Помоги проекту - поделись книгой:
Наконец, лейтенант пробормотал про себя: «Моя вина», кивнул и побрел по колено в воде к мальчишке.
Юный солдатик очень старался не плакать.
Он тоже винил себя. Согнувшись пополам, шаря обеими руками, он как будто ловил какое-то существо, которое все уворачивалось и ускользало, — рыбу, а может, лягушку. Губы у него шевелились. Как и Джимми Кросс, мальчишка объяснял что-то отсутствующему судье. Не для того, чтобы оправдаться. Мальчишка признавал свою вину и хотел только изложить все обстоятельства.
Сделав несколько шагов в сторону, он наклонился и запустил руки в грязь.
Он представлял себе лицо Кайовы. Они были друзьями, близкими приятелями, и он вспоминал, как вчера ночью они притулились друг к другу под плащ-палатками, как мерно лил холодный дождь, как вода поднялась им до коленей, а Кайова только отшучивался и говорил, мол, надо думать о хорошем. Потом они долго болтали про родных и города, в которых выросли. В какой-то миг мальчишка показал Кайове снимок своей девушки. Для этого он включил фонарик. Глупо, нельзя так делать, но он все равно включил. Кайова подался вперед посмотреть на фотку. «Ха, а она милашка», — сказал он. И тут вокруг них взорвалось поле.
Он мертв, думал мальчишка. Погиб из-за фонарика. Опасный идиотизм. А в результате его друг Кайова труп. Убит из-за пустяка.
Он бы не отказался взглянуть на случившееся иначе, но был не в состоянии. Всё просто и очевидно. Он вспомнил, как совсем близко упали два снаряда, потом третий, еще ближе, и как слева от него раздался крик. Крик был рваный и сдавленный, но он сразу понял, что кричал Кайова.
Он, мальчишка, пополз было на крик, но потерял ориентацию в пространстве, да и поле его словно бы засасывало, и все кругом было черным и сырым, и он не мог определить, где он, не мог собраться с духом… А потом рядом попал еще один снаряд, и на минуту пришлось задержать дыхание и нырнуть под воду.
Позднее, когда он снова вынырнул, криков уже не было. Была рука и наручные часы, и носок ботинка. Были пузырьки на том месте, где должна была быть голова Кайовы.
Он вспомнил, как схватил ботинок, и как потянул изо всех сил, и как поле будто бы тянуло в ответ — точно состязание по перетягиванию каната, в котором ему не победить. В итоге он прошептал имя друга и вынужденно отпустил. Он стоял и смотрел, как исчезает ботинок в зловонной жиже. Затем долгое время что-то еще происходило, но он забыл, что именно. Различные звуки, различные запахи… Гораздо позже он обнаружил, что лежит навзничь на небольшом возвышении, ощущает вкус дерьма во рту, слушает дождь, взрывы и бульканье. Он был один. Он всё потерял. Он потерял Кайову и свое оружие, фонарик и фотографию своей девушки. Это он помнил. Он тогда еще спрашивал себя, нельзя ли потерять себя самого?..
Теперь, под тупым утренним дождем, мальчишка был близок к панике. Он быстро переходил с места на место, наклонялся и шарил руками в вязкой жиже. Он не поднял глаз, когда подошел лейтенант Джимми Кросс.
— Вот тут, — говорил мальчишка. — Должен быть прямо тут.
Джимми Кросс помнил лицо мальчишки, но не фамилию. Такое иногда случалось. Он старался относиться к своим людям как к личностям, но порой фамилии просто выпадали из памяти.
Он смотрел, как солдатик опускает руки в воду.
— Вот тут, вот тут… — повторял он. Движения его казались случайными и дергаными.
Выждав минуту, Джимми Кросс сделал к нему еще шаг.
— Послушай, — негромко произнес он, — парень может быть где угодно.
Мальчишка, наконец, поднял голову.
— Кто?
— Кайова. Не можешь же ты думать…
— Кайова мертв.
— Ну да.
Молодой солдатик кивнул.
— А как же Билли?
— Кто?
— Моя девушка. Как с ней быть? Тот снимок — единственный, другого у меня нет. Я прямо тут его потерял.
Джимми Кросс покачал головой. Его взаправду тревожило, что он не может вспомнить фамилию.
— Притормози, — сказал он. — Я не…
— Фотокарточка Билли. Она упакованная была… она у меня в полиэтилен запаяна… поэтому с ней все порядке, она не испорчена… если только я смогу… Прошлой ночью мы на нее смотрели… мы с Кайовой. Прямо тут. Я точно знаю, что она где-то здесь.
Джимми Кросс улыбнулся мальчишке.
— Попросишь у нее другую. Получше.
— Она не пришлет мне другую. Она даже больше не моя девушка… Она не пришлет… Черт, я должен ее отыскать.
Мальчишка всплеснул руками.
Он прошаркал три шага в сторону, опять наклонился и запустил обе руки в жижу. Плечи у него подрагивали. На короткий миг старший лейтенант Кросс задумался, где оружие мальчишки и его каска, но решил, что лучше не спрашивать.
На него накатила жалость. На мгновение день словно бы смягчился. Столько боли, думал он. Он смотрел, как юный солдатик бредет в воде, наклоняется и выпрямляется, и наклоняется снова, будто из этих отходов, этого дерьма можно что-то спасти.
Джимми Кросс про себя пожелал мальчишке удачи.
Потом он закрыл глаза и вернулся к написанию письма отцу Кайовы.
По другую сторону поля Эйзр, Норман Боукер и Митчелл Сандерс брели вдоль размытого водой берега. Близился полдень.
Норман Боукер все-таки нашел Кайову. Тот был на глубине двух футов под водой. На поверхности торчал только носок ботинка.
— Это он? — спросил Эйзр.
— Кто же еще?
— Не знаю. — Эйзр покачал головой. — Просто не знаю.
Норман Боукер коснулся ботинка, прикрыл на мгновение глаза рукой, потом выпрямился и посмотрел на Эйзра.
— Ну и в чем соль? — спросил он.
— Ты о чем?
— Про шутку, дескать, дерьмо жрать. Ну валяй, объясни.
— Забудь.
Митчелл Сандерс велел им заткнуться. Все трое отошли туда, где было посуше, и сложили рюкзаки и оружие, потом вернулись по грязи к месту, где виднелся ботинок. Тело скрывалось под водой, было погребено под слоем ила и глины. Трудно было ухватиться, жижа постепенно всё сильнее засасывала бедолагу. Дождь полил с новой силой. Пошарив, Митчелл Сандерс ухватился за вторую ногу Кайовы. Потом Сандерс со вздохом сказал: «О’кей», — и, взявшись за обе ноги, они с силой дернули. Внизу что-то слегка поддалось, совсем чуть-чуть. Они попытались снова, но на сей раз тело вообще не сдвинулось с места. После третьей попытки они отступили и минут десять тупо пялились на воду.
— Взялись, — наконец сказал Норман Боукер.
Он досчитал до трех, и они напряглись и потянули.
— Застрял, — промолвил Митчелл Сандерс.
— Понял уже. Господи Боже!
Они попробовали еще раз, потом позвали Генри Доббинса и Крыса Кайли и поднажали впятером, но тело застряло намертво.
Эйзр отошел к сухому участку и сел, держась за живот. Лицо у него было серое. Остальные стояли кружком, смотрели на жижу, через некоторое время кто-то сказал:
— Не можем же мы просто оставить его тут.
Остальные кивнули, достали саперные лопатки и начали копать. Это был тяжелый и грязный труд. Складывалось ощущение, что жидкая каша наползает быстрее, чем они копают, но Кайова был их другом, и потому они не сдавались.
Медленно, небольшими группками подтянулся остальной взвод. Только лейтенант Джимми Кросс и юный солдатик еще обшаривали поле.
— А знаете что, пожалуй, надо сделать? — пробормотал Норман Боукер. — Следует сказать лейтенанту.
Митчелл Сандерс покачал головой.
— Только напортачит. А кроме того, он там вполне счастливым выглядит, взаправду довольным. Оставь его в покое.
Спустя полчаса они высвободили нижнюю половину тела Кайовы. Труп вверх ногами засел под острым углом в иле — ни дать ни взять ныряльщик, который головой вперед бросился с высокой вышки. Какое-то время взвод мог только пораженно смотреть. Но вот Митчелл Сандерс кивнул и сказал:
— Давайте заканчивать.
И они схватили мертвеца за ноги и с силой потянули, потом потянули еще, и через минуту Кайова выскользнул на поверхность. У него отсутствовал кусок плеча; руки, грудь и лицо были изорваны шрапнелью.
— Могло быть и хуже, — обронил Генри Доббинс.
А Дэйв Дженсен спросил:
— И как же, приятель? Скажи мне — как?
Стараясь не глядеть в лицо покойнику, они осторожно отнесли его к сухому месту, где и положили. Тряпками они стерли грязь. Крыс Кайли обыскал его карманы и сложил его личные вещи в пластиковый пакет. Затем этот пакет он примотал к запястью Кайовы, после чего по рации вызвал вертолет.
Остальные разошлись, постарались найти, чем заняться: одни курили, другие открывали банки сухого пайка, третьи просто мокли под дождем.
Все испытывали облегчение, что справились с задачей. Теперь впереди замаячила надежда найти какую-нибудь хижину или заброшенную пагоду, где можно будет раздеться и выжать одежду, а может, даже развести костер. Всем было жаль Кайову. А еще они испытывали своего рода душевный подъем, тайную радость, потому что остались живы и потому что даже дождь лучше, чем чтобы тебя засосало в дерьмо. В конце концов, всё решает слепой случай, везение.
Эйзр сел рядом с Норманом Боукером.
— Слушай, — начал он, — я про те глупые шутки… я ничего такого не имел в виду.
— Мы все болтаем разное.
— Да, но когда я увидел парня, то почувствовал… даже не знаю… словно он нас слышал.
— Не слышал.
— Наверное, нет. Но я почти виноватым себя ощутил… точно, если бы я держал рот на замке, ничего такого не стряслось бы. Точно это моя вина.
Норман Боукер смотрел на размокшее поле.
— Это ничья вина, — вздохнул он. — И всех сразу.
Посреди поля старший лейтенант Джимми Кросс сидел на корточках в жиже, почти полностью в нее погрузившись. Мысленно он раз за разом переписывал письмо отцу Кайовы. На сей раз получилось безликое. Офицер отстраненно выражает соболезнования. В извинениях нет необходимости, поскольку, в сущности, это просто дурацкая случайность, а война полна дурацких случайностей, и вообще ничто не может такого извинить. И это правда, думал он. Чистая правда.
Лейтенант Кросс глубже ушел в грязь, черная вода стояла теперь у его горла, и попытался сказать себе, что это правда.
Рядом с ним, в нескольких шагах левее, юный солдатик все еще искал фотокарточку своей девушки. Все еще вспоминал, как убил Кайову.
Мальчишке хотелось признаться. Он хотел рассказать лейтенанту, как среди ночи достал фотографию Билли и передал Кайове, а потом включил фонарик, и как Кайова прошептал: «Ха, а она милашка», и как на мгновение в свете фонарика лицо Билли вспыхнуло, и как сразу затем вокруг них взорвалось поле. Это из-за фонарика. Он был как мишень, светящаяся в темноте.
Солдатик посмотрел на небо, потом на Джимми Кросса.
— Сэр? — окликнул он.
Дождь и туман наползали на поле огромной серой стеной серости. Где-то поблизости зарокотал гром.
— Сэр, — произнес мальчишка, — я должен кое-что сказать…
Но лейтенант Джимми Кросс не слушал. Закрыв глаза, он все глубже погружался в нечистоты, позволяя чертову полю себя забрать. Он откинулся на спину и закачался в вонючей жиже.
Когда умирает человек, положено винить кого-то или что-то. Джимми Кросс это понимал. Можно винить войну. Можно винить идиотов, которые войну развязали. Можно винить Кайову за то, что на нее пошел. Можно винить дождь. Можно винить реку. Можно винить поле, грязь, климат. Можно винить врага. Можно винить артиллерийские снаряды. Можно винить людей, которые поленились прочесть газету, которым наскучили ежедневные сообщения о числе погибших, которые переключают каналы при одном только упоминании политики. Можно винить целые народы. Можно винить Бога. Можно винить производителей оружия или Карла Маркса, злую судьбу или старика в Омахе, забывшего проголосовать.
Но посреди поля причины всегда непосредственные. Минутная небрежность, или ошибочное суждение, или обычная глупость имеют последствия, которые длятся вечно.
Джимми Кросс долго лежал в грязи. Приближаясь с востока, нарастал за облаками гул вертолета, но он не обращал на это внимания. Все еще не открывая глаз, сидя в дерьме, он позволил себе
Литературная форма
Пора объясниться. Да, мне сорок три года, и теперь я писатель, и когда-то давным-давно я воевал в провинции Куангнгай.
Почти всё остальное вымышлено.
Но это не игра. Это литературная форма. Здесь и сейчас, описывая вымышленного себя, я думаю обо всем, что хотел бы сказать, объяснить, почему эта книга написана именно так. Например, я хочу сказать вам вот что: двадцать лет назад я видел, как человек умирает на тропе у деревни Ми Кхе. Я его не убивал, но, понимаете, я был там, и мое присутствие — достаточная вина. Я помню его лицо, которое было отнюдь не симпатичным, потому что челюсть была у него в глотке, и помню, как чувствовал груз ответственности и вины. Я винил себя. И по праву, потому что я там был.
Но послушайте. Даже
Я хочу, чтобы вы испытали то же, что и я. Я хочу, чтобы вы знали, почему истина, заключенная в рассказе, иногда правдивее истины случившегося.
Вот истина случившегося. Некогда я был солдатом. Было много трупов, реальных трупов с реальными телами, но тогда я был молод и боялся смотреть. А сейчас, двадцать лет спустя, мне остаются только безликая ответственность и безликое горе.
Вот вам истина, заключенная в рассказе. Он был худощавый, мертвый, почти изящный парень лет двадцати. Он лежал на красной глинистой тропе возле деревушки Ми Кхе. Челюсть была у него в глотке. Один глаз был закрыт, на месте другого — дыра в форме звезды. Я его убил.
Поделиться книгой: