Октябрьское вооруженное восстание в Петрограде

Мероприятия правительства и его органов в этом отношении свелись к следующему: сначала начальником штаба Петроградского военного округа генералом Багратуни было предъявлено Военно-революционному комитету ультимативное требование отменить приказ частям гарнизона о недействительности приказов штаба Петроградского военного округа. — Затем штабом Петроградского военного округа были изданы следующие два приказа, аннулирующие распоряжения, отданные Военно-революционным комитетом.

Не ограничиваясь этим, правительство начало стягивать в Петроград войска, на которых имело основание рассчитывать, т. е. юнкеров и «ударные части», не только в самом городе, но из Петергофа, Гатчины, Ораниенбаума, Павловска и даже из Киева, и в ночь с 23 на 24 почувствовало себя настолько сильным, что решилось закрыть большевистские газеты «Солдат» и «Рабочий Путь» и объявило, что против редакторов этих газет и авторов помещенных в них статей, призывающих к восстанию, возбуждается уголовное преследование. Прокурору судебной палаты в то же время было приказано немедленно подвергнуть аресту всех большевиков — участников июльского движения, выпущенных под залоги.

Далее последовал приказ о разведении всех мостов через Неву, кроме Дворцового, отданного под охрану юнкеров. Юнкерским же патрулям было предписано останавливать на улице все автомобили и пустые препровождать в штаб округа; караулами были оцеплены все важнейшие учреждения; войска, предназначенные для охраны Зимнего дворца, стянуты были туда. Все телефоны Смольного института были выключены, и ВЦИК был переведен в штаб округа.

К вечеру 24-го начались уже вооруженные столкновения около мостов с частями Военно-революционного комитета, не допускавшими разведения мостов.

Военно-революционный комитет, взяв власть, должен был обеспечить Петроград от каких бы то ни было нападений с тыла; внутри сначала решено было не наступать, а ожидать нападения со стороны правительства. Вслед за этим был дан приказ комиссарам Военно-революционного комитета в полках, чтобы они немедленно представили доклады о состоянии принятых ими полков (в революционном отношении). В полученных 21 и 22 числа докладах большинство комиссаров указывали, что полки решительно и бесповоротно стоят на стороне Петроградского Совета и постановили своей собственной вооруженной силой вырвать власть у Керенского и передать ее Петроградскому Совету.

Таким образом, эти донесения дали возможность Военно-революционному комитету подсчитать свои силы, после чего Военно-революционный комитет дал войскам директиву пока оборонительного характера. Военно-революционный комитет полагал, что враг сам первый перейдет в наступление. Оборону при этом имелось в виду организовать так, чтобы сторонники правительства разбили свой лоб о мощь революционных сил. С этой целью были поставлены усиленные патрули по всему городу. Каждой воинской части был дан приказ охватить районы расположения, обеспечив при помощи броневиков невозможность выступления наиболее реакционных войсковых частей (казаков в первую очередь), т. е. разместить броневики по стратегическим пунктам. Далее была вызвана надежная кавалерия для патрулирования. Этими мерами Военно-революционный комитет обратил весь Петроград в военный лагерь.

— Красная гвардия была приведена в боевое положение раньше полков. Она заняла важнейшие ответственнейшие стратегические пункты. Она сменила прежнюю оборону Смольного. В районах ею были взяты под охрану заводы и все общественные учреждения. Подготовка началась еще 22 и 23 октября. Каждый винтик революционной силы был приведен в движение и поставлен на соответствующее место. Из Кронштадта и Гельсингфорса вызваны были моряки и боевые суда. Стоявшие около Петрограда суда: крейсера «Аврора», «Заря Свободы» — включены в цепь операции, а моряки «Авроры», которые охраняли Зимний дворец, были вполне подготовлены.

Потрясая воздух угрозами уничтожить большевиков, Временное правительство принялось за мобилизацию своих сил. Многообещающие речи и предпринятые мероприятия все же носили все признаки нерешительности.

Правительство еще за несколько дней до этого вызвало из Петергофа и Ораниенбаума юнкеров и поместило их в Зимнем дворце. Юнкера петроградских военных училищ также были приведены в боевую готовность и частью переведены в Зимний дворец. 22 октября юнкерская охрана в Зимнем дворце была усилена юнкерскими отрядами Михайловского, Владимирского и Павловского училищ. На площадь стянуты английские броневики с английской же прислугой. 22 октября караул матросов с «Авроры» отказался дальше охранять правительство Керенского и был заменен юнкерским караулом. Был введен взвод артиллерии Михайловского военного училища с пушками. Павловскому военному училищу помешала выступить солдатская команда училища. В этом ей помог огнеметно-химический батальон.

Навстречу прибывающим в Петроград для поддержки Временного правительства войскам были высланы агитаторы, остановившие в значительной степени это продвижение, а к Смольному начали двигаться отряды верных революции солдат и Красной гвардии. Одновременно Военно-революционным комитетом было выпущено следующее обращение к частям:

«Петроградскому Совету Рабочих и Солдатских Депутатов грозит опасность из окрестностей: ночью контрреволюционные заговорщики пытались вызвать юнкеров и ударные батальоны. Закрыты газеты «Солдат» и «Рабочий Путь».

Предписываем вам привести полк в положение боевой готовности и ждать дальнейших распоряжений. Всякое промедление или неиспользование приказа будет считаться изменой революции.

За председателя Подвойский

Секретарь Антонов»

Соглашательский ВЦИК настолько растерялся, что сразу выпустил из своих рук все нити руководства, управления и контроля происходящего. В Смольном в последний раз 22–23 октября видели бегавших без толку Н. С. Чхеидзе и Ф. И. Дана с искаженными от растерянности и испуга лицами. На них как-то не обращали внимания, как на выброшенную ненужную вещь.

Военная власть и правительство, оставшиеся без всякой поддержки со стороны ВЦИК, потеряли, таким образом, и последнюю моральную и общественную поддержку, на которую они опирались. Ослепление их было таково, что ставшее уже почти фактом восстание пролетариата было в глазах правительства только вспышкой отдельных групп, которая не будет поддержана войсковыми частями, вызванными на помощь правительству. Между тем таковых в то время почти уже не существовало, за исключением нескольких батальонов и школ, стянутых к Зимнему дворцу.

Военно-революционный комитет заседал в Смольном непрерывно. Нужно было разрешить множество вопросов, связанных с восстанием, необходимо было сразу же озаботиться о продовольствии в дни восстания, о транспорте и т. д. Беспрерывная цепь товарищей являлась за приказаниями, инструкциями и советами. Сюда вызван был штаб Красной гвардии. Ему был отдан приказ озаботиться вооружением всего рабочего класса Петрограда. В артиллерийские склады и управления были посланы комиссары. Все оружейные и артиллерийские склады вместе с Петропавловской крепостью по распоряжению Военно-революционного комитета были взяты в свои руки ячейками военной организации. Комиссаром Петропавловской крепости был назначен тов. Благонравов. Он отстранил коменданта крепости, назначенного Временным правительством. Комиссарами в первую голову была организована строгая охрана снарядных и пороховых заводов и складов.

Комитеты Путиловского, Патронного, Трубочного и других заводов были вызваны тоже в Смольный и получили инструкции на случай попытки взрыва этих заводов со стороны контрреволюции.

Все входы в Петропавловскую крепость и артиллерийские оружейные склады были в руках членов военной организации.

Контроль над выездом и въездом в Петроград находился в руках комиссаров Военно-революционного комитета. Приняты были также меры против мобилизаций правительственных сил под видом митингов, собраний и т. д.

Два дня власти Военно-революционного комитета показали, что в распоряжении правительства сил очень немного и что, следовательно, Военно-революционный комитет должен переменить решение: не ожидать нападения, а самому, имеющимися у него средствами, ликвидировать правительство. Поэтому немедленно был выработан план занятия Зимнего дворца и ареста правительства. Чтобы правительство не могло снова развести мосты, ключи от них были собраны в помещении полкового комитета Гренадерского полка.

Застава Павловского полка на Марсовом поле близ Миллионной в час ночи заметила карету, сопровождаемую эскадроном кавалерии. Ввиду того что заставе не дано было права останавливать и проверять проезжающих, карета была пропущена. Есть основания полагать, что в ней находился Керенский. Во всяком случае, установлено, что на заседании 23-го в Зимнем дворце он был и, выехав оттуда в 1 час ночи, более не возвращался.

По плану Зимний дворец предполагалось окружить во время заседания правительства. Если бы правительство не сдалось, решено было заставить его огнем с крейсеров «Аврора» и «Заря Свободы», а также стрельбой в упор с верков Петропавловской крепости сдать власть пролетариату.

Военно-революционный комитет решил поднять на восстание в первую очередь самые стойкие части. Центр наступления должен был составить Петроградский полк, а фланги — левый: Кексгольмский гвардейский полк и 2-й Балтийский флотский экипаж, имея за собою Егерский и Измайловский полки; правый: Павловский полк вместе с Красной гвардией. На Финляндский и 180-й полк возложены были задачи обеспечить Васильевский остров и держать в своих руках все переправы через Неву. На Гренадерский полк и огнеметно-химический батальон возложены были операции на Петроградской стороне, занятие там всех стратегических пунктов, Троицкого моста, всех переправ на Петроградскую сторону через Неву и ликвидация возможных контрреволюционных выступлений там. На Московский полк и на Красную гвардию Выборгской стороны возлагалась оборона Литейного моста и всех переправ на Выборгскую сторону, а также занятие Финляндского вокзала. Им же, как и Гренадерскому полку, было поручено выдвинуться авангардом к Белоострову, дабы не дать правительству возможности продвинуть со стороны Финляндии какие-нибудь части с неясной для Военно-революционного комитета физиономией.

В центральном участке были Литовский, Волынский, части Павловского и Преображенского полков. Остальная же масса Литовского, Волынского, 1-го западного, Гвардейского полков и 6-го саперного батальона получила задачу обороны всех подступов к Смольному институту на случай, если бы правительственные войска прорвали цепь, окружающую Зимний дворец, или на случай прибытия войск откуда-нибудь из окрестностей. Части Измайловского и Петроградского полков были выдвинуты на охрану подступов к Петрограду со стороны Варшавской и Балтийской железных дорог и Нарвского шоссе.

Военно-революционный комитет поручил руководство операциями трем своим членам: Антонову-Овсеенко, Чудновскому и Подвойскому, причем на тов. Подвойского возложено общее направление сил, действующих против дворца, тов. Чудновский был направлен непосредственно к цепям, тов. Антонов-Овсеенко — на «Аврору». Тройка решила начать наступление на Зимний дворец в ночь на 25 октября. Но неизбежная задержка, недостаточно организованное управление войсками, недостаток связи и многие другие обстоятельства позволили начать первое продвижение войск к Зимнему дворцу только в 6–7 часов утра 25 октября.

Ночью были занята вокзалы, мосты, электрическая станция, телеграфное агентство. Утром на Николаевском вокзале поймали и привели в Смольный партию юнкеров, которые окружным путем на грузовике сумели пробраться из Зимнего и направлялись за продовольствием и снаряжением. Некоторые товарищи из находившихся в то время в Смольном предлагали расправиться с ними как можно круче, чтобы дать острастку остальным. Большинство же считало, что юнкера являются только орудием в руках авантюристов и что по отношению к ним мягкость даст большие результаты, ибо покажет, что новая власть настолько сильна, что не считает для себя большим минусом прибавление в стане своих врагов нескольких человек. Мальчуганы, ожидавшие над собой кровавой расправы, были этим несказанно удивлены, шумно выражали свою радость и всю дорогу рассказывали своим конвоирам, что с них взято обещание защищать правительство до последней капли крови, но что у последнего сил в сущности очень мало и в конечном результате эти силы будут истреблены.

Цепь сжималась, но операции значительно замедлялись тем обстоятельством, что управление наступавшими войсками находилось в различных местах. Приказания приходилось передавать через самих ответственных работников. Наконец, решено было перебросить общее руководство в Петропавловскую крепость. Штабу правого сектора дано было распоряжение поместиться в казармах Павловского полка, левому сектору — в Балтийском экипаже, штабу центра — находиться в непосредственной близости наступающих цепей.

Войска с нетерпением ждали удара на Зимний, и каждая проволочка вызывала сильный ропот и возмущение. Передовые цепи горели нетерпением и беспрерывно требовали приезда руководителей и объяснения причин задержки.

В Петропавловской крепости подготовка к бою к 15 часам была закончена. Орудия стояли на своих местах, снаряды были поднесены. С минуты на минуту ожидали решительных распоряжений. Задерживала только «Аврора», ожидавшая подхода кронштадтских моряков. Цепи нервничали. Руководителям восстания приходилось десятки раз бывать на позициях и в каждой цепи доказывать, что задержка происходит потому, что в самом процессе наступления приходится организовываться, накапливать силы, в то же время группируя их распределяя и перераспределяя.

На последнем совещании решено было перед штурмом послать в Зимний дворец парламентеров с предложением правительству очистить дворец, сдать оружие и самим сдаться на милость Военно-революционного комитета. Ультиматум был передан во дворец. Через условные 20 минут ответ не был получен. Военно-революционный комитет сжал еще сильнее кольцо войск вокруг дворца. «Аврора» все еще не открывала огня. Революция стремилась по возможности избежать кровопролития. Было же условлено, что если в течение 20 минут не последует ответа, «Аврора» первая откроет огонь, моряки высадятся на набережную, а красногвардейские части, по орудийному сигналу, штурмом бросятся на Зимний дворец.

Совсем стемнело. Войска приходили в отчаяние, все сильнее и сильнее нервничали, не слыша орудий. Они требовали вести их немедленно к решительной схватке. Дворец был сжат вооруженным кольцом. Судьба его была решена. Во дворец была прислана еще делегация во главе с тов. Чудновским с последним предложением сдаться.

В штабах считали минуты. Парламентеры не возвращались. Солдаты в цепи недоумевали, почему их не ведут на штурм, но в это время с «Авроры» сообщили, что парламентеры задержаны в Зимнем дворце. Открывать огонь из орудий было рискованно, — заложники могли быть расстреляны.

Войска теряли всякое терпение и сами собой продвигались вплотную к площади дворца, затевая редкую перестрелку с защитниками Зимнего. Силы, бывшие в распоряжении правительства, часть которых находилась в Генеральном штабе и на Дворцовой площади, были втянуты за баррикады во двор Зимнего дворца. С раннего утра юнкера и георгиевцы перетащили от Генерального штаба сложенные там штабели дров и устроили глубокий сектор баррикад, закрывающих все входы и ворота в Зимний дворец. В баррикадах были искусно размещены пулеметы. Все подступы вливающихся на Зимнюю площадь улиц находились в сфере их огня. Дворцовый мост со стороны, прилегающей ко дворцу, находился еще в руках юнкеров, со стороны же Адмиралтейства и на Васильевском острове — в руках матросов, кексгольмцев, финляндцев и Красной гвардии. Кексгольмский полк, 2-й Балтийский и Гвардейский экипажи моряков, под нажимом солдат, продвинулись к ограде сада дворца, в голову Александровского сада. На улице Благородного Собрания за Полицейским мостом группы этих же частей прикрывали взвод зенитной артиллерии; с Морской улицы вход на площадь Зимнего дворца занимали броневики, под прикрытием павловцев и Красной гвардии Петроградского и Выборгского районов. Главный отряд Павловского и Преображенского полков продвинулся до Зимней канавки и замыкал выходы с площади Зимнего дворца. Все это опиралось с левого фланга и в центре на резервы Егерского, Семеновского и Волынского полков.

Буржуазия пыталась создать в тылу восставших цепей демонстрации. Она собирала у «Вечернего Времени», против Гостиного двора, кучки народа и распиналась за «непролитие братской крови». Но твердое боевое настроение солдат отбило охоту к каким-нибудь выступлениям. Матросы, солдаты, красногвардейцы, патрулируй, арестовывали генералов, высших чиновников, титулованную знать, причем, когда попадались всем известные защитники низвергаемого строя, массы приходили в ярость и требовали их немедленной казни. Но руководители останавливали готовые совершиться самосуды. Таким образом арестован был начальник штаба Петроградского военного округа князь Багратуни. Матросы сняли его с извозчика вместе с помощником военного министра, князем Тумановым, и хотели тут же расстрелять, однако, успокоившись, отправили их в Петропавловскую крепость.

В Зимнем дворце в это время росла растерянность. Временное правительство находилось в полном смятении — то совещалось, то безнадежно ждало помощи от исчезнувшего Керенского. Бывший министр торговли и промышленности Пальчинский, который был назначен Временным правительством помощником уполномоченного по обороне Петрограда, обманывал и правительство и юнкеров, все время утверждая, что подкрепления идут, о чем им якобы получаются сведения.

В 21 час с Петропавловской крепости и с крейсера «Аврора» было сделано по дворцу несколько холостых выстрелов. Это послужило сигналом к общей усиленной перестрелке, которая продолжалась до 22 часов. Женский ударный батальон первый не выдержал огня и сдался. В 23 часа затихшая было вследствие этого перестрелка возобновилась вновь. Матросы, красногвардейцы и солдаты ринулись вперед.

Это был героический момент революции, прекрасный, незабываемый. Во тьме ночной озаренные бледным, затуманенным дымом, светом и кровавыми мечущимися молниями выстрелов, со всех прилегающих улиц и из-за ближайших углов, как грозные, зловещие тени, неслись цепи красногвардейцев, матросов, солдат, спотыкаясь, падая и снова поднимаясь, но ни на секунду не прерывая своего стремительного ураганоподобного потока.

Когда смолкли дикие завывания и грохот трехдюймовок и шестидюймовок с Петропавловской крепости, в воздухе, заглушая сухую непрерывную дробь пулеметов и винтовок, стояло сплошное победное «ура», страшное, захватывающее, объединяющее всю разнородную массу. Одно мгновение — и самые баррикады, и их защитники, и на них наступающие слились в одну темную сплошную массу, кипевшую как вулкан, а в следующий миг победный крик уже был по ту сторону баррикад. Людской поток заливает уже крыльцо, входы, лестницы дворца. По сторонам валяются трупы, громоздятся разваленные баррикады и стоят толпы людей без шапок, с бледными лицами, трясущимися челюстями, с поднятыми кверху, как призыв к пощаде, руками.

Дворец взят. Единственный кусок территории, державшийся в течение дня в руках «Временного правительства всея Руси», вырван руками народа. Царский дворец — символ бесконечного произвола, беспросветного угнетения, сотни лет смеявшийся над горем и слезами миллионов рабов, — в руках этих угнетенных, бесправных, в руках пролетариата, единого властителя своей судьбы с этой минуты.

Не видно еще тех, из-за кого шла пальба, по чьей вине лилась кровь, из-за кого на улицах, на дворе, в роскошных покоях дворца лежали костенеющие трупы. Но вот и они… Бледные, с трясущимися нижними челюстями, кривящимися губами, старающиеся придать себе вид спокойного величия, но не могущие скрыть своего волнения.

Неистовый крик при виде их потрясает своды дворца: «Смерть палачам, смерть врагам народа, убийцам солдат и рабочих! На площадь их, на суд народный!».

Угрожающе стучат приклады о паркетный пол, зловещим огоньком вспыхивают острия штыков.

— Именем революции… Вы арестованы… Товарищи! Враги в наших руках. Революция больше не хочет крови!

Все министры — члены Временного правительства, за исключением Керенского, уехавшего накануне из Петрограда, и Прокоповича, — арестованного на улице еще до взятия дворца, были арестованы и доставлены в Петропавловскую крепость вполне благополучно и без эксцессов со стороны вооруженного пролетариата, если не считать трагикомического случая с Терещенко. Когда его вели под конвоем по Дворцовому мосту, показался броневик, непрерывно стрелявший из пулемета. При виде его конвойные повалили бывшего министра на мостовую и сами спрятались за него, полагая, что он, как человек очень толстый, защитит их от пули. Эпизод этот, крайне возмутивший бывшего министра, окончился, однако, без всякого вреда для его здоровья. В Зимнем дворце все было кончено.

Бывший главковерх открыл войну против Советской власти. Очутившись в Пскове, он издал приказ: «Всем, всем, всем…», заявляя о сохранении за собой поста главковерха и предлагая то же сделать всем прочим командирам. Затем, быстро сконцентрировав около себя несколько казачьих полков с тяжелой артиллерией, он двинулся с ними на Петроград, занял Гатчину, объявляя всюду о своих успехах, даже назначил генерала Краснова командующим войсками Петроградского округа.

Однако торжество его было непрочным и недолгим. Уже после первой перестрелки казаков с красногвардейцами и войсками Военно-революционного комитета началось братание, обнаружившее, что у казаков нет никакого желания драться за Временное правительство против Советской власти, которая по духу казалась им и родней и ближе. 31 октября Гатчина была занята революционными войсками, генерал Краснов арестован, а Керенский опять скрылся на автомобиле и на этот раз уже навсегда.

Попытки к наступлению на Петроград, несмотря на казавшуюся техническую подготовленность их, были ликвидированы при наличии на другой стороне, т. е. Военно-революционного комитета, собственно говоря, полной неорганизованности и в отношении объединения командования революционными войсками, и общего плана действия, снабжения войск, а главное в отношении подготовки самих войск, состоявших преимущественно из красногвардейцев. Ликвидированы потому, что для революционных войск воплощалось в лице Керенского все, мешавшее осуществлению их насущных требований.

Октябрьский переворот принес мир, не отвлеченный, теряющийся в неизвестном будущем, каким он рисовался при Временном правительстве, а, конкретный, который оставалось заключить в договор. И это спасло революцию, ибо мир, явившись основой новой рабочей власти, которая сама была заинтересована в скорейшем его заключении, временно возбудил, влил жизнь, интерес в солдатские массы. Он укрепил армию и отсрочил, таким образом, военный крах, дав возможность воспользоваться этой отсрочкой для организации новых пролетарских сил.

* * *

Роль Красной гвардии в восстании и в подготовке к нему была исключительно велика. Мы уже указывали, что военная организация все время вела работу с расчетом, что отряды Красной гвардии явятся той основой, вокруг которой будут группироваться вся вооруженная масса пролетариата и вся верная революции солдатская масса. Эта точка зрения себя целиком оправдала. Красная гвардия была вначале немногочисленна и плохо вооружена, но к моменту восстания она развертывается в боевую организацию, боевую силу, по всей линии фронта восстания, располагающуюся на передовых позициях и на всех опорных пунктах составляющую авангард вооруженных сил революции.

К июльскому выступлению число вооруженных красногвардейцев в Петрограде было приблизительно около десяти тысяч. После июльских дней начался разгром Красной гвардии. Рабочих стали разоружать; по фабрикам и заводам производились обыски с целью обнаружения складов оружия. Но замешательство в рабочих кварталах быстро прошло, и Красная гвардия стала возрождаться. Перейдя на нелегальное положение, районные штабы продолжали работу, Огромный толчок К подъему дела вооружения рабочих дала корниловщина. Тотчас же после «корниловских дней» началось кассовое формирование красных рабочих батальонов, и районы петербургских фабрик и заводов покрываются сетью красных вооруженных сил.

В сентябре уже были открыты правильные учебные занятия на 79 фабриках и заводах. Стали формироваться красногвардейские единицы… Количество красногвардейцев, попавших в первую очередь формирования и обучения, в зависимости от величины фабрик и заводов колебалось от 25 до 100 процентов.

На Выборгской стороне целый ряд заводов — Новый Парвиайнен, Барановского, Новый Лесснер, Дюфлон, Айваз и др. — почти полностью записались в Красную гвардию. Военная организация едва успевала всюду посылать инструкторов; требования на них поступали со всех сторон.

К концу сентября весь Выборгский, Василеостровский и Нарвский районы были покрыты обучающимися отрядами Красной гвардии. В пролетариате просыпалась здоровая мысль о необходимости поголовного вооружения рабочих. В это же время к организации красногвардейских единиц примыкает и обширнейший Путиловский завод, на котором числилось к тому времени до 36 тысяч рабочих.

Отряды Красной гвардий делились на батальоны, численностью в 400 человек (360 штыков); в состав батальона обычно входили три роты или дружины, пулеметная команда, команда связи, санитарный отряд и иногда команда броневиков, если при батальоне был броневик-автомобиль. Батальонами и ротами командовали унтер-офицеры из рабочих, редко прапорщики, взводами — частью солдаты, частью рабочие. Занятия производились посменно: одна треть рабочих занималась военной подготовкой, получая жалованье наравне с товарищами, остающимися в мастерской, а две трети работали на заводе.

Такова была организация Красной гвардии к началу октября.

К двадцатым числам октября вооруженные силы рабочих не только были полны энтузиазма и веры в свое правое дело, но и представляли если не регулярную армию, то во всяком случае обученную и вооруженную Красную гвардию в 12–14 тысяч штыков с пулеметами и броневиками (данные взяты из книги П. Г. Георгиевского «Очерки по истории Красной гвардии»). Силы эти находились в состоянии полной боевой готовности и по первому зову готовы были выступить на борьбу; но момент еще не наступил, было напряженное ожидание приближающихся событий.

Как уже отмечалось, в первых боевых стычках 25 октября вечером принимали участие части Красной гвардии, которые были расположены на Морской. Временным правительством была по телефону вызвана артиллерия к Зимнему дворцу для обстрела группы восставших войск, осаждавшей дворец, Красногвардейская засада на Морской напала на батарею, отбила два орудия и поставила их на позиции против Зимнего дворца. Это обстоятельство имело большое значение для дальнейшего хода событий.

Красногвардейцы с исключительной серьезностью и сосредоточенностью относились к развертывающимся событиям; они помогали серым массам поднявшегося пролетариата красной столицы идти правильным путем к намеченной цели и сглаживали неизбежные шероховатости народного восстания… Настойчиво, твердо и энергично влияли они и на солдат, приковывая их словами к позиции, а своим героическим примером увлекая их на решительные действия.

Когда Зимний дворец пал и Временное правительство под конвоем было выведено на площадь, солдаты собирались учинить тут же над ними самосуд. От этого шага удержали солдат красногвардейцы.

В декабре питерская Красная гвардия насчитывала до 60 тысяч бойцов. Часть из них была прекрасно закалена в боях с казаками Краснова.

На Красную гвардию после окончания борьбы с войсками Краснова была возложена гарнизонная служба в красной столице. Все важнейшие караулы в городе несли красногвардейцы, они же дежурили по Советам; караулы в Смольном, у членов Совнаркома, в артиллерийских складах также исключительно выполнялись красногвардейцами, так как солдатские посты были не вполне надежны, наблюдались даже случаи похищения караульными пулеметов для вывоза в Финляндию. Красной гвардии приходилось прекращать разгромы винных складов, производить обыски, аресты и т. д. Одновременно Красная гвардия посылала пополнения на Западный и Южный фронты и в Финляндию.

И. Флеровский, руководитель большевистской фракции Кронштадтского Совета

Кронштадт в Октябрьской революции

Как-то в конце сентября 1917 года в коридоре Смольного меня остановил член президиума ВЦИК морской офицер, лейтенант, эсер Филипповский: «Будете ли вы завтра в Кронштадте? У нас там очень серьезное дело к Исполнительному комитету». Я полюбопытствовал, кому это «нам» и что за «дело». Филипповский от объяснений таинственно уклонился, но настоятельно просил меня быть «завтра» в Кронштадтском Исполкоме. Таинственность Филипповского меня не особенно заинтриговала, но все равно надо было ехать в Кронштадт, и я охотно обещал лейтенанту непременно там быть на следующий день.

В тот же вечер я выехал на пароходе.

В Кронштадте не было такого вечера, когда бы наиболее активная публика — члены комитетов партий, депутаты Совета и т. д. — не собирались в бывшем Морском Собрании, а теперь доме Советов. Здесь шли частые заседания Исполкома, фракций, комиссий, ужинали и пили чай, в группах велись бесконечные споры, — словом, это был настоящий революционный муравейник. Здесь постоянно пребывали наш почти «Марат» — Блейхман, анархист-коммунист, скрывшийся в революционной цитадели от Керенского, его, казалось бы, ближайший единомышленник, а на деле отчаянный фракционный враг, анархо-синдикалист Ярчук. Оба были лидерами фракций в полтора человека, но шум производили большой. Из эсеров Брушвит, впоследствии член Самарской учредиловки и «Административного центра», а тогда игравший в левизну, ибо правым в Кронштадте быть не полагалось. Из максималистов — Ривкин, человек чрезвычайной мягкости и жалкого вида, неожиданно ставший лидером второй по числу (после большевиков) фракции Совета — максималистов. Говорю — неожиданно, ибо эта фракция все время жила в беспартийных и руководилась беспринципнейшим обывателем техником Ламановым, единственным талантом которого было особое умение приветствовать «высоких» гостей.[1] Однажды эта фракция вдруг объявила себя «максималистской», мы даже не ахнули от удивления, а просто улыбнулись. Такие ли штуки в Кронштадте бывали! Ламанов передал лидерство Ривкину.

Руководство фракцией большевиков в эту пору лежало на мне. А это означало и фактическое руководство Советом, ибо не было случая, когда бы решение нашей фракции, хотя и не составлявшей большинства, не проходило в Совете. В практической работе Исполкома я участия почти не принимал, бывал лишь на более важных заседаниях, но заседания Совета посещал регулярно и нередко руководил ими. Здесь зевать нельзя было, ибо не было случая, чтобы Совет не решал какого-либо вопроса, связанного с судьбами революции, и приходилось быть постоянно начеку.

В тот вечер внешне казалось все как обыкновенно. Заседали, пили чай, спорили. Но, чуть приглядевшись, можно было заметить особенную нервность и приподнятость настроения: слова «Моон-Зунд», «Слава», «Гром» то и дело слышались в спорах. Кронштадт нервничал, узнав о моонзундских событиях, где наш флот потерпел серьезный урон: погибли броненосец «Слава» и эскадренный миноносец «Гром». Эта гибель в обстановке керенщины страшно взволновала не только матросов, но и рабочих и гарнизон. Почувствовали и у нас почти вплотную дыхание войны.

Ко мне подошел один из членов Исполкома: «Получена телефонограмма от президиума ВЦИКа, подпись Чхеидзе. Просит собрать на завтра Исполком в двенадцать, не знаете ли, в чем дело?»

Я вспомнил таинственную просьбу Филипповского: связь между ней и телефонограммой Чхеидзе очевидна. Ну, доживем — увидим.

На другой день в двенадцать часов собрался президиум Исполнительного комитета. Точность в Кронштадте тогда считалась обязательной. Филипповский и с ним некто в военной форме полковника Генерального штаба были уже здесь. Заседание немедленно открылось. Начал Филипповский. «Мы явились, товарищи, по поручению ВЦИКа и правительства. Вопрос идет об обороне Петербурга, Кронштадта, России. От вас в этом деле зависит многое. Полковник разъяснит вам подробно. Надеюсь, что стратегические тайны не выйдут за стены этой комнаты».

Начало было не лишено интереса. Полковник медленно и аккуратно развернул трубочку бумаг. Среди них была карта. Он разложил ее перед собой и твердым, чеканно-аффектированным слогом стал разъяснять грядущую немецкую опасность Кронштадту и Питеру, с массой стратегических подробностей, под конец развил план обороны и закончил предложением — снять орудия с важнейших кронштадтских фортов, дабы перевезти их на группу островов при входе в Финский залив и таким образом закрыть путь немецкому флоту.

Все слушали весьма внимательно. Меня лично этот план заинтересовал очень, он казался умным и обоснованным. «Хороший план», — шепнул я Филипповскому, тот засиял, а я… тоже улыбнулся…

После выступления полковника пошли споры. Было крайне интересно, как члены президиума Исполкома, эсеры и максималисты, отнесутся к предложению; от большевиков слово принадлежало мне, и я решил приберечь его под конец. Эсеры и максималисты сразу ударились в стратегию и технику. Полковник, видимо, был доволен их возражениями: его доводы неотразимы, возражения противников неубедительны, — значит, дело в шляпе.

Очередь за мной: «В стратегические споры вступать не стану. План, видимо, весьма хорош, мне он очень нравится (и полковник и Филипповский засияли, а наша публика недоуменно уставилась на меня). Да, — продолжал я, — план очень хорош и, без сомнения, мы используем его, когда… когда… свергнем Временное правительство Керенского». Заключение поначалу вышло совершенно неожиданным, и впечатление получилось эффектное. Лица наших «гостей» вытянулись, а кое-кто из товарищей крякнул от удовольствия.

Нам тогда не были известны планы Временного правительства и Керенского в отношении Кронштадта. Эти планы Керенский раскрыл в своих показаниях по «делу Корнилова». Там он писал: «Не я давал согласие на разоружение крепости, а я, как морской министр, возбудил этот вопрос и получил согласие Временного правительства на упразднение Кронштадтской крепости».[2] И очевидно, решение Временного правительства, по-предложению Керенского, было вынесено в те дни, когда Церетели и Скобелев уговаривали Кронштадтский Совет отказаться от резолюции о признании Совета единственной властью в Кронштадте и принять решение о разоружении Кронштадта. Дальше Керенский писал: «Было решено, если не в июне, то, во всяком случае, в июле упразднить Кронштадтскую крепость и сделать из Кронштадта базу снабжения, место для разных складов и т. д.» Дальше Керенский сообщает, что «каждая попытка вывезти артиллерию (из Кронштадта — И.Ф.) вызывала там прямо ярость толпы». И наконец: «сдача Риги несколько отрезвила кронштадтцев, и в то время как Корнилов давал задачу Крымову (разоружить Кронштадт — И.Ф.), они уже отдавали орудия».[3] Два последних утверждения Керенского (о «попытках вывезти артиллерию» и о том, что кронштадтцы «уже отдавали орудия») являются вздорной выдумкой. Не было ни того, ни другого. Приезд члена президиума ВЦИКа Филипповского свидетельствовал об обратном, о попытке вынудить у Кронштадтского Совета согласие на разоружение. И эта попытка сорвалась.

Этот эпизод я привел затем, чтобы показать, как был настроен Кронштадт к правительству Керенского накануне Октябрьских дней. Кронштадт, первый в Росой, с изумительным единодушием стал на ленинские позиции новой социалистической революции «Власть Советам!» — на Якорной площади, этом вече Кронштадта, другого лозунга не допускали еще в мае. Июльский разгром лишь усилил озлобление, ожесточил революционную решимость кронштадтских матросов и рабочих. Эта решимость достигла апогея после моонзундского сражения. Приближались солдаты кайзера, наступала неизбежность боев с ними. А разве возможно принять эти бои под знаменем Временного правительства? Это было бы для нас мучительным стыдом и позором. Нет, уж если погибать под напором немцев, так под знаменем власти Советов, на защите освобожденного от гнета и рабства народа.

Так чувствовали не только в Кронштадте, но и в действующем флоте, в последнем еще с большей остротой, ибо первые удары врага грозили боевым судам.

В начале октября за Нарвской заставой состоялось собрание Петроградского комитета большевиков и представителей районов. Обсуждался вопрос об отпоре наступавшей контрреволюции. Я от Кронштадта и Антонов-Овсеенко от действующего флота (он тогда работал в Гельсингфорсе) выступили почти с одинаковыми речами. Мы требовали не медлить, мы, именем флота, требовали восстанием освятить неизбежную, казалось, схватку флота с немцами.

Керенский осмелился упрекнуть Кронштадт в том, что в немецком успехе повинен этот непослушный город, что благодаря «упорству Кронштадта оборона не была на должной высоте». Так этот буржуазный скоморох сообщил в газетах. Ответ ему дали в двух прокламациях; одна — написанная моряками действующего флота, другая — мною, от Кронштадта. Кроме темпераментного ответа моряков на вылазку Керенского, прокламации содержали призыв к оружию, к немедленному вооруженному выступлению против правительства изменников, за власть Советов. Прокламации являлись несомненным криминалом, но правительству Керенского было уже не до преследования криминалов.

Канун октябрьских дней

17 октября на заседании Кронштадтского Совета были выбраны делегаты на II Всероссийский съезд Советов, Избранными оказались трое: я, анархист Ярчук и максималист Ривкин. Эти выборы превосходно определяли настроение Совета и Кронштадта. Близость переворота ощущалась всеми. Для всех была ясна и несомненна в этом перевороте организующая роль партии большевиков, поэтому моя кандидатура, выдвинутая большевистской фракцией и Кронштадтским комитетом РСДРП(б), прошла почти единогласно. Ривкин получил крайне относительное большинство голосов. Третьим кандидатом был эсер. Этот кандидат еле-еле собрал голоса своей фракции. Анархо-синдикалист Ярчук получил значительно больше голосов, чем максималист. За него отдала свои голоса большевистская фракция, часть эсеров и максималистов. Выдвинутую четвертую кандидатуру эсера Сапера Совет с треском провалил с помощью фракции большевиков.

Голосование нашей фракции за Ярчука определялось необходимостью иметь на съезде политически решительного человека, способного без колебаний идти за нами до конца. Ярчук был таким. Ни одному из эсеров и максималистов, рожденных из вчерашних обывателей, мы не доверяли. Да они и сами себе не доверяли. Несуразностью являлось, на первый взгляд, то обстоятельство, что под лозунгом «Власть Советам», под лозунгом «пролетарской диктатуры» прошел абсолютный противник всякой власти — анархо-синдикалист Ярчук. Он охотно принял мандат на съезд Советов, так как избрание было подкреплено точной, императивной резолюцией: «Съезд обязан отстранить правительство Керенского и взять власть в свои руки». Ярчук рассматривал захват власти в руки Советов как переходный момент к новому безвластию, к организации в ближайший последующий момент федерации рабочих синдикатов и крестьянских коммун. Это был, так сказать, анархический оппортунизм, или, наоборот, оппортунистический анархизм, не раз «разоблачавшийся» непримиримым Блейхманом.

Для нас практического значения теоретические соображения Ярчука не имели, — важнее было в решающий момент иметь человека без колебаний, и потому Ярчук оказался для нас более приемлемым, нежели любой из эсеров и «максимальных обывателей», как мы в шутку прозвали наших максималистов.

22 октября, в день Петроградского Совета, мы с Ярчуком ранним утром отправились в Петербург на небольшом буксирике. Съезд назначался к открытию 25-го, но нам нужно было запастись мандатами, а главное понюхать питерскую атмосферу, получить в ЦК и ПК информацию. Буксирик в Питере удержали, приказав ему быть наготове. Атмосфера в Питере накалялась. Контрреволюция пыталась в этот день устроить крестный ход и шествие инвалидов, спровоцировать рабочих и солдат на преждевременное выступление. Однако достигнуть этого буржуазной клике Временного правительства не удалось.

Обычный ход трамвая казался нам очень медленным. Нетерпение скорее услышать, узнать прямо физически жгло. От остановки в Смольный пустились бегом. Здесь при входе чувствуется уже боевая атмосфера: расставлены пулеметы в промежутках колонн, здание охраняется часовыми, красногвардейцами и солдатами.

Первым из членов Военно-революционного комитета повстречался тов. Дашкевич, не то поручик, не то прапорщик из Петрограда, всегда добродушный и улыбчивый. Добродушие — великое дело, но когда контрреволюция стала поднимать голову и готовить одну провокацию за другой, оно казалось нетерпимым. Тут подошел тов. Чудновский, вернувшийся из эмиграции, на редкость хороший, кристально-чистый товарищ. За короткое время мы успели с ним близко сойтись и подружиться. Сейчас он только что вернулся из армии и нашего революционного нетерпения отнюдь не разделял. Разгорелся жестокий спор — брать власть или выждать Учредительного собрания? Чудновский стоял за последнее, ссылаясь на солдатские настроения. Нам это казалось непростительным оппортунизмом, трусостью, политической близорукостью. Но Чудновский не был трусом и не страдал пороком близорукости, — это был исключительно смелый человек, что он показал в боях и у Зимнего дворца и в гражданской войне. В наших настроениях лишь отражалась разница опыта. Тогдашний фронт еще не был Кронштадтом и заставлял в прогнозе событий быть осторожным. Отсюда и точка зрения Чудновского. Но тогда нам эта точка зрения казалась недопустимой и вредной.

В разгар спора в комнату вошел тов. Свердлов. Отозвав меня в сторону, он предложил мне немедленно вернуться в Кронштадт: «События назревают так быстро, что каждому надо быть на своем месте». В коротком распоряжении я остро почувствовал дисциплину наступающего восстания, и потому мне не понадобилось спрашивать мотивов и объяснений. Пожав руки товарищам и пригласив с собою Ярчука, я быстро вышел из Смольного. На вопросы Ярчука: «В чем дело? Куда мы идем?» — я коротко ответил: «Восстание на носу. Едем в Кронштадт!».

Подготовка выступления кронштадтцев и поход в Петроград

Вернулись в Кронштадт поздно вечером. Днем 23 октября собрался пленум Кронштадтского Совета. По поручению Исполкома я выступил с докладом, о поездке к Петроград, в Смольный. В конце сообщения я заявил:

«Никакой резолюции, никакой декларации я вам не предлагаю и Исполком не предлагает. Исполком поручил мне только осведомить всех кронштадтских матросов, солдат и рабочих, что теперь приходится стоять не только на страже революции, не только зорко следить за всеми развивающимися событиями, — теперь надо быть готовыми к работе, в любую минуту поехать туда, куда потребуются наши силы. Из стадии резолюций, из стадии слов мы перешли в стадию дела. Теперь слово за нашим военно-техническим органом, перед которым стоит рад непосредственных задач. Он должен давать указания: и приказания».[4]

Вслед за мной в том же духе выступил Ярчук. Мне было задано много вопросов об отношении фронтовиков к Военно-революционному комитету при Петроградском Совете. Мною было охарактеризовано это отношение как отношение друзей, которые в минуту опасности явятся поддержкой Военно-революционного комитета, как и наш революционный Кронштадт.

Кронштадтский Совет на этом заседании избрал 18 комиссаров в распоряжение военно-технической комиссии при Исполкоме Совета. В своем заключительном слове мной было особо подчеркнуто то обстоятельство, что Временному правительству и эсеро-меньшевистским вождям не удалось и не удастся сорвать II Всероссийский съезд Советов Рабочих и Солдатских Депутатов, что на 22 октября до 12 часов на съезд прибыло около 300 делегатов и из них две трети — большевики, а из эсеров: преобладают «левые эсеры», что по данным анкет, розданным делегатам, большинство за лозунг «Вся власть Советам!».

После меня выступил представитель заградителя «Амур» тов. Красавин и заявил Кронштадтскому Совету: «Вы можете располагать «Амуром» по вашему усмотрению когда потребуется, до вооруженной силы включительно»[5].

На другой день 24 октября во второй половине дня была получена телефонограмма Военно-революционного комитета при Петроградском Совете, предписывающая выступить революционным силам Кронштадта на защиту Всероссийского съезда Советов утром 25 октября 1917 года.

К вечеру вызвали на заседание Исполнительного комитета Кронштадтского Совета. Когда я пришел в «Морское Собрание» Исполком уже заседал. На заседании в новом составе присутствовала военно-техническая комиссия. Без лишних: разговоров и споров, быстро и энергично выносились решения, распределялись функции между членами Исполкома, Совета и военно-технической комиссии. Для руководства сводным боевым отрядом кронштадтских моряков и всей операцией по переброске в Петроград многотысячного отряда матросов, солдат и красногвардейцев из Кронштадта по заливу, Морскому каналу и реке Неве был выделен штаб в составе: Смирнова Петра (техник, большевик), Каллиса[6] и Гримма[7].

В этот штаб вошел я, как представитель Кронштадта в Военно-революционном комитете при Петроградском Совете, и Ярчук — делегат II Всероссийского съезда Советов. Кроме того, были выделены семь комиссаров в сводно-боевой отряд кронштадтцев для руководства подразделениями отряда.

Вся подготовка к выступлению в Питер проходила исключительно ночью. Вряд ли в эту ночь в Кронштадте кто-нибудь сомкнул глаза. Морское Собрание переполнено матросами, солдатами и рабочими. У всех боевой вид, полная готовность к походу. Приходят за распоряжениями, выносят приказы. Революционный штаб точно намечает план операции, определяет части и команды к выступлению, подсчитывает запасы, шлет назначения. Ночь проходит в напряженной обстановке. К выступлению намечены суда: минный заградитель «Амур», только что прибывший в Кронштадт из действующего флота, участник моонзундского сражения 29 сентября — 7 октября 1917 года, старый линейный корабль «Заря Свободы» (бывший «Александр II»), посыльное судно «Ястреб», госпитальное судно «Зарница», учебное судно «Верный», заградитель «Хопер» и ряд других.

«Амур», «Хопер», «Зарница», «Ястреб», «Верный», кронштадтские пароходы и буксиры были предназначены для переброски сводного боевого кронштадтского отряда в Петроград, а «Заря Свободы» для артиллерийского обеспечения подходов к Петрограду со стороны Балтийской железной дороги (Лигово — Стрельна) и занятия корабельным, десантом станции Лигово. Стоянка корабля намечена была у входа в Морской канал (пикет №114).

Когда план выступления был готов и важнейшие приказы отданы, мы с Каллисом вышли на улицу. Здесь большое, но молчаливое движение. К военной гавани движутся отряды моряков и солдат, при свете факелов видишь только первые ряды серьезных, решительных лиц. Ни смеха, ни говора, — четкий шаг, редкие слова команды. Тишину ночи нарушает лишь громыхание грузовиков, перебрасывающих из интендантских складов крепости запасы на суда. В гавани идет тоже молчаливая, напряженная и спешная работа погрузки. Отряды притулились к набережной и терпеливо ждут посадки.

Невольно думалось: «Неужели это последние минуты перед величайшим в мире революционным переворотом? Все так просто и четко, как перед любым военно-боевым выступлением, так не похоже на все известные в истории картины революции».