Помоги проекту - поделись книгой:
Наверное, суть историй в том, что они создают эффект присутствия.
Я могу рассмотреть то, чего никогда не видел. Я могу наделить лицами горе и любовь, жалость и Бога. Я могу быть храбрым. Я могу снова заставить себя
— Скажи правду, папа, — спросит Кэтлин, — ты когда-нибудь убивал людей?
И я смогу честно ответить:
— Конечно, нет.
Или я смогу честно ответить:
— Да.
Возвращение на поле
Через несколько месяцев после того, как был закончен рассказ «Посреди поля», я поехал с дочерью во Вьетнам, где мы вернулись на место гибели Кайовы и где я искал то ли прощения, то ли толики благодати или чего-то еще, что способна дать земля. Поле никуда не исчезло, пусть и оказалось не таким, как мне помнилось. Гораздо меньше, подумал я, и совсем не такое страшное, и в ярком солнечном свете трудно было себе представить, что случилось тут двадцать с лишним лет назад. Если не считать нескольких топких мест у самого берега, кругом — сушь. Никаких призраков прошлого я не нашел, просто травянистое поле. Здесь царил мир. Порхали желтые бабочки. Дул ветерок. Раскинулось голубое небо. У самой реки два старых крестьянина, стоя по щиколотку в воде, подправляли ту самую насыпь, на которую мы положили труп Кайовы, вытащив его из грязи. Было тихо. Помнится, в какой-то момент один из крестьян выпрямился и, прикрывая рукой глаза от солнца, уставился на нас через поле, потом вытер лоб и вернулся к работе.
Я стоял, скрестив на груди руки, чувствуя, как давит на меня пережитое. Поразительно, двадцать лет минуло!
Позади меня был припаркован джип, в котором меня ждали моя дочь Кэтлин и прикомандированный к нам переводчик. Я слышал, как они негромко переговариваются. Они уже успели подружиться. Ни один из них, думал я, не понимает, зачем всё это, почему я требовал найти это место. Нам пришлось два часа трястись из города Куангнгай под жарким августовским солнцем по ухабистым проселочным дорогам, и в конце пути — пустое поле черт знает где.
Достав фотоаппарат, я сделал пару снимков, потом замер, глядя на поле.
Некоторое время спустя Кэтлин, выбравшись из джипа, подошла и стала рядом со мной.
— Знаешь, что я думаю? — сказала она. — Думаю, это место воняет. Пахнет, как… Боже, даже не знаю как. Пахнет гнилью.
— Уж точно. Кому, как не мне, знать.
— Так когда поедем?
— Уже скоро, — ответил я.
Она открыла было рот, но осеклась. Нахмурившись, она с секунду смотрела на поле, потом пожала плечами и вернулась в джип.
Кэтлин как раз исполнилось десять, и поездка была своего рода подарком на день рождения: показать ей мир, дать увидеть частицу отцовского прошлого. И она неплохо справлялась, гораздо лучше меня, и за первые две недели ни разу не пожаловалась, пока мы объезжали обязательные достопримечательности. Мавзолей Хо Ши Мина в Ханое. Образцово-показательная ферма под Сайгоном. Туннели Ку Чи[36]. Памятники культуры и важные правительственные учреждения. И все это время Кэтлин как будто упивалась экзотикой, с радостью пробовала диковинные блюда и рассматривала неведомых животных, и даже скучные переезды сносила с добродушной терпимостью. Однако при всем этом казалась немного озадаченной. Война для нее была такой же далекой, как пещерные люди и динозавры.
Однажды утром в Сайгоне она спросила, зачем всё это было.
— Ну, вся эта война, почему люди так друг на друга злились?
Я покачал головой.
— Я бы не сказал, что злились. Просто одни хотели одного, другие — другого.
— А чего хотел ты?
— Ничего, — ответил я. — Остаться в живых.
— И всё?
— Да.
Кэтлин вздохнула.
— Все равно не понимаю. То есть, как ты вообще тут очутился?
— Не знаю, — сказал я. — Потому что должен был.
— Но почему?
Я старался найти для нее хоть какой-нибудь ответ, но в итоге просто пожал плечам.
— Загадка, пожалуй. Понятия не имею.
До конца того дня она была очень тихой, но вечером, как раз перед тем, как ложиться спать, Кэтлин положила руку мне на плечо.
— Знаешь что? Ты ведь иногда бываешь довольно странным, верно?
— Да не особо, — отозвался я.
— Еще как. — Она убрала руку и, нахмурившись, серьезно посмотрела на меня. — Взять хотя бы эту поездку. Столько лет назад случилась какая-то глупость, а ты никак ее не забудешь.
— Это плохо?
— Нет, — сказала дочь. — Это странно.
Во вторую неделю августа, под конец нашей поездки, я договорился завернуть в Куангнгай. Туристические красоты — это здорово, но мне хотелось показать дочери места, которые я видел солдатом. Я хотел показать ей Вьетнам, который не давал мне спать по ночам: тенистую тропу у деревни Ми Кхе, грязный старый свинарник на полуострове Батанган. Но времени у нас было немного, и приходилось выбирать, и в конце концов я решил отвезти ее на этот клочок земли, где погиб мой друг Кайова. Это представлялось уместным. А кроме того, у меня тут было дело.
Теперь, глядя на поле, я задумался, а не совершил ли ошибку? Всё тут было слишком обыденным. Стоял тихий солнечный день, и поле было не таким, каким я его помнил. Мысленно я рисовал себе лицо Кайовы и его улыбку, но воспоминания вызвали лишь неловкость.
За моей спиной раздался смешок Кэтлин — переводчик показывал ей фокусы.
Порхали птицы и бабочки, тихо шелестела трава. Где-то под землей, без сомнения, еще лежали свидетельства нашего пребывания тут: фляжки и бандольеры, миски и ложки. Это маленькое поле, думал я, столько всего поглотило. Моего лучшего друга. Мою гордость. Мою веру в себя как в человека с толикой собственного достоинства и мужества. А ведь тогда я ничего не испытывал. Вообще ничего. После той страшной ночи я утратил нечто очень важное, лишился иллюзий; все юношеские устремления и надежды засосало в грязь. Прошли годы, но я не стал прежним, я изменился навсегда. Я редко чувствую грусть, жалость или страсть. И причина всего — в этом поле. Здесь я умер и родился вновь, уже совсем другим. Двадцать лет это поле служило для меня воплощением всех ужасов и пошлости, которые мне довелось пережить во Вьетнаме.
Ныне оно предстало передо мной таким, каким было в реальности. Унылым, ничем не примечательным клочком земли. Я спустился к реке, стараясь отыскать особые приметы, но узнал лишь небольшой холмик, где тем вечером устроил себе командный пост Джимми Кросс. И всё. Некоторое время я смотрел, как два старых крестьянина трудятся под палящим солнцем. Я сделал еще три или четыре снимка, помахал крестьянам, затем повернулся и пошел назад к джипу.
Кэтлин чуть заметно кивнула.
— Надеюсь, ты хорошо провел время, — сказала она.
— Да.
— Теперь нам можно поехать?
— Через минуту, — произнес я. — Потерпи еще немного.
В багажнике джипа я нашел небольшой матерчатый сверток, который привез из Штатов.
Глаза Кэтлин сузились.
— Это еще что?
— Вещи, — ответил я.
Она вновь глянула на сверток, потом выпрыгнула из джипа и пошла за мной в поле. Мы миновали командный пост Джимми Кросса, то место, где ушел под вязкую жижу Кайова, и выбрались к реке. Я снял кроссовки и носки.
— Ладно, о’кей, — сказала Кэтлин. — Что тут происходит?
— Окунусь по-быстрому.
— Где?
— Прямо тут, — ответил я. — Стой, где стоишь.
Она смотрела, как я разворачиваю сверток. Внутри были старые мокасины Кайовы.
Я разделся до трусов, снял часы и зашел в реку. Вода была теплой, и я сразу узнал ощущение жирного, податливого илистого дна. Река тут была дюймов восемь глубиной.
Кэтлин как будто нервничала. Прищурившись, она внимательно следила за мной, потом вдруг невольно всплеснула руками.
— Послушай, это глупо. Тут даже окунуться негде. Как ты там собираешься плавать?
— Уж как-нибудь.
— Но это же не… черт, это же даже не вода, это жижа какая-то!
Зажав нос, она смотрела, как я захожу в илистую воду по колено. Приблизительно тут, решил я, Митчелл Сандерс нашел рюкзак Кайовы. Я опустился — сначала на корточки, потом сел. И снова пришло то ощущение узнавания. Вода дошла мне до середины груди — зеленовато-бурая, почти горячая. По поверхности скользили водомерки. Прямо тут, как раз тут, подумал я. Подавшись вперед, я воткнул мокасины в мягкий ил на дне, дал им выскользнуть из руки. Со дна на поверхность поднялись пузырьки. Я пытался подобрать уместные слова, что-нибудь значительное и проникновенное, но на ум ничего не шло.
Я глянул на поле.
— Ну, — наконец выдавил я. — Вот оно как.
Собственный голос меня удивил: из горла у меня вылетел какой-то хриплый, скрипучий звук, полный эмоций, о которых я даже не подозревал. Я хотел сказать Кайове, что он был отличным другом, лучшим на свете, но сумел лишь ударить по воде кулаком.
От яркого солнца хотелось зажмуриться. Минуло двадцать лет, а мнилось, будто это было вчера. Или никогда. Вероятно, в тот день частичка меня утонула вместе с Кайовой, но сейчас, два десятилетия спустя, почти выбралась. Жаркий полдень, ласковое августовское солнце, и война позади. Несколько мгновений я не мог заставить себя пошевелиться. Так бывает, когда просыпаешься от летней дремы, чувствуешь себя ленивым и вялым, и мир понемногу формируется вокруг тебя.
В пятидесяти метрах от меня на насыпи стоял старый крестьянин и смотрел на меня. Лицо у него было темным и серьезным. Пока мы, не шевелясь, глядели друг на друга, я ощутил, как что-то в моем сердце закрывается, а что-то другое распахивается. На секунду я задумался, не подойдет ли старик, чтобы обменяться со мной парой военных баек, но он только схватил лопату и поднял над головой, и какое-то время держал так торжественно и мрачно, словно это флаг, затем опустил лопату, сказал что-то своему товарищу и начал копать сухую, неподатливую землю.
Встав, я вышел из воды.
— Ну и перепачкался же ты, — промолвила Кэтлин. — На тебе столько грязи… Ты как… Вот подожди, маме скажу, она, наверное, тебя в гараж спать отправит.
— Ты права, — ответил я. — Лучше не говори.
Надев кроссовки, я взял за руку дочь и повел ее через поле к джипу. От земли волнами поднимался жар.
У самого джипа Кэтлин повернулась и окинула взором поле.
— Тот старик на тебя злится?
— Надеюсь, что нет.
— А выглядит так, будто злится.
— Нет, — сказал я. — С этим покончено.
Призраки врага
Я дважды был ранен. В первый раз меня зацепило под Трибинем: тогда меня отбросило к стене пагоды, я отлетел от нее, развернулся и в конечном итоге очутился на коленях у Крыса Кайли. Мне повезло, ведь Крыс был санитаром. Он наложил мне повязку и велел не шевелиться, а после побежал туда, где кипело сражение.
Долгое время я лежал совершенно один, слушая шум схватки и думая: «Меня подстрелили, меня подстрелили!» Пожалуй, в детстве я видел слишком много фильмов с Джином Отри[37]. Я бы даже улыбнулся, вот только мне пришло в голову, что я могу умереть. По большей части это был просто страх, но я чувствовал себя как-то странно: то ли меня подташнивало, то ли я куда-то уплывал, а затем у меня возникло ощущение, что я тону, уши заложило, точно я ушел под воду. Слава Богу, Крыс Кайли не забывал обо мне. Время от времени, наверное, раза четыре в общей сложности, он прибегал проверить, как я. А ведь это требовало смелости. Бой шел беспорядочный, ребята носились и палили наугад, перегруппировывались и снова куда-то мчались, грохотали выстрелы, рвались снаряды, но Крыса Кайли это не пугало.
— Не паникуй, — говорил он мне, — просто дырка в боку. Пуля по касательной прошла… Пустяки, если нет беременности.
Он сорвал повязку, наложил свежую и велел мне прижать ее ладонью.
— Посильней надави, — сказал он. — И за младенца не волнуйся.
И убежал.
Когда бой окончился и прилетел вертолет забрать меня и двух мертвых ребят, почти стемнело.
— Счастливого пути, — сказал Крыс.
Он помог мне забраться в вертолет и постоял с минуту рядом. А потом сделал нечто странное. Наклонившись, он коснулся головой моего плеча и почти меня обнял. Для Крыса Кайли это было что-то новенькое.
По пути в Чу-Лай я лежал, ожидая, когда грянет боль, но на самом деле почти ничего не чувствовал. Рука пульсировала и то не слишком сильно. Даже в госпитале было не так уж скверно.
Когда двадцать шесть дней спустя, в середине декабря, я вернулся в роту «Альфа», Крыс Кайли уже был ранен и отправлен в Японию, и его сменил новый санитар по имени Бобби Джордженсон. Джордженсону было далеко до Крыса Кайли. Он был зеленым, некомпетентным и перепуганным. Поэтому, когда меня подстрелили второй раз — в ягодицу на Сонг Тра Бонг, сукиному сыну понадобилось почти десять минут, чтобы набраться смелости и ко мне подползти. К тому времени я потерял сознание от боли. Позднее выяснилось, что я едва не умер от шока. Бобби Джордженсон про шок не знал, или если знал, то забыл от страха. И, что еще хуже, он напортачил с мерами первой помощи, и несколько недель спустя задница у меня начала гнить. Кожа и мясо с филейной части можно было практически сковыривать ногтями.
У меня развивалась гангрена. Месяц я провел лежа пластом на животе. Я не мог ни ходить, ни сидеть, я не мог спать. Я все время видел перед собой белое от страха лицо Бобби Джордженсона: глаза навыкате, губы подрагивают, а над верхней — нелепая поросль усов. Когда меня подлатали, я, снова обретя способность думать о чем-то, кроме боли, много времени потратил на размышления о том, как бы ему отплатить.
Небольшое ранение может стать поводом для толики гордости. Подстреленный бедолага должен иметь возможность хотя бы об этом потрепаться. Рассказать, как ощутил удар, точно кулаком, как из легких словно бы весь воздух вышел, как закашлялся. Заявить, мол, и десять лет спустя будет слышать звук выстрела и чувствовать вонь, идущую от него самого. Поведать, что думал и видел сразу после того, как схватил пулю, как его взгляд сосредоточился на крошечном белом камешке или на травинке и как он пробормотал: «Боже, это же последнее, что я увижу, этот камешек, эту травинку…» И как ему хотелось заплакать.
Впрочем, гордость — неподходящее слово. Подходящего слова я вообще не знаю. Я знаю только, что не стоит испытывать неловкости. Или унижения.
Медсестры говорили про опрелости от подгузников — какая-то профессиональная шутка, наверное. Но из-за нее я ненавидел Бобби Джордженсона так, как некоторые ребята ненавидели вьетконговцев, нутром ненавидел, — такая ненависть преследует тебя даже во сне.
Надо полагать, начальство решило, что меня достаточно часто подстреливали. В конце декабря, когда меня выпустили из 91-го Эвакуационного госпиталя, меня перевели в штабную роту С-4, в отдел батальонного снабжения. По сравнению с джунглями это было теплое местечко. У нас были смены и распорядок дня. Был клуб для рядового состава с пивом и киношкой, иногда там даже выступали живьем артисты, — неспешная тыловая бодяга. Впервые за несколько месяцев я почувствовал себя в относительной безопасности. База располагалась на большом холме сразу за трассой 1, со всех сторон ее окружали рисовые поля, а между базой и полями были укрепленные бункеры и смотровые вышки, сигнальные мины натяжного действия и уйма колючей проволоки. Конечно, все равно можно было погибнуть, ведь раз в месяц базу накрывало минометным огнем, но умереть можно и на трибуне стадиона «Мет» в Миннеаполисе во время бейсбольного матча, напряжение растет, Хармон Килбрю готовится к броску…
Поделиться книгой: