродни смерти? Вы бы плакали, как я?..

Я попытался взять себя в руки и улыбнуться, вот только я плакал.

Теперь вы, возможно, понимаете, почему я раньше никогда не рассказывал эту историю. Суть не только в неловкости слез. Нет сомнения, и они тоже играют свою роль, но дело в параличе, сковавшем мою душу. Это было нравственное оцепенение: я не мог принять решение, не мог действовать, не мог вести себя достойно…

Я мог только плакать. Тихонько, без рыданий… всего лишь колет в груди…

На корме Элрой Бердал притворялся, что этого не замечает. Он держал в руках удочку, голову свесил на грудь, чтобы спрятать глаза. Он негромко мурлыкал монотонный мотивчик. С деревьев, с воды и с неба на меня обрушилась великая скорбь, давящее горе, горе, какого я никогда не знал раньше. И самое печальное, осознал я, заключалось в том, что Канада стала жалкой фантазией. Глупой и безнадежной. Она перестала быть шансом. Прямо там, когда берег был так близко, я уразумел, что не в силах сделать того, что следовало бы. Я не уплыву от моего городка, от моей страны и моей жизни. Я не буду дерзким. Старое представление о себе как о герое, как о человеке, наделенном совестью и мужеством, — все это не более чем мечта.

Покачиваясь на Рейни-Ривер, оглядываясь на берег Миннесоты, я ощутил, как на меня накатывает безнадежность, как я тону в ней, точно упал за борт и меня унесло серебряной волной. Мимо плыли, мелькали обрывки моей собственной истории. Я увидел семилетнего малыша в белой ковбойской шляпе и маске Одинокого Рейнджера, сжимающего в руках пару револьверов; я увидел двенадцатилетнего полузащитника Младшей Лиги, поворачивающегося отбить закрученный двойной; я увидел шестнадцатилетнего юношу, нарядившегося на первые в своей жизни танцы, такого щеголеватого в белом смокинге и черном галстуке-бабочке, волосы коротко стрижены и уложены бриолином, ботинки начищены до блеска. Вся моя жизнь, всё, чем я когда-либо был или хотел быть, словно бы выплеснулось в реку и, кружа, унеслось от меня прочь.

Я не мог перевести дыхание, я не мог оставаться на плаву, я не мог определить, в какую сторону плыть. Наверное, это была галлюцинация, но она была такой же реальной, как всё, что я когда-либо чувствовал. Я увидел, как родители зовут меня с дальнего берега. Я увидел брата с сестрой, всех жителей моего городка, мэра и всю Торговую Палату, всех моих старых учителей и подружек, а также приятелей по старшим классам. Какой-то дурацкий спортивный матч: со всех сторон люди мне что-то кричат, подбадривая меня, — громкий стадионный рев. Хот-доги и попкорн. Стадионные запахи, стадионная жара. Чирлидерши кувыркались на берегу Рейни-Ривер; у них были мегафоны и помпоны, мелькали гладкие загорелые ноги. Толпа раскачивалась из стороны в сторону. Оркестр играл военные марши. Все мои тетки и дяди были там, и Абрахам Линкольн, и святой Георгий, и девятилетняя девочка по имени Линда, которая умерла от опухоли мозга в пятом классе, и несколько сенаторов Соединенных Штатов, и слепой поэт, корябающий свои вирши, и Линдон Бейнс Джонсон, и Гек Финн и Эбби Хоффман[19], и все те мертвые солдаты, восставшие из могилы, и многие тысячи, которые позднее умрут: крестьяне со страшными ожогами, детишки без рук или ног… Да, и Объединенный комитет начальников штабов тоже там был, и пара Пап Римских, и старший лейтенант по имени Джимми Кросс, и последний уцелевший ветеран Гражданской войны, и Джейн Фонда в костюме Барбареллы, и старик, распластавшийся у загона для свиней, и мой дед, и Гэри Купер[20], и женщина с добрым лицом, которая несла зонтик, и «Государство» Платона, и миллион отъявленных патриотов, размахивающих флагами всех форм и цветов, — люди в касках, люди в банданах… Все они улюлюкали и пели и подстегивали меня выбрать один берег или другой. Я видел лица из далекого прошлого и столь же далекого будущего. Там была моя жена. Мне махала моя еще не родившаяся дочь, а два моих сына весело подпрыгивали, и строевой сержант по имени Блэйтон издевательски улыбнулся и, показав мне средний палец, покачал головой. Там был хор в ярких пурпурных одеждах. Там был таксист из Бронкса. Там был худощавый молодой человек, которого я однажды убью ручной гранатой на красной глинистой тропе у деревушки Ми Кхе.

Алюминиевая лодочка мягко покачивалась подо мной. Ветер и небо.

Я старался заставить себя перевалить тело через борт.

Я вцепился в борт лодки, накренился вперед и подумал: Сейчас!

И я попытался. Это было просто невозможно.

Столько устремленных на меня глаз — весь город, вся вселенная, я не мог рисковать поставить себя в неловкое положение. Словно те лица вдоль реки были аудиторией моей жизни, и мысленно я слышал их крики. «Предатель! — орали с дальнего берега. — Трус! Слюнтяй!» Я покраснел. Я не мог этого вынести. Мне были неприятны издевки, унижения и насмешки патриотов. Даже в воображении. До берега было каких-то двадцать ярдов, но это не придало мне дерзости. Это не имело никакого отношения к морали. Неловкость — ничего больше.

И тогда я сдался.

Я пойду на войну, я буду убивать и, возможно, умру — потому что мне неловко этого не делать.

Вот что было самое печальное. И поэтому я сидел на носу лодки и плакал. Теперь уже громко плакал. Да, я разрыдался.

Элрой Бердал продолжал удить. Он придерживал кончиками пальцев леску, терпеливо щурясь на красно-белый поплавок на воде. Взор у него был спокойный, бесстрастный. Он молчал. И он был тут, как река и солнце позднего лета. Но самим своим присутствием он обращал происходящее в реальность. Он был настоящим свидетелем. Он видел меня так же, как и Бог, или боги, которые молча следят за тем, как мы проживаем отпущенные нам сроки, как мы делаем свой выбор или не решаемся его сделать.

— Не клюет, — пробормотал он.

Некоторое время спустя старик убрал удочку и направил лодку обратно в сторону Миннесоты.

* * *

Не помню, как с ним попрощался. В последний вечер мы вместе пообедали, и я рано лег спать, а утром Элрой приготовил мне завтрак. Когда я сказал, что уезжаю, старик кивнул, будто он уже знал. Он взглянул на стол и улыбнулся.

Вероятно, чуть позже тем же утром мы пожали друг другу руки, но я это забыл. Однако я точно знаю, что к тому времени, как закончил собирать вещи, старик исчез. Приблизительно в полдень, заталкивая чемодан в машину, я заметил, что его старого черного пикапа уже нет перед главным строением. Я вошел внутрь и минут десять подождал Элроя, но с чего-то сразу решил, что он не покажется. По-своему, думал я, это уместно. Я помыл оставшуюся после завтрака посуду, бросил на кухонный стол двести баксов, которые он дал мне, сел в машину и поехал на юг в сторону дома.

Небо затянуло облаками. Я проезжал через городки со знакомыми названиями, через сосновые леса, потом добрался до прерии, по которой и мчался до Уортингтона. А оттуда я отправился во Вьетнам, где был солдатом. Затем окончательно вернулся домой. Я выжил, но это не счастливый конец.

Да, я был трусом. Но я пошел на войну.

Враги

Однажды утром в конце июля, когда мы были в патруле возле посадочной зоны «Гейтор», Ли Странк и Дэйв Дженсен затеяли драку. Причиной стал какой-то пустяк — пропавший складной нож, кажется, но драка была ожесточенной. Верх брал то один, то другой, но Дэйв Дженсен был гораздо крупнее и гораздо сильнее, и в конечном итоге он обхватил шею Странка, прижал его к земле и раз за разом бил кулаком в нос. Сильно бил. И не останавливался. Нос Странка издал резкий хруст, совсем как хлопушка, но Дженсен все продолжал и продолжал его бить короткими резкими ударами, которые попадали точно в цель. Понадобилось три человека, чтобы его оттащить. Когда все было кончено, Странка пришлось вертолетом везти в тыл, где ему вправили нос, и два дня спустя он вернулся с повязкой на лице.

В любых других обстоятельствах на том дело, вероятно, и завершилось бы. Но это был Вьетнам, где парни ходили с оружием, и Дэйв Дженсен начал дергаться. По большей части, конечно, у него разыгралось воображение. Не было никаких угроз, никаких клятв отомстить, просто безмолвное напряжение, заставлявшее Дженсена принимать разные меры предосторожности. В патруле он старательно следил за перемещениями Странка. Окоп он себе рыл на дальней стороне периметра, старался все время сидеть спиной к чему-нибудь, избегал ситуаций, когда они могли бы остаться наедине. Наконец, где-то неделю спустя, это стало создавать проблемы. Дженсен не мог расслабиться. Он говорил, мол, это как вести сразу две войны. Нет безопасной территории, враги повсюду. Нет ни фронта, ни тыла. По ночам он плохо спал: он постоянно вздрагивал, вечно был начеку, слышал странные звуки в темноте, воображал, как в его окоп закатывается граната или как ухо ему щекочет лезвие ножа. Для него исчезло различие между хорошими и плохими парнями. Даже в периоды сравнительного затишья, когда остальные могли перевести дух, Дженсен сидел, привалившись спиной к дереву или к каменной стене, положив на колени винтовку, и нервно следил за Ли Странком. Дошло до того, что он потерял над собой контроль. Наверное, в нем что-то оборвалось. Как-то под вечер он начал палить в воздух, выкрикивая имя Странка. Просто вопил и палил, и никак не унимался, пока не расстрелял весь магазин. К тому времени мы все распластались на земле. Ни у кого не нашлось смелости к нему подойти. Дженсен начал перезаряжать, потом вдруг сел, обхватил голову руками и замер. Часа два или три он тупо сидел на одном месте.

Но это еще не самое жуткое.

Потому что поздно ночью он одолжил у кого-то пистолет, схватил его за дуло и как молотком сломал им себе нос.

После он подошел к окопу Ли Странка. Он показал Странку, что сделал, и спросил, все ли теперь между ними путем.

Странк кивнул и сказал, дескать, ну конечно, все путем.

Однако наутро Ли Странк никак не мог отсмеяться.

— Тот парень чертов псих, — говорил он. — Я же гребаный нож у него украл.

Друзья

Дэйв Дженсен и Ли Странк не скорешились, но научились доверять друг другу. За следующий месяц они часто на пару отправлялись на задание или в засаду. Они прикрывали друг друга в патруле, рядом рыли свои одиночные окопы, по очереди ходили ночами в караул. В конце августа они заключили соглашение, дескать, если одного из них крепко прихватит — скажем, он получит такую рану, что после нее останется инвалидом, — второй обязательно найдет способ его избавить от этой жалкой участи. Насколько я мог судить, они были настроены серьезно. Они составили свой договор на бумаге, вывели под ним свои фамилии и попросили пару других ребят засвидетельствовать. А потом, в октябре Ли Странк наступил на мину-ловушку, и она снесла ему правую ногу по колено. Он умудрился сделать еще полшага, потом стал крениться на сторону и, наконец, повалился на землю.

— Черт, — сказал он. Некоторое время он только повторял: — Черт, вот черт. — Точно палец на ноге ушиб.

Затем он запаниковал. Он было попытался подняться и побежать, но бежать больше было не на чем. Он снова тяжело рухнул, культя правой ноги у него подергивалась. Виднелась раздробленная кость, и кровь лилась быстрыми толчками-плевками, как вода из насоса. Он же казался сбитым с толку. Он потянулся будто бы для того, чтобы потереть отсутствующую ногу, но лишился сознания. Крыс Кайли тут же наложил жгут и вколол ему морфий и плазму.

В общем и целом больше тут поделать было нечего, оставалось только ждать «стрекозу». Когда мы установили периметр вокруг посадочной зоны, Дэйв Дженсен подошел и опустился рядом со Странком на колени. Культя уже перестала подергиваться. Дженсен сомневался, жив ли еще Странк? Потом Странк вдруг открыл глаза и посмотрел на Дэйва Дженсена.

— О, Господи! — пробормотал он, застонал и постарался отползти. — О, Господи, старик, не убивай меня!

— Расслабься, — сказал Дженсен.

Ли Странк едва понимал, где он. С секунду он лежал неподвижно, затем указал на свою ногу.

— Ну, правда, всё не так плохо. Не ужасно. Ну, правда же… Они же могут ее пришить, да?..

— Конечно. Зуб даю.

— Ты так думаешь?

— Ага.

Странк хмуро уставился на небо. Через несколько минут он опять отключился, а когда пришел в себя, сказал:

— Не убивай меня.

— Не буду, — ответил Дженсен.

— Я серьезно.

— И я.

— Но ты должен пообещать. Поклянись мне… Поклянись, что меня не убьешь.

Дженсен кивнул и произнес:

— Клянусь.

Через пару часов мы отнесли Странка в вертолет. На прощанье Дженсен коснулся его здоровой ноги.

— Счастливо долететь, — сказал он.

Позднее мы услышали, что Странк умер где-то над Чу-Лаем, и у Дэйва Дженсена как будто огромный камень с души свалился.

Как травить армейские байки

Это правда. У меня был приятель во Вьетнаме. Его имя было Боб Кайли, но все звали его Крыс.

Одного его друга убили, и где-то через неделю Крыс сел и написал письмо сестре парня. Крыс писал ей, какой отличный у нее был брат, каким он был прекрасным парнем, первоклассным товарищем и другом. Воин из воинов, соль земли, писал Крыс. Потом рассказал пару историй, чтобы донести свою мысль, как ее брат вечно вызывался сделать то, на что не всякий бы решился, что-то опасное, например пойти в разведку или в очень рисковые ночные патрули. Стальные яйца. Да, парень он был малость чокнутый, но по-хорошему чокнутый, сорвиголова, потому что любил, когда жизнь бросала ему вызов, любил испытывать себя, настоящий мужик против узкоглазых недоумков. Славный малый, писал Крыс.

Так или иначе, замечательное получилось письмо, очень личное и трогательное. Крыс едва не разрыдался, пока его писал. Он совсем расклеился, рассказывая, как весело им было вместе, как благодаря ее брату война казалась почти развлеченьем, как он вечно был заводилой и устраивал кавардак, поджигая деревеньки и напуская дыму куда только можно. А какое у него было чувство юмора! Какие он шутки откалывал! Как в тот раз у реки, когда он отправился на рыбалку с ящиком ручных гранат. Это была шикарная затея, едва ли не самая смешная в мировой истории! Сплошь кишки и двадцать миллиардов дохлых азиатских рыбешек. И вообще, у ее брата был верный настрой. Он умел оттянуться. На Хэллоуин, в ту взаправду знойную жуткую ночь, парень разрисовал себе все тело разными красками, нацепил дурацкую маску и двинул в ближайшую деревеньку, а там стал просить сладостей считай голышом — у него были только ботинки да М-16. Поразительная личность! И такой душевный, писал Крыс. Иногда совсем тронутый, но ему жизнь можно было доверить.

Далее письмо становилось очень печальным, серьезным. Крыс был предельно откровенен. Он говорил, мол, любил того парня, мол, он был самым лучшим другом на свете. Они были родственными душами, вроде как близнецы, так много у них было общего. Он писал сестре парня, что заглянет к ней, когда война закончится.

И что же было потом?

Крыс отослал письмо. Прождал два месяца. Но тупая стерва так и не написала в ответ.

* * *

У настоящей армейской байки нет морали. Она не учит, не вдохновляет, не поощряет порядочность, не предлагает образца человечного поведения, не удерживает людей от того, что они уже совершили. Если армейская байка кажется нравственной, не верьте ей. Если под конец истории вы чувствуете душевный подъем или если вам чудится, что малую толику порядочности удалось спасти с общей свалки, то вы пали жертвой очень старой и страшной лжи. Никакой нравственности не существует. Нет никакой добродетели. А потому самый верный способ отличить правдивую армейскую байку — по ее абсолютной и бескомпромиссной приверженности непотребству, брани и злу. Прислушайтесь к Крысу Кайли. Он говорит «тупая стерва». Да, конечно, он не говорит «сука». Но уж точно не говорит «женщина» или «девушка». Он говорит «стерва». Потом сплевывает и вперивается в пространство. Ему девятнадцать лет от роду… это, мать вашу, для него чересчур… Он смотрит на вас огромными, печальными, нежными глазами убийцы и говорит «стерва», потому что его друг погиб и потому что она так и не написала в ответ.

Правдивую армейскую байку можно распознать, если вам от нее неловко. Если вам не по нутру непотребство и брань, если вам не по нутру правда. А если вам не по нутру правда, будьте внимательней на выборах. Если пошлете парней на войну, вернувшись, они станут непотребно браниться.

Прислушайтесь к Крысу: «Господи, старик, я пишу это прекрасное, долбаное письмо, душу наизнанку выворачиваю — и что? Тупая стерва так и не написала в ответ».

* * *

Погибшего звали Курт Лимон. А случилось следующее. Мы форсировали илистую реку и маршем шли на запад в горы и на третий день остановились отдохнуть у развилки троп в глухих джунглях. Лимон и Крыс Кайли тут же начали дурачиться. Они не понимали, как все жутко. Они были мальчишками, они просто не знали, что к чему. Какая там война, обычная вылазка на природу, думали они, поэтому отошли под тень каких-то огроменных деревьев, чьи кроны образовывали свод, не пропускающий ни лучика солнца, и там принялись ржать, обзывая друг друга желтопузыми, и играть в идиотскую игру, которую сами же придумали. Играли они дымовыми шашками, совершенно безвредными, если с ними не баловаться, а они вот что сделали: выдернули из одной чеку, встали друг против друга на расстоянии нескольких футов и принялись перебрасываться ею. Кто сдрейфит, тот и желтопузый. А если никто не сдрейфит, шашка издаст легкий «пу-уф» и их накроет дымом, и они будут хохотать и приплясывать, а потом начнут сызнова.

И это не вранье.

Это случилось со мной почти двадцать лет назад, но я все еще помню развилку троп, и те гигантские деревья, и мягкий стук капель где-то за стволами. Я помню запах мха. В кронах деревьев виднелись крохотные белые цветочки. Помню, как тени расползались под исполинами, где Курт Лимон и Крыс перебрасывали дымовую шашку. Митчелл Сандерс игрался с йо-йо. Норман Боукер, Кайова и Дэйв Дженсен дремали, и вокруг нас — неровные зубцы зеленых гор.

Если не считать мальчишеского смеха, кругом царила тишина.

В какой-то момент Митчелл Сандерс повернулся и посмотрел на меня, слегка кивнул, точно предостерегая о чем-то, а через несколько минут убрал йо-йо и отошел.

Трудно сказать, что случилось потом.

Они всего лишь валяли дурака. Наверное, раздался негромкий звук. Вероятно, сработал детонатор. Я обернулся и посмотрел, как Лимон выходит из тени на яркий солнечный свет. Лицо у него вдруг стало коричневое и лоснящееся. Симпатичный он был парнишка. Зоркие серые глаза, худощавый, с тонкой талией, и когда он умер, это было почти красиво. Вот его окутал солнечный свет, а затем грянул взрыв, поднял его и забросил высоко на дерево, поросшее мхом, лианами и белыми цветочками.

* * *