Испытания

Алла встала, чтобы взять альбом.

— Ну, я пошел, — сказал Яковлев. — Выписывайте эти наконечники, штук десять, — и направился к двери.

— Гриша, подождите, — остановил Владимиров, — а как сухарики?

— Отштампуем вгорячую, потом раскатаем на станке этим наконечником. Ну, испортим один, — ответил Яковлев и открыл дверь. Выходя, он не обернулся — знал, что девушка смотрит ему вслед…

…Алла шевельнула плечом. Яковлев убрал руку и сразу отошел, чтобы не чувствовать этого прозрачного и чистого запаха ее волос. Он снова стал смотреть на извивы дорог полигона. За деревьями, на грунтовой трассе, повторяющей рельеф местности, уже замелькали цветные кузова первых машин. По скоростному кольцу промчался приземистый желтый микроавтобус, его сплошные стекла отражали солнце так, что даже издали было больно глазам, но Яковлев, не отворачиваясь, следил за ним. Чуть вибрировало перекрытие от работы двигателей на многочисленных стендах, и глухой ровный гул, воспринимавшийся привычным ухом как тишина, наполнял комнату.

Алла подошла, стала рядом. Он молча и бездумно следил за автобусом.

— Ты прости меня, — сказала она, дотронувшись до его локтя. — Это чисто бабье, нервы сдают.

— Да я тоже хорош, — глухо ответил Яковлев и только тогда повернулся к ней, но больше ничего не сказал, потому что глаза Аллы были сухими и смотрели холодно и пристально. И от этого взгляда Яковлев почувствовал себя увереннее, он уже не жалел о тех словах, которые вырвались, казалось бы, в раздражении, даже какое-то удовлетворение почувствовал от того, что сказал. И уже запах ее духов не казался таким тревожащим.

— Ну а все-таки, что ты задумал? — спросила Алла, не отводя пристального взгляда.

Яковлев достал сигарету, долго и сосредоточенно разминал ее, покручивая в пальцах. Он и сам не знал, что задумал. Было только раздражение и потребность действовать, действовать немедленно, чтобы хоть как-то прорвать эту тягучую, как резина, неопределенность.

Вибрировало перекрытие под ногами, в глухой ровный гул работающих стендов врывался доносившийся с полигона скрежет тормозов, рычание двигателей на перегазовках, свист колесной резины на виражах.

Яковлев чувствовал на себе пристальный холодный взгляд Аллы и внутренне твердел. Но отвечать почему-то не хотелось: женщина с этими холодными глазами была совсем чужой.

Он зажег сигарету, сделал несколько затяжек и сказал:

— Я пока ничего не знаю, знаю только, что нужно вести работу дальше, а дальше без дизайнера нельзя.

— Но почему именно этот Жорес? Он же — бездарь! Над ним смеются все, — Алла нетерпеливо переступила с ноги на ногу.

— Над нами смеялись бы не меньше, если бы знали, что мы собираемся лучше «ситроена» и «фольксвагена» сделать. А Жорес вовсе не бездарь. Он талантлив, только простодушен, да и на истерике весь. У него же никогда не было настоящей работы, — Яковлев стряхивал пепел в левую ладонь, потому что здесь в комнате не было пепельницы.

— Ну и что, ты все ему расскажешь?

— Да, — твердо сказал он. — А как ты думала? Привлекать человека, просить работать бесплатно и не рассказать, да? — Вышел на балкон, вытряхнул пепел через перила и вернулся в комнату. — И вообще, чтобы человек работал, нужно, чтобы он поверил в эту машину. А когда не верит, да еще и не его это дело, то… — Яковлев не закончил, махнул коротко рукой и смолк, испугавшись, что Алла снова примет это на счет мужа.

Но она спокойно отошла к столу и оттуда сказала:

— Ну, тебе видней, в конце концов, ты — главный. Я боюсь, что Жорес-Прогресс растреплет по всему институту. Он же типичный выступальщик. А тогда и Игорь ничем не сможет помочь. Старики на совете сразу похоронят нас… По первому разряду похоронят, — Алла выдвинула ящик стола, стала доставать бумаги.

— Да, это они здорово умеют делать, — согласился он.

— Тогда не дави на Игоря, тем более так по-хамски, как сегодня. Знаешь же, что он заинтересован не меньше тебя. — Алла села за стол, зашелестела листами калек.

— Ладно, я пойду. А потом ноль четырнадцатый гонять буду, все-таки база там неверно рассчитана. — Яковлев помедлил секунду, но Алла не ответила. Он вышел, плотно притворил дверь и окунулся в привычный грохот, даже не слышал своих шагов по металлическим ступеням винтовой лестницы.

Ворота лаборатории были открыты, слесари уже выкатили оснащенное шасси на полигон. А за стеной все ревел двигатель.

В стеклянном переходе он почему-то остановился перед аквариумом с вуалехвостами. Пузатые красно-перламутровые рыбки тихо плавали вдоль переднего стекла, медленно взмахивая полупрозрачными шлейфами плавников и хвоста. Зелень водяных растений в аквариуме была сочной и яркой.

Яковлев смотрел на этот замкнутый мирок, в котором время, казалось, течет очень медленно и бессмысленно, как бессмысленно плавают эти красные рыбки вдоль стекла из конца в конец аквариума, и думал о том, что последние несколько лет он так же бездумно мельтешил, замкнутый в какой-то умозрительный мир, где время тоже остановилось. Нет, вернее, время двигалось, а он, Григорий Яковлев, все кружился в выдуманном мирке и только теперь увидел, сколько этого времени утекло. Бессмысленно. Безвозвратно. Он отвел взгляд от аквариума, и солнце ударило в глаза. Отсюда, из перехода, тоже виден был полигон, и машины, мчащиеся по дорогам, почему-то показались цветными игрушками. Сегодня все казалось ему ненастоящим. Только глаза Аллы — сухие, пристальные и холодные, когда она сказала: «Ты прости меня», — только эти глаза были настоящими. В них был неподдельный холод…

Черт возьми, сколько же лет длится этот противоестественный, выматывающий разговор взглядами и недомолвками, разговор двоих, при котором незримо присутствует третий. Почти десять лет! И уже не понять, не вспомнить, когда это началось. Может быть, тогда, в кабинете заведующего кафедрой? Черт, как молоды они были. Тому угрюмоватому и робкому слесарю, каким был Яковлев, только-только исполнилось двадцать четыре года, а той студентке четвертого курса, Аллочке Синцовой, — всего двадцать два. И профессору — впрочем, не был тогда еще Игорь Владимирович профессором, — ему, доценту Владимирову, за год до того получившему кафедру, было всего сорок или сорок один. Как давно это было, и — даже смешно, — каким старым тогда казался Владимиров тому слесарю, взволнованному первым чувством и первыми раздумьями о жизни. До сих пор Яковлев помнил тогдашнее свое ощущение неловкости, а потом и победительности, когда он в кабинете Владимирова ткнул пальцем в альбом и сказал: «Вот!»

Может быть, тогда это и началось? Может быть, ткнув пальцем, он все-таки уловил ее удивленный и заинтересованный взгляд? Возможно, так и было. Но Яковлев не мог бы поручиться, что это было именно так. Он лучше помнил тот день, когда она, неделю спустя после того разговора, пришла в мастерскую.

Было послеобеденное время, Яковлев уже справился с двумя лабораторными испытаниями, назначенными на тот день, и теперь занимался автомобилем, который готовил к осенним гонкам: нужно было приварить два кронштейна. Автомобиль стоял без колес, на колодках, облицовки еще не было — лишь тонкие цельнотянутые трубы составляли скелет будущего кузова. Яковлев включил сварочный трансформатор, бросил на пол лист асбеста и уже поднес правой рукой держатель с электродом к месту сварки, а левой надвинул на лицо щиток с темным стеклом, когда услышал скрип тяжелой двери. Сидя на корточках, он повернул голову и поднял щиток.

Она стояла в проеме распахнутой двери и медленно оглядывала сумрачное помещение. А Яковлев так и сидел на корточках с держателем в руке и молча смотрел на нее снизу вверх. И она казалась ему очень высокой.

— Здравствуйте, Гриша. — Она переступила порог и закрыла дверь.

Он бросил держатель, неловко встал и стащил брезентовые рукавицы, но, поглядев на свои ладони, спрятал руки за спину и глухо ответил:

— Здравствуйте. — И сам понял, что это прозвучало угрюмо и неприветливо. Но ему почему-то было неловко называть ее по имени.

— А я прямо из Автоснаба. Игорь Владимирович договорился с ними вчера, и сегодня я уже получила эти наконечники. — Алла улыбнулась, качнула портфель.

— Ну, хорошо, — кивнул головой Яковлев и протянул руку, чтобы взять у нее портфель, но щиток с темным стеклом опустился ему на лицо, он только нелепо взмахнул рукой в пустоте и услышал ее веселый смех. — Черт! — Он сорвал щиток вместе с кепкой, бросил на асбест и, не скрывая досады, взял у нее неожиданно тяжелый портфель.

— Вы в этой маске похожи на древнего рыцаря, — сказала она.

— В следующий раз специально надену к вашему приходу, — ответил Яковлев и поставил портфель на верстак. — Ну, доставайте ваши наконечники.

— Вы обиделись, Гриша, на рыцаря? — Она подошла ближе и заглянула ему в глаза.

— Я слесарь, а не рыцарь, — буркнул он и осекся под ее взглядом. Никогда еще он не видел глаз такой густой синевы.

— Очень жаль, — сказала она, вдруг погрустнев, — потому что рыцарей теперь совсем мало. — Она раскрыла портфель и медленными движениями стала выкладывать на обитый железом верстак завернутые в пергамент наконечники.

Яковлев молча выдвинул ящик, ссыпал их туда и резко задвинул на место.

— У вас все чертежи готовы?

— Почти все. А когда вы думаете начать?

— Завтра и начну.

— Прямо завтра?

— Да, времени нет ждать, — Яковлев намеренно говорил отрывисто и хмуро.

— Ну, разве тут так много работы? — Алла взяла с верстака портфель, машинально прижала его двумя руками к груди, лицо ее стало растерянным и еще более красивым. Яковлев еле сдержал улыбку и тем же своим хмурым тоном, но уже не так отрывисто объяснил:

— Мне же с ней на гонки ехать, так что до осени нужно как следует отработать, чтобы быть уверенным, что шею не свернешь. Вот такие дела… — Он уже без смущения смотрел в ее нестерпимо синие глаза.

— Хорошо, тогда завтра к обеду все чертежи будут готовы. До свиданья.

Яковлев долго стоял, смотрел на дверь и чувствовал злость и досаду за свою неловкость, за то, что не был самим собой с этой девушкой. И это ощущение неуклюжей туповатости, нетождественности самому себе преследовало его и на следующий день, когда Алла принесла аккуратные чертежи подвески.

Она пришла почти к самому концу работы. Яковлев уже умылся, переодел брюки, но был в одной майке. Когда Алла вошла в мастерскую, он смутился, поспешно влез в рубашку, застегнул пуговицы, но заправить в брюки постеснялся. Алла не заметила его смущения или сделала вид, что не заметила, протянула свернутые в трубку чертежи.

— Вот, все готово. Извините, что задержалась. Пришлось несколько деталировок перечерчивать, — она виновато и в то же время лукаво посмотрела на него.

Яковлев отметил, что модный светло-серый костюм с длинным жакетом и желтой блузой очень идет ей, но промолчал и, раскатав чертежи на верстаке, включил лампу. Он долго и придирчиво рассматривал общие виды и листы деталировок, чувствуя, что девушка, стоящая рядом, волнуется и ждет его оценки. И это мгновенное чувство своей значительности вызывало сложное ощущение удовольствия и в то же время унижения: Яковлев понимал, что сам по себе он не интересует Аллу, и если бы не эти листы чертежей, она ни минуты не стояла бы рядом.

Он сжал зубы, чтобы согнать с лица выражение умной значительности, выпрямился.

— Чертежи понятные, хорошие. Завтра начну делать, материал и детали кое-какие я подобрал. А если что придется изменить — ну там диаметр отверстия какого-нибудь или резьбу, потому что делать-то все придется из подручных всяких железяк, — то я зайду к вам. А сегодня вот отпросился пораньше. Ребята из гаража, где раньше работал, новую машину будут прокатывать. Я делать ее начинал, так что посмотреть охота. — Яковлев и сам не знал, почему пустился в объяснения, он словно бы оправдывался за то, что не начинает работу над подвеской сию минуту.

— Машина серийная? — спросила Алла.

— Нет, гоночная, тысяча двести кубов… Движок интересный, если только выдержит все заезды. — Он так и стоял перед ней в рубашке навыпуск.

— Это на кольце будет? — Она сделала шаг вперед.

— Да, вот через полтора часа. — Яковлев взглянул на часы.

— Гриша, возьмите меня с собой, пожалуйста! Я еще никогда не видела гонок и на кольце не была. — Лицо ее вдруг стало совсем детским.

— Поедем, — вырвалось у Яковлева, но он сейчас же пожалел об этом; представил себе эту девушку в ее светло-сером костюме и желтой блузе среди грубоватых и горластых шоферов и сжал губы. «Подумают, что специально похвалиться привез», — мелькнула досадливая мысль. Но отказаться от своего приглашения уже не мог.

Трамвай № 40 был переполнен студентами и сотрудниками окрестных НИИ, пассажиры эти давно притерлись друг к другу и толкотню и давку переносили с юмором.

Яковлева и Аллу плотно затиснули в угол задней площадки вагона — даже трудно было дышать. Но через несколько остановок, хотя в вагон и входили новые пассажиры, все как-то утряслись, разместились. Яковлев повернулся к Алле лицом и, упершись ладонями в оконные косяки возле ее плеч, как бы отгородил от тесноты.

— На Сердобольской многие выйдут, будет свободно, — сказал он.

Алла улыбнулась, чуть прикрыв глаза, и только тогда он вдруг понял, как близко ее лицо, — от этого пресеклось дыхание.

— Я первый год очень мучилась в этом трамвае, а теперь привыкла. Утром даже гимнастику заменяет. — Она все еще улыбалась.

— А я плохо переношу общественный транспорт, — ответил он и стал смотреть в окно — лишь бы не видеть ее лица в такой сковывающей близости.

— Неужели? Вот уж не думала, — удивленно сказала она.

— Да, у нас к общежитию автобус из гаража подавали утром, а вечером я поздно уходил, и в троллейбусах уже свободно было. А потом я привык на машине или пешком. До сих пор не знаю маршрутов городского транспорта, а на машине куда угодно привезу. — Он все смотрел в окно вагона на уже клонящийся к вечеру день, на осторожные маневры автомобилей на узком, покрытом диабазом проспекте. Так было спокойнее.

— А вы и сейчас там, в общежитии, живете? — спросила Алла.

— Ну а где же еще?

— Не выгоняют из-за того, что к нам перешли работать?

— Пока нет. До зимы, сказали, не тронут… А к этому времени Игорь Владимирович обещал, что дадут комнату. — Яковлев мельком взглянул Алле в лицо и снова отвернулся к окну. Почему-то ему было легко отвечать на ее вопросы, хотя обычно он не любил говорить о себе.

— Ну, если Владимиров обещал, то дадут. Новоселье не зажмете?

Яковлев повернулся, увидел ее лукавую улыбку, сам заулыбался и сказал:

— Только дали бы, а за этим дело не станет.

И тут отпустила его скованность. Он уже без напряжения смотрел ей в лицо, которое было совсем близко. И говорил свободно и откровенно, будто знал Аллу давным-давно.

Человек, с детства принужденный жить в общежитиях, почти никогда не остается наедине с самим собой, он привыкает постоянно находиться на людях, но внутренняя потребность хоть иногда побыть одному не исчезает от этого. Безотчетно, незаметно для себя, человек приучается распределять свои чувства и мысли, существовать как бы в двух измерениях. Он разговаривает с соседями по комнате, играет в шахматы или смотрит телевизор вместе со всеми, но в то же время часть его существа живет отъединенно. И странно, что это не превращает такого человека в рассеянного, погруженного в себя чудака, а, наоборот, обостряет наблюдательность, приучает улавливать самые тонкие оттенки настроения окружающих людей.

И в тесноте вихляющего по улицам Выборгской стороны трамвайного вагона Яковлеву вдруг стало ясно, что эта красивая девушка уже поняла, уже «прочитала» его чувства к ней и сама каким-то образом дала понять ему, Яковлеву, что чувства эти нашли отклик. И легко рассказывалось о жизни в общежитиях, об истории знакомства с Владимировым. Но в то же время Григорий понимал, что сами эти чувства никак не должны проявиться пока. Может быть, только пока… А может быть, и никогда, — этого он не знал. Просто, глядя друг другу в глаза, они заключили безмолвный договор хранить этот секрет.

На Большой Зелениной они пересели на тридцать четвертый маршрут. Вагон попался новый, бесшумный, пассажиров было мало, Алла и Яковлев сели у окна друг против друга.

Яковлев уже без всякого смущения смотрел Алле в лицо, следил за сменой выражений, любовался ее улыбкой.

Когда они шли от трамвайного кольца к стадиону, Алла неожиданно взяла его под руку.

— А то мне не угнаться за вами, — тихо сказала она.

Яковлев промолчал, лишь замедлил шаг.

Небо впереди горело оранжевыми и багровыми полосами, веером расходившимися из-за холма стадиона. Он повел Аллу по широкой лестнице главного входа вверх на галерею, сильнее прижал локтем ее руку и сказал:

— Пойдемте быстрее, я вам покажу что-то.

Она прибавила шаг.

На галерее, обрамленной балюстрадой, Яковлев пошел еще быстрее. Он хотел дойти до того места, откуда откроется залив. Алла еле поспевала за ним, дробно стуча каблуками.

Наконец показался залив. Яковлев подвел ее к самой балюстраде и молча повел рукой, указывая вперед.

Солнце еще высоко стояло над горизонтом, но большое густое облако закрывало весь диск, и он только угадывался по розовому свечению, а из-за верхнего и нижнего краев этого розовеющего облака веером выплескивались оранжевые и багровые полосы света. Они неподвижно стояли в небе, а по краям горизонт был прозрачно-желтым; мелкая зыбь залива переливалась красными и бурыми бликами; застыла в неподвижности листва деревьев, и все вокруг было до краев налито тишиной.

Яковлев отступил назад, чтобы оставить девушку наедине с этим светом и заливом.

Они долго стояли так, пока снизу не донеслись шумы моторов.

— Ребята приехали, — тихо сказал Яковлев.

Алла повернулась к нему.

— Гриша, спасибо. Я никогда не видела такого, — глаза ее были влажными и блестели.

— Мы еще закат увидим, тоже здорово. Через час, наверное, — сказал Яковлев.

Они медленно прошли по галерее и спустились вниз по склону холма боковой лестницей. Тут, где обычно во время соревнований стартовали гонщики, уже постреливал мотором приземистый гоночный автомобиль. Удлиненный обтекаемый кузов желтого цвета казался особенно ярким на матово-сером фоне асфальта. Возле автомобиля стояли несколько человек. Их лица в предзакатном свете отливали светлой медью.

Яковлев на шаг опередил Аллу, сказал громко:

— Привет, мастера!