Испытания

Владимиров посмотрел на стоявшее боком к столу кресло. Оно будто хранило позу Яковлева — чуть подавшийся вперед корпус, упрямый, бодливый наклон головы, неказистый профиль с коротким носом-бульбой и поджатые губы, — будто Григорий сидит не в кресле, а за рулем в кабине гоночного автомобиля. И его слова, отрывистые, жесткие и холодные. Вот именно этот холод обидел Игоря Владимировича, — слова эти вырвались не в запальчивости, а были продуманы, продуманы уже давно… Его ученик, которого Игорь Владимирович опекал почти десять лет, поставил на ноги, теперь угрожал ему: «Вы сами предложили тогда провести исследования по особо малому автомобилю. Вы говорили, что это очень нужно и своевременно. Мы благодарны вам за поддержку и помощь. Но мы делали все это не для того, чтобы еще несколько папок пылилось на полках. И вот, когда уже есть разработка, вы говорите, что надо подождать, что еще не созрел момент… Мы сделали эту работу и не можем равнодушно смотреть, как ее хоронят. — Григорий примолк, губы затвердели прямой жесткой чертой, и добавил, не понижая голоса: — И не будем равнодушно смотреть».

Игорь Владимирович встал из-за стола, принялся ходить вдоль стеклянной стены кабинета, занавешенной кремовой тканью.

«Угрожал», — снова с обидой подумал он, и теперь уже обидными показались и примирительные слова жены. «Ну, это не постановка вопроса, — вмешалась тогда Алла. — Думаю, что Григорий здесь не прав. Никто не собирается никого хоронить. Речь идет о том, чтобы найти какую-то возможность развернуть работу уже на другом уровне. Ну, легально, что ли».

Игорь Владимирович расхаживал вдоль стеклянной стены своего кабинета, чувствовал обиду и недовольство собой, потому что в словах Григория Яковлева была доля правды, но только доля. И он, Владимиров, мог бы найти возражения, но не захотел. Не захотел, потому что сам не верил в них до конца. И он ответил им так, как обычно отвечал почти весь последний год: «Нужно выждать. Дело тут в тактике. Можно выиграть заезд, но проиграть гонку, а это никого не устраивает».

Со двора вдруг донесся рев мощного двигателя, звонкие хлопки в его выпускном коллекторе от переобогащенной смеси. Какое-то стекло в стене кабинета отозвалось короткой вибрацией, и сразу же назойливо забормотал зуммер селектора. Игорь Владимирович посмотрел на часы. Тридцать минут, отведенных для приема сотрудников по личным вопросам, истекли. Зуммер ворчливо напоминал, что предстоит напряженный день.

— Слушаю, — негромко ответил Игорь Владимирович в микрофон, снова садясь за письменный стол. Минуту, разговаривая по селектору с заведующим одной из лабораторий — нудным старым профессором, — Владимиров еще думал о Григории, чувствовал обиду за недоверие, но потом его уже захлестнули заботы, текущие дела, телефонные разговоры. Сверстывался тематический план института на будущий год. И еще на сегодня было назначено совещание дирекции: дважды в неделю Игорь Владимирович обсуждал со своими заместителями накопившиеся вопросы.

2

Линолеум коридора, набранный из светло-серых квадратных шашек, отливал зеленью под светом люминесцентных ламп. Они шли мимо дверей бухгалтерии и экономического отдела, мимо снабженцев и отдела технической информации, мимо сметчиков и плановиков. И Яковлев подумал, что на этом, как ему казалось, не главном для института этаже чище и уютнее, чем на тех, где разместились основные лаборатории, мастерская художников-конструкторов, испытательные стенды, приборы, кульманы — все то, что, собственно, и было автомобильным проектно-исследовательским институтом, вторым в отрасли. И это несоответствие управленческого уюта голым и шумным коридорам лабораторных этажей казалось Яковлеву нелепым. Угрюмое раздражение разбирало его. События утратили связь и смысл.

Четко стучали впереди каблуки Аллы. Выйдя из кабинета директора, Григорий и Алла не обменялись и словом.

«Зря я связался со всем этим. Зря пришел сюда», — раздраженно думал Яковлев.

Возле дверей лифта Алла остановилась. Пока Яковлев подошел, пластиковые двери лифтной шахты бесшумно раздвинулись. Алла вошла первой.

— Ты куда? — Она повернулась к нему лицом и положила палец на кнопку.

— Мне надо к художникам, — Яковлев вошел, прижался спиной к боковой стенке просторной кабины. В молчании слушали тихий шорох спускающегося лифта. Было светло от фисташкового блестящего пластика. Алла стояла вполоборота, и он исподлобья смотрел на нее.

На лице под высокими скулами смуглели легкие тени, розовые полуоткрытые губы казались влажными. Яковлев почувствовал смущение и стал рассматривать филигранную побрякушку черненого серебра на тонкой цепочке: побрякушка лежала на четко обрисованной тонким джемпером груди почти горизонтально, серебристо-серая нить цепочки пересекала овальную коричневую родинку на шее. Он смутился еще больше, но не мог оторвать глаз от этой родинки. Алла повернула голову и в упор посмотрела на него.

— Ну, чего ты набычился? — спросила она насмешливо, но глаза остались серьезны.

Кабина лифта остановилась с легким толчком, двери раздвинулись. Он промолчал. В коридоре Алла спросила не глядя:

— Ты к художникам надолго?

— Да вот, хочу позондировать почву… Может быть, Жорес возьмется… — неуверенно ответил Яковлев.

— Он же — болтун, твой Жорес-Прогресс. Растреплет по всему институту. — Алла пошла вперед. — Что за спешка?

— Мне нужны внешние виды, хотя бы приблизительные. А кто это будет делать задаром? — Яковлев шел позади, глядел на ее талию, перетянутую широким поясом замшевой юбки, — смущение не проходило.

Алла резко остановилась, — он чуть не столкнулся с ней, — повернулась, глаза зло прищурены.

— Ты что, собрался кому-то показывать?

— Не знаю пока, — Яковлев отвел глаза. — Но мне нужен хоть эскиз, хоть картинка какая-то… Графики наши и вся цифирь — это только для нас машина.

По коридору шли люди, обходили их, Алла с кем-то здоровалась, а он упорно глядел в пол.

— Слушай, Гриша, зайдем сначала к нам, успеешь к своему Жоресу. Надо это все-таки обсудить спокойно. — Голос ее стал ровным, даже вкрадчивым. — Да и механики все уже пришли, а мы еще не появлялись.

Яковлев вздохнул, поднял на мгновение глаза, снова опустил их и кивнул.

Корпус, где располагались лаборатории с крупными стендами и тяжелым оборудованием, соединялся с главным зданием института застекленным переходом. Здесь было много вьющейся зелени, стояли аквариумы с рыбками и ярко светило солнце. Алла задержалась у аквариума с красными вуалехвостами, постучала пальцем по стеклу. Яковлев прошел мимо, только в конце перехода оглянулся. Она, наклонившись к аквариумной стенке, улыбалась. Яковлев снова почувствовал смущение и ускорил шаг.

Он уже разговаривал со слесарями и электромехаником, крепившими на предназначенном для испытаний шасси бесконтактные индуктивные датчики нагрузок, когда Алла вошла в лабораторию. За стеной на стенде заревел двигатель, и поэтому она только кивнула всем.

— Алла Кирилловна, у нас осциллограф скис, а мы сегодня эту телегу хотели прокатить, — громко сказал электромеханик, подбросил отвертку на ладони и ловко поймал ее снова за ручку.

— Совсем? — голоса Аллы не было слышно, но Яковлев понял вопрос по движению губ.

— Только погоду показывает, — прокричал электромеханик и снова подбросил и поймал отвертку.

Слесари оставили работу, выпрямились и тоже смотрели на Синцову. Двигатель за стеной смолк.

Окна лаборатории были высоко под потолком, и солнце входило четырьмя длинными световыми столбами, в которых подрагивали пылинки. На гладком бетонном полу столбы сливались, окрашивая желтизной шасси, сложенные высокой стопой колеса, роликовый стенд, приборные щиты и часть беленой стены. Яковлев смотрел, как желтые блики играют на лице Аллы, и молчал.

— Ладно, оснащайте. Попросим у двигателистов, — сказала она. За стеной послышались хлопки, потом двигатель стал набирать обороты и снова заревел, громко и басово. Яковлев пошел вслед за Аллой к винтовой металлической лестнице в углу лаборатории. Она подождала, положив руку на блестящие латунные перила. Яковлев начал подниматься первым.

В кабинете у Аллы было сравнительно тихо, но очень жарко, потому что окна и большая стеклянная дверь на длинный балкон были раскрыты. Алла достала из стенного шкафа синий халат. Яковлев отвернулся. В раскрытую балконную дверь ему был виден край испытательного полигона, часть скоростного кольца из темно-серого бетона от солнечного света казалась мокрой, особенно на приподнятом радиусе виража. Над имитацией болотистой грунтовки дрожало лиловое марево испарений, поблескивали красноватые петли грейдерного шоссе, и везде, насколько хватал глаз, видны были пересечения разных дорог, уклоны, ухабы, «гребенки» — больше сотни километров разных дорог и бездорожья, начинавшихся и кончавшихся у ворот испытательных лабораторий. Полигон был предметом гордости всего института — самый новый, самый большой, самый лучший в стране. Строительство его тянулось еще три года после сдачи институтских корпусов. Сейчас, утром, полигон был пуст и поэтому выглядел особенно грандиозным.

Яковлев представил себе свист ветра, обтекающего машину, пение резины, плавный крен автомобиля на вираже и упругое сопротивление рулевого колеса в ладонях, и ему так захотелось сейчас промчаться по этому блестящему, словно мокрому от солнца бетону, что даже пресеклось дыхание. Он вытащил из кармана платок, утер повлажневшее от солнца лицо.

— Гриша…

Он повернулся. Алла стояла посредине комнаты, руки — в карманах халата. В светло-синем она казалась еще моложе.

— Объясни мне, пожалуйста, что ты задумал? Зачем тебе этот Жорес-Прогресс? — Она подошла ближе.

— Пока ничего конкретного. Но сидеть и ждать у моря погоды не буду. Я на эти игры угробил пять лет, — он старался не выказать раздражения, которое не проходило после разговора в директорском кабинете.

— Ты один годы гробил? И это только твои игры? Только твоя работа?

— Нет, не один, но вы можете или согласны ждать еще до второго пришествия, я — нет. Мне уже обрыдло заниматься никчемушной писаниной. Мы скоро всю бумагу в стране изведем. А люди автомобили строят…

Он — уже не в силах сдержать раздражение — осекся и стал шарить по карманам, ища сигареты.

— Ты еще пять или десять лет, а может, и до старости будешь писать бумажки, если не перестанешь пороть горячку. Перед тобой есть пример — Игорь. — Алла отвернулась, стала смотреть через балконную дверь на полигон.

— А я не хочу, как твой Игорь! Я лучше на завод пойду, в цех!

Двигатель вдруг смолк, и последние слова Яковлева прозвучали очень громко.

Алла резко повернулась, и Яковлев увидал ее запылавшее лицо, заблестевшие сузившиеся глаза и испугался, что она сейчас даст ему пощечину.

— Ты… ты его не трогай… Сначала дорасти. Он дал тебе все, все! А ты только брал, брал, все, вплоть… — Она опустила голову и пошла к столу.

Давила пронизанная солнцем, необычная в машинном корпусе тишина. Алла сидела за столом, уронив лицо на руки. Короткая прядь кофейного цвета выбилась из пышной прически, завилась над виском крупным кольцом и чуть подрагивала. Он понял, что Алла плачет, подошел, положил руку на тонкое плечо, почувствовал его бьющееся тепло, наклонился и сказал:

— Алла, ну погоди, — и тут почувствовал прозрачный и чистый запах ее духов, и сразу свело какие-то мышцы на шее, стало трудно дышать, он еще раз хрипло, задышливо повторил ее имя и сильнее сжал тонкое подрагивающее плечо…

Это случилось сразу, как только он увидел ее. Во всяком случае, так Яковлеву казалось потом…

Начало лета после дождливой холодной весны выдалось ясным и мягким. Парк института весь был наполнен нагретым острым ароматом молодой, еще клейкой тополиной листвы, и всех тянуло на воздух. В обеденный перерыв он сидел на скамейке, расстегнув спецовку, руки отдыхали на коленях. Рядом с ним сидел аспирант, уговаривал вне очереди испытать карбюратор на стенде лаборатории. Яковлев, почти не слушая, время от времени кивал головой и, полуприкрыв глаза, подставлял лицо чуть ощутимому дуновению ветра. И тут до него дошел прозрачный и чистый запах духов, этот запах — легкий, едва уловимый — не смешивался с горячим острым ароматом молодой тополиной листвы. Яковлев выпрямил спину и взглянул вдоль аллеи.

Девушка шла быстро, слегка помахивая рукой с небольшим портфелем. Они встретились взглядами, и Яковлев сразу потупился, а когда поднял глаза, девушка уже прошла мимо. Он даже не успел запомнить лица, только понял, что оно очень красиво. И еще секунду ему казалось, что в аллее стоит прозрачный и чистый запах ее духов.

— Синцова Алла, с нашего факультета, четвертый курс. Как, ничего? — сказал аспирант самодовольным голосом.

Яковлев не ответил, встал.

— Так как же с карбюратором, Григорий? — уже заискивающе и тревожно спросил аспирант.

— Завтра, — бросил Яковлев на ходу.

Он шел очень быстро, крупный песок дорожки похрустывал под каблуками. Рывком отворил дверь факультетского корпуса, бегло оглядел лица нескольких стоявших в вестибюле девушек. Ее не было. И Яковлев почувствовал такое уныние, что за весь остаток рабочего дня не произнес ни слова. Вечером он не поехал в общежитие, бесцельно бродил по городу и прислушивался к своим невнятным мыслям, которые удивляли его самого своей неожиданностью. До этого вечера он никогда не задумывался о своей жизни.

Судьба складывалась так, что за него думали другие. Он воспринимал как должное, как данность, тусклый, но размеренный распорядок детдомовской жизни и скудноватое послевоенное довольствие. Яковлев в детстве и ранней юности никогда не задавал себе вопроса почему, его интересовал только вопрос как — устроена батарейка от карманного фонаря, как лучше начистить детдомовские ботинки, подбитые тяжелым и крохким кожимитом, как успеть занять место в конце длинного стола перед обедом, чтобы первая миска с самым густым супом досталась ему (воспитательница, стоя во главе стола, разливала суп из большой кастрюли, и миски передавали в конец); как быстрее приготовить скучные уроки и спуститься в детдомовскую мастерскую, где пахнет пылью и сосновыми опилками, где можно побыть одному, выстругивая рубанком ножки для табуретки или планки прикроватной тумбочки…

И когда после окончания семилетки ему сказали, что нужно идти в ремесленное, он не раздумывал, в его внутренней жизни не произошло перемен. Просто мышиное детдомовское пальто с куцым воротником из желтой цигейки сменила черная шинель, и появились новые как: как ровнее опилить кованую заготовку для слесарного молотка, как рубить зажатое в тисках листовое железо, глядя на режущую грань зубила, а не на его пятку; как разобраться в путанице промасленных шестерен в коробке скоростей ГАЗ-АА. Так и шла его жизнь, управляемая и осмысленная кем-то извне. Сердечной дружбы с товарищами не завязывалось, потому что Яковлев был молчалив и необщителен, но обид, которые обычно достаются в юношеских общежитиях молчаливым, он не испытал: его побаивались за силу и уважали за то, что справлялся с любой ручной работой быстрее и лучше других.

Он работал автослесарем в гараже, потом учился на курсах шоферов, возил грузы и людей, увлекся автогонками, но все это, включая даже его конструкторскую самодеятельность, было продиктовано лишь вопросом как. Даже книги он любил такие, в которых описывались конкретные события или машины. Когда же натыкался на самоанализ героев, становилось скучно, и он пропускал эти страницы.

На уговоры Владимирова перейти на работу в институтскую лабораторию он согласился почти сразу. Аргументы Владимирова были убедительны: в лаборатории вся работа связана с постройкой опытных машин; работая, можно учиться в институте, а путь обратно в гараж никогда не заказан. И Яковлев рассудил, что новая работа лучше, тем более, что Владимиров сулил со временем выхлопотать комнату. Получилось так, что и эта перемена в жизни Яковлева была задумана и устроена не им самим…

И вот, шагая по уже затихающим улицам Выборгской стороны, он впервые задумался о своей жизни. Он нес свои невнятные мысли сквозь пепельные сумерки, жавшиеся к серым фасадам домов и красным кирпичным стенам заводских корпусов в ожидании раннего рассвета. Яковлеву было двадцать четыре года, но томила его беспредметная, еще подростковая грусть. И, словно подросток, он почувствовал непонятные еще желания и притягательно-хмельное предвкушение грядущего: так началось душевное пробуждение, с опозданием на шесть-семь лет.

В тот вечер он почти не думал о девушке, прошедшей по аллее институтского парка, — она была лишь знаком той неведомой жизни, которую он вдруг почувствовал, — но лица встречных женщин на осветленных белой ночью набережных, застывшая в безветрии листва деревьев, воздетые к бледно-лиловому небу пролеты разведенных мостов — все вызывало в нем глухое волнение. Он прибрел в общежитие далеко за полночь и заснул каменным, словно похмельным сном, против обыкновения не слыша ни храпа соседей, ни тяжелого запаха телесной испарины.

Следующий рабочий день выдался суматошный. Кончался учебный год, и это сказывалось на работе мастерской и лаборатории. Аспиранты торопились завершить свои лабораторные работы перед разъездом на каникулы и осаждали Яковлева спешными заказами. А у него, как назло, все валилось из рук от какой-то дотоле незнакомой рассеянности; двигатель, только что установленный на обмерный стенд, упрямо не хотел заводиться. Яковлев трижды проверял зажигание, а молодая очкастая аспирантка ходила вокруг и давала глупые советы. Яковлев еле сдержался, чтобы не послать ее по шоферской привычке подальше. И тут, как спасение, прогнусавил телефонный звонок с кафедры. По вытянувшемуся от почтительности лицу аспирантки Яковлев понял, что говорит Владимиров. Аспирантка положила трубку, вздохнула, и с ее лица исчезла почтительность.

— Вас вызывает завкафедрой, — сказала она и собрала в папку бумажки с расчетами.

Яковлев хмуро кивнул и стал отмывать руки в керосине.

По широкой старинной лестнице он поднимался намеренно медленно, чтобы хоть как-то освободиться от этой суматошливой замороченности, которая кружила весь день. Был перерыв между лекциями, вверх и вниз сновали студенты, курили, стоя у окон на лестничных площадках, девичьи лица попадались на этом факультете редко, да и были почти все малопривлекательны. Яковлев прошел в конец коридора третьего этажа, толкнул высокую дверь с забеленными стеклами.

В просторной комнате, заставленной обшарпанными письменными столами и дубовыми стеллажами с пыльными папками проектов, сидел в одиночестве пожилой доцент. Он устало поздоровался и снова зашелестел бумагами и синьками на своем столе. Яковлев пересек комнату и постучал в дверь кабинета завкафедрой, открыл ее и застыл на пороге.

Прямо против двери в кресле с высокой прямой спинкой сидела давешняя девушка и внимательно, строго смотрела ему в лицо. И снова он почуял прозрачный и чистый запах ее духов — будто бы так пахли после дождя озерные отмели, заросшие камышами, или вчерашняя белая ночь в очищенном балтийским ветром засыпающем городе.

Он стоял на пороге светлого квадратного кабинета заведующего кафедрой, испытывая стеснение и в то же время будто видя себя со стороны — взъерошенного, хмурого, в серой мешковатой спецовке, с темными пахнущими керосином руками. Яковлев почувствовал острое раздражение от ее внимательного взгляда, от своего вида — вообще от всего этого рассеянного, суматошного и пустого дня.

— Зачем звали? — намеренно резко и грубо, инстинктивно входя в роль, соответствующую внешности, спросил он.

— Проходите, садитесь, Григорий Иванович, — подчеркнуто вежливо ответил Владимиров и расправил ладонью чертеж на письменном столе. Яковлев с каким-то злорадством отметил, что правая бровь Игоря Владимировича удивленно поднялась от его грубого вопроса. Он прихлопнул дверь и сел тут же, на стул возле стены.

— Нет, сюда, пожалуйста, — сказал Владимиров и подмигнул ему заговорщицки и ободряюще.

Яковлев молча встал, подошел и сел в кресло у стола, кинул взгляд исподлобья на девушку, сидевшую прямо напротив, и, поразившись ярко-густой синеве ее глаз, сразу же потупился.

— Вы не знакомы? Алла Синцова — наша студентка, — в голосе Владимирова слышались насмешливые нотки. Яковлев почувствовал, как горячеют скулы, и кивнул, не поднимая глаз.

— Вот взгляните, Гриша, какую Алла предлагает подвеску передних колес. Может, построим, опробуем, а если пойдет, то испытаем на осенних гонках. — Владимиров пошуршал хрусткой бумагой чертежа, пододвинул его к краю стола.

Яковлев положил локоть на дубовую столешницу, другой рукой подтянул чертеж поближе, пробежал взглядом сразу весь лист. Ничего особенного в этой конструкции не было: обычные качающиеся рычаги, спиральная пружина с телескопическим амортизатором. Он чувствовал на себе выжидательные взгляды Владимирова и этой студентки. Это настораживало, заставляло детальнее вникать в чертеж.

«Вот в чем соль — нет шкворней! — подумал он, заметив необычное сочленение верхнего рычага с поворотной цапфой. — Шаровая опора!»

— Ну, можно это сделать в нашей мастерской? — нетерпеливо спросил Владимиров.

Яковлев медлил с ответом, раздумывая, что дает это усовершенствование. Он уже читал где-то о таких сочленениях, и то, что здесь есть некоторый выигрыш в весе, было ясно сразу. Жесткости тоже должно было хватить, но вот надежность этой опоры вызывала сомнения, особенно при кустарном изготовлении в мастерских.

— Сделать-то можно, — медленно, еще раздумывая, ответил он. — А вот будет ли она стоять — это вопрос.

— Запас прочности рассчитан, — сказала Алла.

Яковлев на миг поднял глаза от чертежа, увидел, что ее лицо зарделось и от этого стало еще красивее, и снова опустил взгляд, почувствовав какой-то странный стыд, будто он подглядывал исподтишка за этой девушкой.

— Я в расчетах не понимаю. Хватит, наверное, прочности, раз вы говорите… — Он почувствовал на себе иронический взгляд Владимирова и умолк, с досадой подумав: «Чего я выкобениваюсь?»

— Так что же вас смущает, Григорий Иванович? — интонация Владимирова была мягкой, вкрадчивой.

Яковлев рассеянно оглядел кабинет — кульман с закнопленным бумагой чертежом, книжный шкаф с толстыми стеклами в дверцах, за которыми чернели пузатые тома «Справочника инженера» Хютте, красные и желтые, блестящие под солнцем модели гоночных машин на узком приставном столике, потом посмотрел на Владимирова, заметил странный блеск в его темных глазах и сдержанную улыбку на узком худощавом лице, и внезапно Яковлева осенило: «Он и она!» От этой мысли даже бросило в жар и сбилось дыхание, но рассеянность прошла. Он сжал губы, потом глубоко вздохнул и, стараясь, чтобы голос звучал ровно, заговорил:

— Тут сферическая поверхность должна быть очень чистая — четыре угла, минимум, да еще износоустойчивая, а как я это на одном токарном станке сделаю? — он вопросительно посмотрел на Аллу. — Допустим, можно это как-нибудь выгладить, шаблон сделать, если шаровой, чтобы точность выдержать, но все равно материала такого нет, а наша цементация не поможет — только на полкилометра и хватит этих опор… И сухарики эти полукруглые сделать — тоже задача, — он отодвинул от себя чертеж.

— Да, — после паузы сказал Владимиров, — пожалуй, верно — не сделать, а заказывать где-нибудь… — Он вздохнул, повернул к себе чертеж и, всматриваясь в него, закончил: — Это год пройдет, и не возьмется никакой завод десяток деталей делать.

Яковлев смотрел на Аллу, видел ее огорченное лицо и томился, что ничем не может помочь этой девушке, а где-то в темном уголке сознания уже шевелилось стыдное понимание, что хочет не только помочь, но и доказать свое умение и, может быть, превосходство: вот вроде бы нельзя сделать, и Владимиров признал это, а он, Григорий, все-таки может. Но он ничего не мог — эта штуковина, такая простая на вид, требовала специальной обработки, особой стали, а он, Яковлев, был понимающим слесарем и не мог обещать невыполнимое. И, чтобы хоть как-то утешить эту девушку, он сказал:

— Остальное-то сделаем, рычаги отковать можно, пружины найду подходящие, и амортизаторов пара у меня есть от «Явы» — как раз подойдут, а вот шарниры…

Он не договорил, потому что слово «шарниры» прозвучало для него самого как-то по-новому и снова вызвало давешнюю рассеянность. Он даже не обратил внимания на то, что Владимиров назвал ее Аллочкой: «Ну зачем вам, Аллочка, как курсовой проект»… Яковлев стал рассеянно прислушиваться к этому слову «шарнир», которое еще звучало в сознании и чем-то беспокоило.

Яковлев смотрел на тонкое печальное лицо девушки, сидевшей в кресле напротив, и в то же время видел себя — грязного, пропахшего соляром, копошащегося в ремонтной яме под отдающим гарью брюхом тяжелого самосвала…

— Есть каталог частей МАЗа? — вдруг резко спросил он у Владимирова и встал.

— Есть, — Владимиров машинально бросил взгляд на книжный шкаф. — Но…

Яковлев не дослушал, шагнул к шкафу, широким, размашистым движением распахнул обе створки дверей, почти не глядя нашел рукой альбом большого формата с черным корешком, уверенно раскрыл его, сказал коротко:

— Вот! — И, подойдя к столу, положив раскрытый альбом перед Владимировым, указал пальцем. Сейчас он чувствовал себя ловким и ладным, и наплевать было на то, что в порах кожи рук черная грязь, что от серой мешковатой спецовки разит керосином. Сейчас он, Яковлев, нравился сам себе и верил, что нравится девушке.

Владимиров, недоуменно подняв бровь, смотрел на чертеж, потом нагнулся ниже, сузил глаза. Тишина была отчетливой и веской.

— Гриша, это гениально! — Владимиров резко поднял голову, посмотрел на Яковлева каким-то странным взглядом и сразу же повернулся к девушке. — Вот, Аллочка, посмотрите! Григорий Иванович нашел аналог. Я же знал, что он обязательно что-нибудь придумает. Шарнир рулевой тяги МАЗ-200 — великолепно! То, что надо, и диаметр почти совпадает.